При дворе Медичи

Лоренцо не дал Лукреции времени выразить удивление и высказать упреки, которые прочел в выражении ее лица. Упав на колени, он покрыл безумными поцелуями ее руки.

– Прости, Лукреция, – шептал он, – я знаю, что ты хочешь мне сказать, знаю, что заслуживаю сурового порицания от тебя, чистого ангела, покой которого я еще раз нарушаю. Но я не мог иначе, я должен был видеть тебя еще раз!

Лукреция положила руку на его горячий лоб и тихо напомнила:

– Сегодня день твоей свадьбы, Лоренцо. Неужели в такой день ты настолько не можешь владеть собой? Ты оскорбляешь жену, оставляя ее в одиночестве.

– Она танцует с Гульельмо, Франческо и другими, – ответил он, – и не заметит моего отсутствия. Я слышал, что ты больна, и тебя не было среди остальных девушек. Беспокойство о тебе мучило меня, поэтому я и пришел.

– Я не больна, – сказала Лукреция дрогнувшим голосом, – по крайней мере, в том смысле, в каком ты это понимаешь. Легкое нездоровье было счастливым предлогом не присутствовать на твоей свадьбе. Я искренне желаю тебе счастья, но я недостаточно сильна, чтобы быть его свидетельницей.

– Свидетельницей счастья, Лукреция?! – повторил он с горечью. – Счастья? Ты употребляешь слово, в которое сама не веришь. Мне кажется, я никогда не был так несчастлив, как сегодня.

– А между тем говорят, что твоя жена прелестная на вид и богато одаренная нравственными качествами, – заметила Лукреция.

– Весьма возможно, что она нравится другим и превосходит меня в добродетелях, – ответил Лоренцо, – но я избрал ее не добровольно, меня принудили. Я не могу ценить ее, как она того, может быть, заслуживает.

– Ты научишься, мой Лоренцо… Да, в последний раз я могу тебя так назвать – мой Лоренцо, – нежно сказала она. – Твое сердце слишком благородно, чтобы ты позволил ей почувствовать вину за то, в чем она не виновата. Твоя жена ведь повинуется, подобно тебе, воле родителей. И если мы должны покориться неизбежной судьбе, разлучающей нас, то наш долг смиренно преклониться перед волею Божией и не обращать нашего несчастья во зло другим. Мы не должны больше видеться, дорогой мой: еще раз прошу тебя об этом… ради меня и ради тебя самого. Ты не заронишь в душу молодой жены недоверие, которое неизбежно зародится в ней, если она услышит, что мы любили друг друга и не имели сил расстаться. Подумай о том, что она имеет теперь право требовать то, что ты так неохотно намерен дать ей. И подумай также, что мы можем найти еще счастье в исполнении долга.

– Ты можешь это, Лукреция, потому ты – святая. Я же не в силах!

– И ты сможешь, Лоренцо, не сомневайся в этом, так как, кроме этого одного, тебя ожидает высокий и прекрасный удел. Тебя поставил Господь на такое место, где на тебя устремлены тысячи глаз, ожидая, что ты не с меньшею честью будешь продолжать дело, начатое твоими предшественниками. Ты имеешь перед ними то преимущество, что тебе без труда и борьбы досталось блестящее наследство. Неужели ты будешь изнывать от собственного ничтожного горя, когда в твоих руках находится судьба стольких других людей, будешь негодовать на Провидение, отказавшее тебе в одном горячем желании, может быть, чтобы испытать тебя в невзгодах?

Лоренцо молчал несколько секунд, спрятав лицо в складках ее платья.

– Ты говоришь обо мне, Лукреция, только обо мне, – сказал он, наконец. – Неужели ты полагаешь, что среди своих страданий я не думаю о тебе, не помню, что мое послушание родительской воле лишило тебя счастья? И неужели ты так мало любишь меня, если равнодушно уступаешь? Неужели нет в тебе ничего, кроме чувства долга? Неужели нет в твоем сердце места сожалению о том, что ты теряешь меня?

Необыкновенным, почти неземным блеском светились глаза Лукреции, когда она наклонилась к Лоренцо.

– Нет, мой Лоренцо, не сомневайся в моей любви. Но дороже собственного спокойствия для меня твое, на котором основывается твое будущее счастье. Поэтому с тех пор, как я узнала о твоей помолвке, я старалась не делать твою жертву еще тяжелее из-за беспокойства о моей судьбе. Может, Господь сжалится и я проживу недолго, но я бы не хотела умереть, не убедившись, что я имела право гордиться тобой так, как я горжусь с первой минуты нашей несчастной любви.

Лоренцо взглянул на нее с благоговением, как смотрят на лик святой; говорить он не мог.

– Ты не доставишь мне еще большего горя, не заставишь разочароваться в тебе? – спросила она, улыбаясь сквозь слезы. – Ты будешь, как давно предчувствует мое сердце, лучшим из всех, кто жил когда-либо для твоего народа?

Лоренцо прошептал чуть слышно:

– Я постараюсь… ради тебя.

Лукреция осторожно отняла у него свои руки.

– Так иди к ней, Лоренцо, чтобы ни одна тень не омрачила ей этого радостного дня.

Лоренцо отпрянул, будучи не в силах тотчас не повиноваться приказанию любимой. Его охватило страстное желание в последний раз прикоснуться к ее чистым устам, но он не решался ни попросить ее об этом, ни доставить себе это удовольствие без ее разрешения.

Девушка заметила его душевную борьбу, но она знала, что ее власть над ним сильнее искушения, которому он готов был поддаться.

– Иди, дорогой мой, – ласково повторила она еще раз, – не заставляй нас с угрызениями совести вспоминать об этом часе.

Он ушел, не повернув головы, не посмотрев на Лукрецию в последний раз. Среди веселья и пира ни до кого не дошло известие о том, что одна из вернувшихся служанок Донати нашла свою молодую госпожу на полу без чувств, с каплями крови у рта, с кровавыми пятнами на белом покрывале, окутывавшем ее шею и грудь.

* * *

Между тем Кларисса Орсини танцевала среди приглашенных на свадьбу гостей с мужем Бьянки Медичи, Гульельмо Пацци. Но в то время, как она слушала комплименты нового родственника, не перестававшего восхищаться ее красотой и привлекательностью, глаза ее блуждали в толпе. Неужели Лоренцо не подойдет к ней? Она нигде не видела его среди гостей.

– Вы ищете вашего супруга, прекрасная невестка[19]? – сказал наконец Гульельмо, заметив ее рассеянность. – Я тоже давно не вижу его. Лоренцо невнимательный влюбленный, не умеющий ценить то, что ему досталось в вас.

– Мы с Лоренцо только несколько часов тому назад увиделись в первый раз, так как прошлогодней встречи, о которой мне говорят, я не помню, – ответила Кларисса оправдывающимся тоном. – Вы называете его влюбленным; он не может быть им, так как он еще не знает меня.

– Возможно ли, чтобы он не полюбил вас с первой минуты, как увидел? – возразил Гульельмо с недоумением. – Я сам был поражен, когда имел счастье быть вам представленным.

– Вы думаете, что я понравилась Лоренцо? – наивно спросила Кларисса. – Я бы так хотела, потому что мой долг – любить и уважать того, чьею женой я стала, и я была бы рада, если б он отвечал мне тем же.

– Вы высокого мнения о долге, возложенном на вас; но я не знаю, как смотрит на него Лоренцо. Впрочем, в нашей стране таков обычай и мы должны подчиняться тому, что от нас требуют.

– Мне говорили, что родители, устраивающие нашу судьбу, могут выбрать только лучшее для нас, – задумчиво произнесла Кларисса. – Я с этим убеждением приехала сюда и радовалась, когда мать объявила, что я невеста Лоренцо Медичи.

– А с тех пор, как вы приехали сюда, ваше настроение изменилось? – спросил Гульельмо. – Вас приняли не так, как вы надеялись и вправе были ожидать?

– Вы видели сегодня утром, что здесь не пожалели денег, чтобы принять меня достойно положению моих родителей, – ответила Кларисса, – мой отец Пьетро и мать Лукреция были милостивы и добры ко мне, так же как и сестры, и юный Джулиано, только Лоренцо…

– Только он? – спросил Гульельмо, когда она остановилась. – Неужели он был недостаточно внимателен или добр?

– Нет, не то, – нерешительно ответила она, – я думала только, что он не меньше моего будет радоваться, что мы наконец вместе.

Гульельмо почувствовал жалость в молодой женщине, так плохо умевшей скрыть разочарование, причиненное ей холодным обращением мужа.

– Надо потерпеть, донна Кларисса, – спокойно сказал он, – и дать Лоренцо время освоиться со своим новым положением. Он ценит и уважает вас. Он знает также, чем обязан вашему высокому роду, и никогда не позволит себе невнимания относительно вас. Но, как вы сами сказали, вы были еще и теперь совсем чужая для него. Скоро вы сделаетесь его любимой подругой и потому не сердитесь, если он встретил вас не так, как вы ожидали. Смотрите, вон он идет, чтобы прогнать меня с моего места, где я охотно просидел бы еще долго-долго.

Лоренцо, действительно, направлялся к жене. Кларисса заметила, что лоб его был нахмурен, а лицо мрачно; мучительная тоска начала овладевать ею. Что огорчало мужа в такой день, когда он должен был бы радоваться?

– Наконец-то, Лоренцо, – крикнул Гульельмо приблизившемуся родственнику, – ты возвращаешься туда, где должен был бы безотлучно находиться! Твоя прелестная супруга беспокоилась из-за твоего долгого отсутствия.

Молодой супруг поцеловал руку Клариссы, не обращая внимания на слова Гульельмо: он был слишком горд, чтобы оправдывать свою отлучку, но понимал, что должен чем-нибудь объяснить ее.

– У меня был разговор, которого я не мог отложить, – холодно ответил Лоренцо, – и надеюсь, Кларисса, что ваш новый родственник сумел сократить то время, которое вы провели в ожидании меня.

– Мне все-таки недоставало вас, – робко заметила она.

– Зато я не отойду от вас весь остальной вечер, – сказал Лоренцо немного сердечнее, чем прежде.

Его слова опять вызвали радостный румянец на лице Клариссы. Если бы Лоренцо взглянул в эту минуту на нее, он должен был бы сознаться, что она необыкновенно мила. Но он не замечал ее; его глаза рассеянно блуждали по разряженной толпе, тогда как в мыслях вставал единственный образ, с бледным ангельским личиком, обрамленным золотистыми волосами, не имевший ничего общего с цветущей женщиной, с которой отныне связывал его долг. Но в этот день не один Лоренцо предавался грустным думам среди всеобщего веселья. В нише, увешанной цветными коврами, немного в стороне от других, стояли Валерия Пацци и Ферранте Саграмора. Неаполитанский дворянин давно уже сделался, как желала Валерия, своим человеком в окружавшем его обществе. Несмотря на его задумчивость и серьезность, молодежь находила его приятным товарищем, а сам он старался быть менее сдержанным, чтобы чаще получать приглашения в дома, где мог встречать Валерию.

Мало-помалу в обществе привыкли видеть его безотлучным кавалером молодой девушки, за которой, все знали, он ухаживает. Даже от отца не укрылось, что сердце дочери тронуто поклонением, которое почти открыто выказывал ей Ферранте, и странно: молчаливый неаполитанец внушил, по-видимому, Якопо Пацци больше расположения, чем все остальные рыцари, добивавшиеся милости Валерии.

Сама Валерия после всех волнений и сомнений ощущала в сердце спокойствие, даже уверенность. Девушка знала, что любит его, как никогда не любила, и что единственная ее мечта – когда-нибудь принадлежать ему. В последние месяцы они часто виделись, но, несмотря на то что Ферранте ежеминутно выказывал свою возрастающую страсть, он ни разу не сказал ей о своей любви прямо.

«Отчего он не говорит? – спрашивала себя девушка. – Зачем он умолкает каждый раз, когда, увлекшись, произносит слово, выдающее его чувства, и после переводит речь на другое? Возможно, он думает, что способен предложить мне слишком мало? Например, боится признаться в недостатке денег, чтобы содержать семью».

Доброта отца Валерии, дружба ее родственников должны были бы доказать ему, что страх необоснован: никто не упрекнет этого рыцаря в бедности. Что же сковывает ему уста? Даже маркиза Джианина, по-видимому, перестала возмущаться возможностью брака подруги с иностранцем и отказалась от мечты соединить Валерию с Федерико, который разговаривал с девушкой не чаще, чем это позволяло ему право товарища детства.

Ферранте только что закончил танцевать с Валерией.

– Вы устали, я вижу, – сказал он после того, как они молча простояли несколько минут рядом. – Не хотите ли пойти во дворец или в сад отдохнуть?

– Здесь так жарко, так душно, – ответила она, – да, я хотела бы уйти отсюда.

– Позвольте мне проводить вас, – продолжал он, – и скажите, когда вам надоест мое присутствие.

Ферранте провел девушку через боковую дверь во дворец, где часть гостей уже скрылась от жары. Несколько пар удалились в сад, где медленно прогуливались под тенистыми деревьями.

– Вы не так веселы сегодня, как обыкновенно, – прервал Ферранте молчание. – Что-то беспокоит или огорчает вас? Поделитесь со мной вашими заботами.

– У меня нет никаких серьезных забот, не бойтесь, – ответила она. – Я сама не знаю, отчего я невесела. Может быть, это отражение вашего настроения, так как и вы не такой, как всегда.

Во время этого разговора они достигли последней комнаты длинной анфилады. Ферранте быстро оглянулся, чтобы удостовериться, не следует ли за ними кто-нибудь, но и соседняя зала была пуста. Сюда даже не доходил шум празднества.

– У меня есть более серьезная причина горевать, чем вы думаете, – сказал он, взяв девушку за руку. – Через несколько дней я, вероятно, вынужден буду покинуть Флоренцию… вас и возвратиться на родину.

Валерия, бледная как полотно, остановилась перед ним.

– Вы уезжаете… и так скоро? – прошептала она и схватилась за кресло, как бы ища опоры.

– Валерия!

Молодая девушка не сопротивлялась, когда его рука обвила ее талию. Валерия только отвернулась, чтобы он не видел, как подействовало на нее неожиданное известие.

– Валерия, – повторил Ферранте, – неужели вас так огорчает мой отъезд?

Девушка подняла на него глаза, в которых блеснули две крупные слезы.

– Вы знаете. Зачем же вы спрашиваете?

Целый мир беззаветного обожания, страстной нежности заключался в этих немногих словах, и самообладание, которое Ферранте сохранял до сих пор с таким трудом и мучениями, покинуло его.

Как это случилось, Валерия никогда после не могла вспомнить, но она очнулась в его объятиях, под его поцелуями: слезы печали обратились в слезы радости.

– О, Ферранте, я давно знала, что вы любите меня.

Эти произнесенные шепотом слова заставили его прийти в себя; Ферранте вздрогнул и медленно опустил девушку на ближайшее кресло.

– Простите, Валерия, что я так забылся! – растерянно прошептал он.

Валерия изумленно взглянула на него.

– Простить вас?.. Какие странные мысли приходят вам в голову?.. Значит, вы не любите меня так, как показывали мне?

– Я люблю вас больше, чем когда-либо мог выразить, – страстно ответил он. – С моей стороны было дерзко, преступно приближаться к вам, позволить вам угадать то, что я чувствовал к вам с первой встречи в церкви Санта-Кроче, и я никогда не мог надеяться, что вы простите мою вину.

– Ферранте, я не понимаю, что значат ваши слова? Какое преступление заключается в том, что вы меня любите, когда я… когда я разделяю ваши чувства? – чуть слышно выговорила она.

Отчаяние выразилось на его смуглом лице; он почти резко схватил Валерию за руку.

– Идемте отсюда, Валерия, – отрывисто произнес он. – Я не могу дать здесь вам объяснение, которое вы имеете право требовать и на которое я до сих пор не мог решиться. Идемте, нас не должны видеть здесь, в этой отдаленной комнате: ваша честь для меня дороже собственной.

Опять встала между ними темная загадка, сохранявшаяся с тех пор, как Валерия, точно по волшебству, покорилась чарующей власти незнакомого мужчины. Сердце ее сжалось от предчувствия страшного несчастья.

– Отведите меня, пожалуйста, к маркизе Скандиано, – прошептала девушка, почти бессознательно следуя за Ферранте в залу.

Он молча кивнул; доведя ее до маркизы, поклонился Валерии и сейчас же покинул бал. Джианина посадила подругу около себя.

– Ты бледна и печальна, милая, – озабоченно сказала она, – что огорчило тебя?

Валерия покачала головой; ни за что на свете она не доверит маркизе тайну своего горя, не даст новой пищи предубеждению, которое Джианина с самого начала чувствовала к человеку, покорившему сердце Валерии.

– Со мной ничего, – сказала она, – здесь жарко, а я танцевала так быстро…

– Ты не обманешь меня, дитя, – ответила маркиза. – На тебя подействовала так не жара и не утомление… Он оскорбил тебя, тот, к кому ты чувствуешь непонятную симпатию, которой я никогда не могла разделить.

– О, не говори обо мне, Джианина, – попросила Валерия, с трудом удерживая слезы, – в другой раз, только не теперь, не сегодня!

– Успокойся, милая. Я не хочу мучить тебя. Мне жаль только, что ты не так счастлива, как следовало бы. Даже меня заразило веселье других; мне как будто только восемнадцать лет.

Молодая женщина вдруг вспыхнула румянцем и начала обмахиваться веером из дорогих перьев; Валерия с восхищением смотрела на нее.

– Как ты хороша! – невольно вырвалось у нее. – Тебя нельзя сравнить ни с одной из тех, которые моложе тебя!

– Правда?.. Знаешь, меня радует, когда ты думаешь так. Но ты не должна возбуждать во мне, старухе, тщеславия.

– Я спрошу Федерико, который идет сюда, согласен ли он с моим мнением, – сказала Валерия, принуждая себя в шутке.

– Нет, не его, не его! – с жаром воскликнула Джианина, с притворным вниманием следя за танцующими парами.

Брат мужа подошел в ней.

– Я хотел спросить вас, не отдадите ли вы мне этот танец? Он будет последний, как мне сказал Джулиано.

– В таком случае я отказываю вам. Последний танец принадлежит девицам, а вы были сегодня очень невежливы. Я еще ни разу не видала с вами Валерию.

– Потому что Саграмора похищал ее всегда, когда я хотел пригласить ее, – со смехом ответил Федерико. – Валерия, разве я виноват?

– Нет, Федерико, – ответила молодая девушка, – и если бы вы сейчас, следуя приказанию Джианины, пригласили меня, я не согласилась бы на вашу просьбу.

– Вы слышите, донна Джианина? – обратился он опять к невестке. – Будьте же милостивее. Я знаю, вы любите танцевать!

Маркиза встала, чтобы присоединиться с ним к проходившим мимо парам, недовольная в душе, что, как всегда, слишком скоро поддалась его просьбам.

Муж Джианины сравнивал Федерико с солнечным лучом, разрывающим ледяную кору и рождающим на зимних могилах новую цветущую жизнь. И действительно, веселый голос Федерико раздавался по всему дому, его радостное лицо озаряло всякую комнату, куда он входил. Он умел даже иногда отвлекать ученого брата от занятий. Согласно желанию Ипполито, Федерико с радостью сделался кавалером Джианины: он сопровождал ее во время прогулок верхом и на празднества, которые устраивались у знакомых; помогал ей ухаживать за цветами в саду; учил ее иностранным языкам, в которых напрактиковался за границей.

– Вы терпеливый учитель! – сказала она однажды. – Если бы Ипполито так занялся мной, я, может быть, была бы ближе к нему и сделалась бы тем, чем мечтала: его помощницей в трудах.

– Путь, которым идет мой брат, – ответил Федерико, – недоступен женщине, так же как и некоторой части мужчин. Будьте довольны, Джианина, хоть вы и не всего достигли, чего желали бы в вашем положении, став супругой ученого мужа. Вы необходимы ему, какая вы есть, с вашей блестящей красотой, вашей привлекательностью, вашей добротой. Вы для него – другой мир, когда он приходит к вам из того, который сам себе создал.

Другой мир! Федерико воздвиг этими словами стену, отделявшую мысли и чувства Ипполито от ее собственных. Он указал, как далеко в духовном плане стоят друг от друга супруги, соединенные только привычкой и уважением. Сколько раз Джианина задавала себе вопрос, будет ли скучать по ней Ипполито, если преждевременная смерть похитит ее у мужа? Супруг столько раз забывал о ней, о ее желаниях, ее требованиях, даже о ее присутствии, когда она сидела недалеко от него с вышиванием у окна.

Она ничего не могла требовать – она знала это. В те времена, более чем когда-либо потворствовавшие легким нравам мужчин, когда на брак не всегда смотрели как на священное таинство, на ее долю выпала более счастливая по сравнению с другими женщинами судьба. Ее муж женился на ней по собственному выбору, он гордился своей красивой женой, ценил высокие качества ее души и ни на секунду не был способен изменить ей. Это она сама виновата, если слишком многого ожидала от того, кем имела право гордиться, потому что каждый, даже противники, произносил его имя не иначе как с уважением.

Но теперь… теперь она ничего не желала, кроме того, что давала судьба; теперь не бывало одиноких и скучных дней. Дни летели с поразительной быстротой, лето сменило весну, но земля была еще усеяна цветами, точно продолжала благоухать весна.

В окнах кабинета блестел слабый огонек, когда Федерико привез жену брата домой. Ипполито еще не спал. Джианина вошла в прихожую, слабо освещенную лампой.

– Я не решаюсь зайти так поздно к мужу, – обратилась она к Федерико. – Мне кажется, я вечность не видела его, но он не любит, чтобы ему мешали в это время, потому что теперь, по его словам, у него лучше всего идет работа.

– Лучше, Джианина, если вы не зайдете к нему, – ответил Федерико. – Вам так же хорошо, как и мне, известны его странности; мы завтра расскажем ему, как блестяще отпраздновали свадьбу Лоренцо.

Джианина повернулась, чтобы идти.

– Спокойной ночи, Федерико, и благодарю вас за ваши услуги.

Джианина не протянула ему, как всегда, руки; Федерико схватил ее левую руку и поцеловал.

– Благодарю за то, что вы разрешили мне оказать вам их, – сказал он. – Позвольте надеяться, что вы удостоите меня той же милости, когда мы поедем на виллу Кареджи, куда Пьетро Медичи приглашает избранный круг друзей.

Маркиза отрицательно покачала головой.

– Я слышала об этом от донны Лукреции, но не собираюсь.

Федерико изумленно взглянул на нее.

– Почему, Джианина? У вас есть основание не ехать?

– Никакого другого, кроме одного: я уверена, что Ипполито не поедет со мной туда.

– Я тоже боюсь, что он не поедет, но я буду там, как всегда, к вашим услугам.

Губы Джианины сжались.

– Да, я знаю это, – чуть слышно произнесла она.

Федерико приблизился к ней на один шаг.

– И этого вам мало, – с укоризной произнес он. – А для меня все иначе. Мне кажется, что нет солнца там, где вас нет.

Он испугался, когда у него вырвались эти слова; Джианина ничего не ответила. Сердце ее сильно билось, и она боялась, что ее голос будет дрожать, если она заговорит. Ее испуганный и вопросительный взгляд устремился на Федерико, а тот, почти не сознавая, что делает, еще раз схватил руку невестки.

– Поедемте со мной в Кареджи, я умоляю вас, – тихо и нежно произнес он.

Джианина понимала, что должна отказать, и не могла. Сознавала, что дает юноше власть над нею. Эта власть поведет его и саму Джианину к гибели, но в то же время маркиза чувствовала, что не может огорчить своего юного родственника.

– Вы поедете, я вижу это по вашему лицу, – сказал он.

– Поеду… – нерешительно прошептала она, точно боясь обещать ему, и, резким движением вырвав руку, убежала в свою комнату, где, задыхаясь, почти без чувств, упала на колени около постели.

VI

Вилла Кареджи, бывшая любимой резиденцией Козимо Медичи, находилась в нескольких милях от Флоренции, в живописной местности под названием Учелатойо, на склоне одного из холмов, откуда открывался чудный вид на долину Арно и город. Одаренные художественным вкусом, владельцы виллы неустанно украшали ее и расширяли окружавшие ее сады. Эта резиденция Медичи была избрана местом последнего празднества, которым заканчивались свадебные торжества.

Число гостей на этот раз ограничивалось только семьями и друзьями, состоявшими в близких отношениях с Медичи. Пьетро, часто вынужденный из-за подагры не покидать своей комнаты, устал от шумной жизни и мечтал о покое. Он предполагал остаться на некоторое время в деревне, тогда как Лоренцо, уполномоченный заступить на его место, должен был вернуться во Флоренцию.

По дороге, ведущей через древние ворота Фаэнцы[20] к вилле, утром назначенного дня заметно было большое оживление. Многие из приглашенных отправлялись верхом. Только самые привередливые дамы сидели в носилках, окруженных кавалерами. Валерия ехала рядом с отцом, который, как и все семейство Пацци, не мог отсутствовать в этот день. Остальные родственники ехали в некотором отдалении, и Валерия старалась увеличить расстояние между собой и ними, пока отец не заметил ее стараний.

– Ты хочешь уехать вперед от дяди Пьетро, от Гульельмо и остальных, Валерия, – сказал он, улыбаясь. – Что у тебя на сердце? Что-то, что ты, по-видимому, хочешь скрыть от них? Скажи, дитя мое, прежде чем нас догонят те, кому не следует слышать.

Валерия покраснела под проницательным взглядом отца. О, если бы она могла найти подходящие слова, чтобы склонить его на свою сторону! Она ближе подъехала к родителю.