При дворе Медичи

Лоренцо поцеловал руку отца.

– Пишите, что вам угодно, – сказал он, – и передайте донне Лукреции мою благодарность и приветствия.

Разговор кончился. Молодой человек вышел из комнаты отца, медленно спустился с лестницы в залу и оттуда направился в сад. Выражение лица его было еще мрачнее, и губы сжимались, точно от внутренней боли, когда он задумчиво шел под тенистыми деревьями, тянувшимися аллеями до конца сада.

Высокий забор отделял владения Медичи от соседних, но эта преграда никогда не мешала детям Пьетро видеться с товарищами игр, дочерьми Донати. В одном месте забор немного сломался, и там дети часто перелезали друг к другу, пока не миновало время игр и пока Лукреция и Лоренцо не поняли, что из детской дружбы прошлых счастливых дней возникло новое чувство, первая чистая любовь, упоительная и вместе с тем безнадежная.

В планы Пьетро Медичи не входило родниться с древним, знаменитым, но обедневшим родом Донати. Давно, во времена борьбы гвельфов и гибеллинов[11], блеск этого дома затмевал всех современников, но практичный Пьетро искал для своего сына и наследника более выгодной партии, чем Донати, а к сердечным склонностям Лоренцо относился весьма пренебрежительно. И вот чудесный сон, в котором жили влюбленные, кончился! Он жених другой, которую едва знал и к которой чувствовал лишь враждебность, так как она разлучала его с любимой девушкой.

* * *

Быстрые легкие шаги раздались по ту сторону забора. Юноша вздрогнул, ведь именно в этот час она обещала прийти в сад, где влюбленные привыкли ежедневно видеться.

– Лоренцо!

– Лукреция!

Руки их встретились, и, весело улыбаясь, без всякого сопротивления, девушка позволила перенести себя через сломанный забор.

– Я давно жду тебя, – сказала Лукреция, заглядывая в лицо Лоренцо.

Он опустил глаза.

– Отец потребовал меня к себе, – ответил он, – для важного сообщения.

– Какого сообщения? – спросила она, так как Лоренцо замолчал. – Оно огорчило тебя? Я еще никогда не видела тебя таким, как сегодня.

Он только теперь решился взглянуть в ее ясные голубые глаза, молящий взгляд которых, он знал, как всегда, заставит его покориться, и произнес, наконец, глухим голосом:

– Да, я огорчен, Лукреция. О, если бы я мог сказать тебе, почему!

– Неужели ты не можешь довериться мне, милый? Разве я не делила с тобой радость и горе, не сочувствовала тебе с тех пор, как мы детьми играли на этом самом месте? Неужели ты не скажешь мне, что волнует тебя теперь, когда я знаю, что ты любишь меня? Тем более что я тоже призналась, что ни о чем больше не могу думать, как о тебе…

Лоренцо от волнения не мог успокоить дыхание. Руки юноши невольно протянулись к возлюбленной, но он опустил их и отвернулся.

– Потому-то, что я люблю тебя больше жизни, Лукреция, и не могу сказать тебе, чем грозил мне сегодня отец.

Лукреция простояла несколько минут, внимательно глядя на него, но затем по ее лицу как будто скользнула мучительная догадка.

– Лоренцо, правда ли, что мне сказала Валерия Пацци? Твои родители хотят женить тебя на римлянке и для этого твоя мать поехала к дяде?

– Да, Лукреция. Представь себе мое отчаяние, мои страдания!

Двое влюбленных долго молчали. Руки их разъединились, как сами они решили навсегда расстаться с сегодняшнего дня. Лукреция знала, что она не может потребовать от Лоренцо, чтобы он ради нее воспротивился воле родителей. Обычаи страны, так же как и эпохи, предписывали, чтобы родители выбирали для детей то, что им хорошо и подходяще, а дети крайне редко противились родительским приказаниям.

– На ком ты должен жениться? – глухим голосом спросила наконец Лукреция.

– Невеста, которую мне выбрали родители, происходит из рода Орсини. Ее зовут Кларисса.

Молодая девушка приблизилась к возлюбленному и робко положила голову на его плечо.

– Я знала, Лоренцо, что не могу надеяться занять когда-нибудь то место, которое твои родители отдают более достойной претендентке, чем я. Твой дом от родства с моим домом не получит ни выгоды, ни блеска, ни славы. Я всегда знала это, и все равно мне больно. Но еще больнее предчувствовать, что твое сердце отвернется от меня, будет принадлежать другой.

– Я никогда не полюблю ее! – с жаром воскликнул юноша. – Нет, даже больше. Мне кажется, я уже ненавижу ее!

– Ты видел ее? Знаком с ней?

– Я видел ее один раз, когда она возвращалась с родными из церкви. Даже моя мать должна была признаться, что эта девица уступает тебе во всем: и в красоте, и в умении вести беседу.

– Значит, теперь ты поедешь в Рим представляться ей и новым родственникам?

– Никогда! Они могут привезти сюда Клариссу, если ей угодно меня видеть. Я же не имею никакого желания ехать к ней. И свадьбу я сумею отсрочить, насколько возможно… Хоть бы молния поразила меня прежде, чем я женюсь на ней!

– Лоренцо! Не говори так! – Милое, хорошенькое личико Лукреции побледнело при его резких словах. – Разве не грешно желать этого? Пусть мне суждено навеки потерять тебя и пусть мысль о тебе с этого часа будет считаться грехом, но я не перестану молить Бога, чтобы он сохранил и защитил твою дорогую жизнь, сделал ее славной и счастливой на благо тебе и тем, кем ты призван управлять!

В глазах Лоренцо блеснули слезы, когда он наклонился к Лукреции.

– Я не так добр, как ты, – прошептал он, – ты ангел, святая. Скажи мне, что ты согласна стойко выдержать борьбу, которую мне придется начать с родными, и я пойду против них, объявлю, что не расстанусь с тобой.

Лоренцо обнял девушку, целуя ее белокурые волосы. Она медленно высвободилась из его объятий.

– Нет, Лоренцо, – ласково, но в то же время твердо сказала она, – ты не можешь принести эту жертву ради бедной Лукреции. С меня достаточно того, что я некоторое время владела твоим сердцем, и что мне принадлежала твоя первая любовь. Я никогда не забуду этих блаженных дней. Но ссорить тебя с твоими родителями, которых я люблю и уважаю уже потому, что они произвели тебя на свет, ввели в этот мир… Неужели ты думаешь, что я способна поссорить тебя с ними? Я должна отступить перед неправым делом из боязни, как бы из-за этого греха наказание Господне не пало на твою голову, самую дорогую для меня на свете!

– Неужели в тебе так мало мужества, что ты не решаешься бороться за наше счастье? Неужели ты так легко готова уступить меня?

Лукреция закрыла лицо руками.

– У меня хватит мужества умереть за тебя, – ответила она, – но я не могу подбивать тебя на грех, а неповиновение родителям – это грех. У меня хватит мужества влачить жизнь без тебя, но я не буду связывать ее с твоей – тебе на беду!

Лоренцо опять страстно обнял девушку.

– Лукреция, расставаясь с тобой, я жертвую лучшею частью самого себя, теряю надежду на счастье! – прошептал он.

Грустно смотря на Лоренцо, Лукреция спросила:

– Ты не забудешь меня? Ты всегда будешь помнить, что я любила тебя больше жизни и собственного счастья?

– Забыть тебя? Никогда, пока я жив!

– А ты будешь добр к той, которую дают тебе в жены? – продолжала Лукреция. – Ты ведь не дашь ей почувствовать, что не любишь ее? Не заставишь горько тосковать по родине, когда она приедет в чужой край?

– Я исполню свой долг, – холодно произнес Лоренцо. – Большего я не могу обещать ни ей, ни тебе.

Лукреции удалось наконец освободиться из его объятий.

– Мы не должны так часто видеться, как прежде, – проговорила она через силу. – Ты больше не принадлежишь себе.

– Нет, нет, не приумножай нашего горя! – воскликнул Лоренцо. – Моей помолвки с Клариссой Орсини еще не было. Какая-нибудь случайность может прекратить переговоры, которые еще долго будут тянуться, а пока они не кончатся, я не хочу думать о том, что воля родителей разлучает меня с тобой.

– И мои родные не разрешат мне видеться с тобой, так как твои родители посчитали, что я тебя недостойна. Это оскорбление роду Донати, а мой отец так же гордится своим происхождением, как и твой.

– И вполне основательно. Род Донати был знаменит и уважаем еще тогда, когда о моем никто ничего не слышал.

– Но счастье отвернулось от семьи Донати, любовь моя, – напомнила Лукреция. – А роду Медичи оно сопутствует неизменно, поэтому лучше не связывать твою судьбу с моей.

– Ты достойна престола, Лукреция! – воскликнул Лоренцо, потрясенный ее смирением и кротостью. – И хоть раз, по крайней мере, я хочу сделать тебя королевой! Хоть раз хочу показать миру, кому принадлежит и всегда будет принадлежать мое сердце! Может быть, тогда мой отец смягчится и разрешит мне то, в чем до сих пор упорно отказывает.

– Меня сделать королевой? О, Лоренцо, как это может случиться?

– Королевой праздника, который я думаю устроить для сограждан. Только из твоей руки я хочу получить награду на турнире.

Луч радости осветил лицо девушки. Как заманчива была мысль украсить венком чело возлюбленного, вкусить последнюю минуту счастья перед тем, как расстаться навсегда!

По длинной аллее, ведущей ко дворцу, бегом приближался красивый семнадцатилетний мальчик – Джулиано, младший сын Пьетро Медичи, разыскивавший в саду брата.

– Куда ты пропал, Лоренцо?! – крикнул Джулиано издали. – Тебя ждут наши сестры, а также Гульельмо Пацци! Мы собираемся кататься в гондолах по Арно! Лукреция, пойдем с нами. Я сам повезу тебя.

При приближении постороннего влюбленные разошлись в разные стороны, а Джулиано, торопливо поцеловав руку Лукреции, спросил с любопытством:

– Отчего вы оба такие грустные?

Никто из влюбленных не ответил, а Джулиано, казалось, тут же забыл, о чем спрашивал.

– Идемте скорее к берегу, – прибавил он, – а то Гульельмо опять возьмет лучшую гондолу.

Лукреция колебалась.

– Доставь сестрам и мне удовольствие видеть тебя еще иногда среди нас, – тихо проговорил Лоренцо, между тем как Джулиано побежал догонять сестер и Гульельмо.

В тоне Лоренцо было нечто такое, что заставило Лукрецию уступить, и она невольно последовала за ним. Веселое общество, которому Джулиано сообщил о приходе брата и Лукреции, дожидалось их на берегу Арно. Обе дочери Пьетро были уже несколько лет замужем: одна, Бьянка, – за Гульельмо Пацци, вторая, Наннина, – за Бернардо Ручеллаи. К ним присоединилась молодая маркиза Джианина Скандиано с юной Валерией, которую маркиза старалась вовлечь в водоворот всевозможных развлечений.

Однако желание семнадцатилетнего Джулиано быть кавалером Лукреции, в которую он тоже был полудетски влюблен, не исполнилось. Вместо маленьких гондол, наподобие венецианских, его зять[12] Гульельмо приготовил большую лодку, вместившую всех катающихся. Шутя и смеясь, веселое общество разместилось под красным балдахином, защищавшим от лучей солнца, которое уже клонилось к закату, но оставалось жгучим.

Лоренцо сумел устроить так, что остался около Лукреции, и она, пересилив свое горе, приняла участие в оживленной болтовне.

– Лоренцо! – воскликнула вдруг Валерия Пацци. – Мой двоюродный брат Гульельмо утверждает, что вас можно поздравить. Вы, говорят, помолвлены, и мне интересно знать, кто ваша невеста!

Лоренцо вздрогнул при этих неожиданных словах. Он понимал, как должна была опять страдать любящая его девушка.

– Советую вам не торопиться с поздравлениями, Валерия, – холодно возразил он, – может быть, Гульельмо более известно об этом деле, чем мне самому.

Джианина заметила, что лицо юноши приняло недовольное выражение, а поскольку она хорошо владела навыком светской дамы, то сразу придала разговору другое направление.

– Синьор Лоренцо, в том, что Валерия заговорила о помолвке, виноват турнир, который вы на свадьбе Браччио Мартелли обещали нам устроить. Наши молодые рыцари и дамы только и говорят что об этом турнире, и вполне естественно, что они связывают его с вашей возможной женитьбой. Назначьте, наконец, день! Конечно, если ваш светлейший отец дал свое согласие.

Лоренцо старался овладеть собой.

– Донна Джианина, я надеюсь устроить турнир сейчас же по возвращении из Рима моей матери, поскольку она желала присутствовать на этом празднике. Я думаю, там будет еще больше гостей, чем на свадьбе Браччио Мартелли.

– Тогда брат моего мужа сможет быть в числе рыцарей, участвующих в турнире, – продолжала Джианина. – Полагаю, при испанском и французском дворах Федерико не забыл, как владеть оружием. Вы ведь не откажете Федерико в возможности проявить себя?

– Разве вы так скоро ожидаете возвращения Федерико, благородная синьора? – спросил Лоренцо, но больше ради поддержания беседы, а не ради интереса к еще одному возможному участнику турнира.

– Синьор Ипполито желает его возвращения, – ответила маркиза. – И мы хотим женить его на одной из флорентийских девиц, чтобы крепче привязать к родине.

– Мне кажется, ваш выбор уже сделан, – пошутил Гульельмо Пацци. – Как хорошо, что Ручеллаи и я раньше Федерико посватались за дочерей Пьетро! Теперь нам нечего опасаться, что вы нас обскачете, выбирая для Федерико лучшую невесту во Флоренции.

– Конечно, синьор Гульельмо, выбор давно сделан, – со смехом проговорила маркиза. – И я надеюсь, что Федерико одобрит этот выбор.

Взгляд, брошенный на Валерию Пацци, был слишком понятен; все рассмеялись.

– Берегись, кузина! – воскликнул Франческо, младший Пацци. – План донны Джианины касается тебя. Заставь же Федерико подольше ухаживать за собой!

Валерия гордо вскинула голову.

– Я совершенно не знаю синьора Федерико, – проговорили она. – Он так долго жил вдали от Флоренции, а теперь, не успев приехать, уверен, что получит мою руку и сердце. За истекшие годы он ведь не думал обо мне, а ухаживал за чужеземными дамами и девицами.

Джианина, шутя, бросила ей на колени несколько цветков.

– Ты будешь моей невесткой[13], упрямица, не сомневайся в этом, – сказала она. – Я буду не я, если мне не удастся соединить самых дорогих мне людей.

– Слышите, Валерия? – воскликнул Лоренцо. – Если донна Джианина задумает что-нибудь, то непременно исполнит. А впрочем, ваше упрямство наверняка не устоит перед дружескими увещеваниями маркизы и перед рыцарскими достоинствами Федерико.

Валерия хотела что-то ответить, но крик гондольера заставил ее обернуться. Маленькой гондоле, управляемой одним человеком, грозила опасность столкнуться с большой лодкой. Гребец, по-видимому, мало обращал внимания на ход своей лодки. Или же, наоборот, стремился встретиться с большим судном?

Ответ на губах Валерии замер, когда она увидела своего отважного незнакомца, всегда умевшего найти способ встретиться с ней, где бы она ни была.

– Что с тобой, трусиха? – спросила Бьянка Пацци, заметив ее бледность. – Неужели ты испугалась, что мы можем потонуть на этой тихой реке?

– Я думала… Я не знаю, чего я испугалась, – смущенно ответила Валерия, – я боялась, что та лодка потонет.

– Гребец, кажется, не знает своего дела, – насмешливо произнес Франческо Пацци. – Я бы не доверил ему везти себя.

– Он иностранец, не умеющий управлять нашими лодками, – заметил Лоренцо. – Я знаю его. Он был у моего отца с рекомендательными письмами.

– В таком случае вы можете пригласить этого иностранца на турнир, – поспешно сказала Валерия, оправившаяся от испуга.

Джианина изумленно взглянула на нее; Лоренцо спокойно ответил:

– Так оно и будет, Валерия, потому что я решил пригласить всех находящихся здесь рыцарей. Не знаю только, примет ли он предложение. Он, кажется, беден и не имеет необходимого вооружения.

Валерия обиженно надулась. Ее возмутило, что так открыто говорят о бедности того, кто занимал все больше места в ее мыслях. Она готова была сорвать свою злобу на Лоренцо, когда Лукреция обратилась к нему:

– Можно устранить препятствие, мешающее этому рыцарю принять твое приглашение, – сказала она своим выразительным, нежным голосом. – Пригласи его, если он тебе нравится, в числе двенадцати рыцарей, которые составят твою свиту и обязаны надеть твои цвета. Таким образом гордость иностранного гостя не будет оскорблена, если ты дашь ему, подобно другим, доспехи и оружие для этого празднества.

Невозможно было устоять перед ее мягким голосом и умоляющим взглядом добрых глаз, но Лоренцо и без того был счастлив исполнить желание возлюбленной.

Валерия от радости готова была броситься Лукреции Донати на шею, но поняла, что должна владеть собой. Недавнее происшествие, когда минутный страх за возлюбленного чуть было не выдал тайну сердца, заставило девушку быть осторожнее. Она начала шутить с Джулиано и Франческо, окунала цветы в воду, а затем размахивала мокрым букетом, чтобы брызги летели в лицо юношам, пока наконец Джианина, как старшая, не остановила эти забавы. Валерия, явно сконфуженная, уронила букет в воду, и он понесся вниз по течению, куда поплыла и маленькая гондола иностранца. Найдет ли он цветы, как умел всегда находить ту, которая посылала ему этот сердечный привет?

III

Во Флоренции богатые фамилии любили развлекать аристократическую молодежь и увеселять народ большими турнирами. Медичи, никогда не упускавшие случая снискать еще большее расположение народа, часто жертвовали большие суммы для развлечения своих сограждан. И теперь, когда Медичи решили устроить зрелище, превосходящее по блеску все предыдущие, то ими руководило, в первую очередь, желание снова обратить взоры народа на себя и свою щедрость и заставить флорентийцев забыть бедствия последней войны и несчастья только что кончившейся чумы.

Народ, эта легкомысленная толпа, слишком легко склонен за несколько часов, проведенных в веселье, забыть собственные невзгоды и возрастающее недовольство. Флорентийский народ, в силу живости характера, более других был способен при виде великолепных зрелищ забывать все, что еще так недавно огорчало его.

Утро того дня, на который было назначено празднество, осветило радостью многие тысячи лиц, собиравшихся чуть свет на площадь Санта-Кроче. Площадь была роскошно украшена: на балконах домов, среди зелени, висели пестрые ковры, по сторонам возвышались трибуны с местами для зрителей. В окнах, на балконах давно уже собралось множество народу, а теперь начали наполняться и трибуны. Явились члены синьории[14] в своих длинных красных мантиях, затем – знатнейшие дворяне и граждане, для которых были отведены почетные места, и, наконец, толпа красивейших женщин и девушек города, которым поручалась обязанность делить награды между победителями.

Лукреция Донати сидела рядом с дочерьми Пьетро Медичи. Ее лицо, прекрасное, но в последнее время всегда грустное, светилось радостью. На коленях девушки лежал венок из фиалок, любимых цветов у нее и Лоренцо. Победитель турнира мог просить у своей дамы знака милости: цветок, ленту, венок. Тонкие белые руки Лукреции нервно сжимались. Не слишком ли это большое счастье для нее – украсить любимого своим подарком, еще раз прочесть в его глазах, что она для него гораздо дороже той чужой девушки, которую родители предназначили ему в жены и которую Лукреция из-за своего природного великодушия даже не могла ненавидеть?

– Посмотри, как хороша сегодня Лукреция! – шепнула Джианина Скандиано подруге. – Такою, как она, мне кажется, явилась Фра Анджелико[15] его Мадонна.

– Да, она похожа на ангела со своими белокурыми волосами и милыми добрыми глазами, – ответила Валерия в восхищении. – О, Джианина, как это грустно!

– Что, дорогая моя?

– Что Лоренцо должен жениться на другой, не на ней. И как она это спокойно и покорно переносит!

– Она знает, что не должна ссорить его с родителями, если не хочет навлечь на себя страшной ответственности. Обычай нашей страны таков, что родители выбирают за нас. Может быть, если бы меня не заставил отец, я бы и не вышла за Ипполито Скандиано.

– Но ведь ты довольна и счастлива, Джианина? – спросила Валерия. – Ты никогда не отрицала этого.

– У меня все есть для счастья, дитя мое! Чего мне желать? Я богата, блистаю в обществе, имею завидное положение. Маркиз Ипполито всегда добр и внимателен ко мне; он позволил мне устроить мою жизнь по моему желанию – так же, как и сам устраивает свою.

Валерия задумчиво смотрела на прекрасную маркизу.

– Я представляла себе замужество совсем иначе, – проговорила она наконец.

Джианина невольно рассмеялась.

– Как же ты представляла его себе? Ты же – дитя, еще в прошлом году игравшее в куклы.

– Я думала, – ответила Валерия, понизив голос, чтобы не слышали соседки, – что мужа надо любить горячо, беспредельно, ни во что не ставить блеск и богатство в сравнении с его любовью, а также с восторгом приносить ради него всякие жертвы, не желать другого общества, кроме его.

Веселое лицо Джианины сделалось серьезным.

– Ах ты, мечтательница! – шутя сказала она. – Нарисованная тобою картина хороша, но в жизни такое бывает редко или вовсе никогда. Надо научиться довольствоваться меньшим, чем то, о чем мы мечтаем в ранней молодости. В этом заключается тайна истинного счастья.

Валерия слегка покачала головой. Взгляды Джианины так не соответствовали ее собственным чувствам, но, правда, подруга была заметно старше нее. Ипполито Скандиано, даже если бы был на десять или двадцать лет моложе, не подходил под идеал Валерии. Он был серьезный, молчаливый человек, увлеченный наукой и в ней находящий удовлетворение. Неразрывная дружба связывала его с переводчиком Платона, Марсилио Фичино, с которым он часто и охотно уносился в мир классической мудрости. Валерия уважала его как друга отца и мужа обожаемой подруги, и никогда прежде ей не приходило в голову, что жене Ипполито может чего-нибудь недоставать. Маркиза сумела устроить свою жизнь очень приятно: она много смеялась, всегда вращаясь в кругу веселой молодежи, где часто бывала самой оживленной. Джианина была всеобщею любимицей и предметом восторга всех, кто ее знал. Как же случилось, что в сердце молодой девушки родился вопрос, действительно ли счастлива ее всегда веселая подруга?

Звуки барабана, возвещавшие о приближении рыцарей, дали другое направление ее мыслям. Блестящее шествие, состоявшее из девяти трубачей, пажей, герольдов и множества молодых людей под предводительством Джулиано Медичи, въехало на арену. За ним следовал второй отряд с Лоренцо Медичи во главе, а двойной ряд всадников замыкал шествие. Оба брата, как устроители турнира, были в особенно роскошных костюмах. До сих пор еще не видано было столько золота, жемчуга, драгоценных камней, сколько красовалось на одеждах обоих юношей.

Громкие крики раздались при появлении шествия. Дамы, находившиеся на трибунах, балконах и в окнах, бросали цветы проезжающим, среди которых многие узнавали братьев, женихов или друзей.

Никто не обратил внимания на густой румянец Лукреции, когда Лоренцо приостановил коня перед ее местом и склонил перед ней конец своего копья. Никто не заметил, как сверкали глаза Валерии при взгляде на одного из рыцарей в свите Лоренцо, который, находясь рядом с Федерико Скандиано, смуглым цветом лица и черными волосами представлял очень резкий контраст с белокурым Федерико.

Даже Джианина, только что внимательно следившая за подругой, так увлеклась зрелищем, что ничего другого не видела и не слышала. Она также бросала цветы, которые принесла с собой в корзинке. Темно-красный цветок гранатового дерева упал прямо на грудь Федерико; тот ловко поймал его и с благодарностью поклонился Джианине.

– Разве не похорошел он еще больше? – обратилась маркиза к Валерии.

– Кто? – спросила девушка, очнувшись от задумчивости. – Ты разве знала его прежде?

– Кого? Как мне не знать Федерико, нашего приемного сына и наследника? – удивленно ответила Джианина. – О ком же ты говоришь?

– Я… Ни о ком… но я думала не о Федерико.

– Может быть, сегодня он даст тебе повод чуть больше думать о нем, – заметила Джианина. – Я уверена, что он останется победителем.

– Почему ты так думаешь? – спросила Валерия, которую начинало раздражать постоянное восхваление достоинств Федерико. – Мне говорил по секрету мой двоюродный брат Гульельмо, что единогласно решено уступить первый приз Лоренцо, даже если он окажется и не самым искусным.

– Это будет не совсем вежливо в отношении тех, кого он пригласил и которые могут претендовать на беспристрастную оценку своей ловкости.

– Я того же мнения, – задумчиво произнесла Валерия. – Но я радуюсь за Лукрецию, которой, благодаря Лоренцо, сегодня достанутся почести и хоть немного счастья, раз уж она не может стать невестой того, кого любит.

– Ты милое, доброе дитя, – сказала Джианина. – Утешимся же другим турниром, в котором Федерико достанется желанная победа.

В эту минуту взоры собеседниц привлекли красивые движения состязавшихся юношей, старавшихся превзойти друг друга в ловкости, силе и искусстве владения копьем. Итальянские турниры пятнадцатого века не представляли опасности для участвующих. В то время еще не вошло в употребление острое оружие. Сражались тупыми копьями без панциря и забрала, в бархатных и штофных одеждах, а бойцы на богато украшенных конях старались превзойти друг друга умением держаться в седле и грацией движений.