Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года

Поздним вечером, сидя за кухонным столом всё с той же остывшей чашкой кофе, я приняла решение. Я не пойду к доктору — по крайней мере, пока. Я докопаюсь до истины. Узнаю, кто такая Камилла, кого и почему она отравила, как её флакон попал в Москву и оказался на аукционе. А заодно, может быть, пойму, отчего так странно вёл себя тот господин в чёрном пальто, что торговался за флакон, а потом сбежал, наградив меня недобрым взглядом. Сдаётся мне, неспроста он так суетился. Знал он что-то про этот флакон. Знал и боялся.

Но с чего начать? Я не историк, не сыщик. Я простой парфюмер из московского полуподвала. Французского толком не знаю, в архивах рыться не умею. Мне нужен человек сведущий — тот, кто разбирается в старинной парфюмерии, в её истории, в этих витиеватых этикетках и забытых рецептурах.

И тут я вспомнила. Был у меня на примете один такой человек. Эксцентричный коллекционер старинных флаконов и парфюмерных редкостей по имени Ипполит Стрешнев. Я никогда с ним лично не встречалась, но слышала о нём от коллег — его поминали то с восхищением, то с усмешкой, как чудака, помешанного на ароматах прошлых веков. Говорили, у него дома целый музей: тысячи флаконов, этикеток, рекламных плакатов, рецептурных книг. Если кто и мог рассказать мне о таинственной Камилле и её духах — так это он.

Я разыскала в записной книжке его телефон, который когда-то дала мне знакомая, и, не откладывая, набрала номер, хотя час был уже поздний. После долгих гудков трубку сняли, и скрипучий, капризный голос недовольно произнёс:

— Алло! Кто там ещё на ночь глядя?

— Здравствуйте, — затараторила я, боясь, что он бросит трубку. — Меня зовут Ванда Лопухова, я парфюмер. Простите за поздний звонок, но у меня дело чрезвычайной важности. Видите ли, я приобрела старинный французский флакон двадцатых годов, и с ним связана одна загадка...

— Флакон? Двадцатых годов? — голос на том конце мгновенно переменился, в нём зазвучал жадный, почти хищный интерес. — Французский, говорите? А что на этикетке?

— «Camille» и «Paris», — ответила я. — Имя и город. Больше ничего разобрать не удалось.

В трубке повисла тишина. Долгая, напряжённая тишина. Я уже подумала, что связь прервалась, как вдруг Ипполит Стрешнев произнёс — медленно, с расстановкой, и в голосе его мне послышалось нечто похожее на испуг:

— Камилла... Не может быть. Неужели он всё-таки всплыл. Голубушка, вы хоть понимаете, что попало вам в руки?

— Не понимаю, — честно призналась я, чувствуя, как по спине бежит знакомый холодок. — Потому и звоню. Объясните, ради бога.

— Не по телефону, — отрезал он. — Такие вещи по телефону не обсуждают. Приезжайте завтра ко мне. С утра. И флакон везите, непременно везите. Только — слышите? — никому ни слова. Этот флакон, милая моя, уже не одну жизнь сгубил.

И прежде, чем я успела хоть что-то спросить, в трубке раздались короткие гудки.

Я медленно опустила телефон. Сердце колотилось как бешеное. «Уже не одну жизнь сгубил». Значит, мне не померещилось. Значит, за хрустальными гранями и впрямь скрывается нечто страшное. И, судя по всему, завтра мне предстояло узнать, что именно.

Я взглянула на флакон, белевший на полке в свете кухонной лампы, и впервые пожалела, что вообще пошла на тот злосчастный аукцион. Но отступать было поздно. Чужая память уже поселилась во мне, и избавиться от неё можно было, только разгадав вековую тайну.

Той ночью мне снова снилась парижская комната, хрустальная люстра и холодное, торжествующее лицо женщины по имени Камилла.

Глава 3. Историк парфюмерии

Ипполит Стрешнев жил в старом доме на Чистых прудах — из тех домов, что строили основательно, на века, с высокими потолками, лепниной и широкими лестницами, по которым когда-то поднимались дамы в шляпках и господа с тростями. Я добралась туда к десяти утра, прижимая к груди сумку с бережно упакованным флаконом. Всю дорогу в метро мне казалось, что попутчики поглядывают на меня с подозрением, будто чуют исходящий от сумки запах чужой смерти. Глупости, конечно, — флакон был плотно закрыт, и никакого запаха наружу не просачивалось. Но нервы мои за прошедшие сутки расшатались до предела.

Дверь открылась прежде, чем я успела нажать на кнопку звонка. На пороге стоял высокий сухопарый старик в бархатном халате цвета спелой сливы, с длинными седыми волосами, зачёсанными назад, и острой бородкой клинышком. На носу его сидело пенсне — настоящее пенсне, какого я в жизни не видела, разве что в старых фильмах. От старика пахло — и я, профессионал, не могла этого не отметить — благородной смесью табака, кожаных переплётов, ветивера и ещё чего-то неуловимо старомодного, элегантного.

— Ванда Лопухова, надо полагать, — проскрипел он, окидывая меня цепким взглядом поверх пенсне. — Точны. Это хорошо. Терпеть не могу опаздывающих. Входите, входите, и не топчитесь на пороге.

Я вошла — и ахнула. Квартира Ипполита Стрешнева и впрямь оказалась настоящим музеем. Все стены от пола до потолка были заставлены стеллажами, а на стеллажах рядами стояли флаконы. Тысячи флаконов! Большие и маленькие, хрустальные и фарфоровые, гранёные и гладкие, с пробками в виде цветов, птиц, женских головок. Между стеллажами висели старинные рекламные плакаты с изящными дамами и витиеватыми французскими надписями. В воздухе стоял ни с чем не сравнимый аромат — застоявшийся, многослойный, в котором смешались сотни ушедших эпох.

— Боже мой, — выдохнула я. — Какая красота.

— Не отвлекайтесь, — буркнул Стрешнев, хотя я заметила, что похвала ему польстила. — Идёмте в кабинет. И флакон, флакон давайте сюда.

Кабинет оказался под стать остальной квартире — заваленный книгами, рукописями, какими-то пожелтевшими каталогами. Старик усадил меня в продавленное кресло, сам устроился напротив за массивным письменным столом и протянул сухую узловатую руку:

— Ну-с, показывайте вашу находку.

Я достала флакон из сумки, развернула бумагу и поставила на стол. Стрешнев надел поверх пенсне ещё и какую-то лупу на специальном ремешке, склонился над флаконом — и я увидела, как лицо его меняется. Сначала на нём было обычное любопытство знатока. Потом — изумление. А потом, когда он разглядел этикетку, оно сделалось бледным как мел.

— Господи помилуй, — прошептал он, и руки его задрожали. — Это он. Флакон Камиллы Ланглуа. Я думал, его уже сто лет как нет на свете. Думал, легенда, выдумка, страшная сказка для коллекционеров...

— Камилла Ланглуа? — переспросила я, чувствуя, как сердце ухнуло куда-то вниз. — Так звали хозяйку?

— Так звали, — Стрешнев откинулся в кресле и снял пенсне, устало потёр переносицу, — одну из самых известных отравительниц прошлого века. Голубушка, вы, сами того не ведая, купили вещицу с поистине дьявольской историей. Слушайте. И не перебивайте, я этого не выношу.

Он налил себе из графина какой-то тёмной настойки, отхлебнул и заговорил — медленно, с расстановкой, и голос его, поначалу скрипучий, вдруг обрёл какую-то завораживающую глубину, будто старик сам перенёсся на сто лет назад.

— Камилла Ланглуа, — начал он, — родилась в самом конце прошлого века в нищем парижском предместье. Красавица, каких поискать. Тёмные глаза, точёная фигура, и при этом — холодный, расчётливый ум и полное отсутствие того, что обычные люди называют совестью. Из грязи она рвалась в князи, и средства выбирала самые радикальные. Свою карьеру, если можно так выразиться, она построила на выгодных браках. Точнее, на выгодных вдовствах.

Я слушала, затаив дыхание.

— Первым её мужем стал пожилой фабрикант, — продолжал Стрешнев. — Богатый, одинокий, годившийся ей в отцы. Прожили они в браке меньше года. Старик скоропостижно скончался — врачи определили сердечный приступ. Камилла, безутешная вдова, унаследовала состояние. Вторым стал банкир — этот протянул и того меньше, восемь месяцев. Диагноз — апоплексический удар. И снова молодая вдова прибрала к рукам капиталы. Третий муж, виноторговец, отошёл в мир иной после полутора лет супружества. На сей раз заговорили об отравлении несвежими устрицами.

— Три мужа, — прошептала я. — Три смерти.

— Три, — кивнул старик. — И каждый раз — внезапная кончина, каждый раз — солидное наследство, и каждый раз — никаких доказательств. Полиция, разумеется, подозревала вдову. Но доказать ничего не могли. Камилла была умна, дьявольски умна. Она травила своих мужей не грубым мышьяком, который легко обнаружить, а редчайшим ядом растительного происхождения. Яд этот добывали из некоего экзотического растения, и обладал он одним коварным свойством: он почти не оставлял следов в организме, а на вкус и запах был неотличим... — Стрешнев сделал многозначительную паузу, — неотличим от горького миндаля.

Меня будто током ударило. Горький миндаль! Та самая нота на самом дне аромата! Тот самый привкус во рту!

— И вот тут, — старик подался вперёд, и глаза его блеснули, — мы подходим к самому интересному. К флакону. Видите ли, Камилла была не только отравительницей. Она была ещё и женщиной с тонким вкусом, ценительницей роскоши и, в частности, парфюмерии. У неё имелся свой личный парфюм — духи, составленные по особому заказу у одного парижского мастера. Тубероза, иланг-иланг, гвоздика, корица... Узнаёте?

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

— И вот этот-то флакон, — Стрешнев указал костлявым пальцем на хрусталь, играющий на столе, — она использовала не только по прямому назначению. Поговаривали, что именно в нём, среди благородных эфирных масел, она хранила и свой яд. Гениально, не правда ли? Кто заподозрит флакон духов? Кто станет искать отраву в изысканном парфюме? А ведь горький миндаль яда так удачно прятался за нотами гвоздики и корицы... Камилла подливала несколько капель в бокал вина — и очередной супруг отправлялся к праотцам, не успев даже заподозрить неладное.

Я вспомнила своё видение: тонкие пальцы с перстнями, капающие что-то из флакона в бокал с тёмно-красным вином. Грузный мужчина в шёлковом халате, хватающийся за горло. Всё сходилось. Всё, до последней детали, сходилось с тем, что рассказывал старик. Меня бросило в дрожь.

— А что с ней стало? — выдавила я наконец. — С этой Камиллой?

— О, тут история обрывается самым загадочным образом, — Стрешнев развёл руками. — После смерти третьего мужа полиция взялась за неё всерьёз. Запахло арестом и судом. И Камилла Ланглуа исчезла. Просто растворилась в воздухе вместе со всеми накопленными богатствами. Одни говорили, что она бежала в Америку, другие — что в Россию, благо в те годы через Париж проходило немало нашего эмигрантского люду, и затеряться было нетрудно. Третьи уверяли, что её настигла месть родственников одной из жертв. Так или иначе, ни Камиллы, ни её состояния, ни её знаменитого флакона больше никто не видел. До сегодняшнего дня.

Старик замолчал, и в кабинете повисла тяжёлая тишина. Я смотрела на флакон — прекрасный, зловещий, хранящий в своих хрустальных гранях память о трёх убийствах, — и не знала, что сказать.

— Ипполит Матвеевич, — решилась я наконец, — а вы не поверите, если я расскажу вам, что со мной творится с тех пор, как я открыла этот флакон.

И я рассказала. Всё, без утайки: про обморок, про видения, про чужую память, про лицо женщины в зеркале и про имя «Камилла», всплывшее в моём сознании само собой. Я ждала, что старик поднимет меня на смех или, чего доброго, посоветует обратиться к психиатру. Но Стрешнев слушал серьёзно, не перебивая, лишь изредка кивая.

— Знаете, голубушка, — проговорил он, когда я закончила, — я полвека вожусь со старыми ароматами, и за это время убедился: запах — материя загадочная, до конца не изученная. Он способен на такое, чего наша наука пока объяснить не в силах. Я и сам, бывало, открою иной старинный флакон — и вдруг словно наяву увижу будуар давно умершей красавицы, услышу шорох её платья. Списывал на воображение. Но вы... с вашим-то носом... Кто знает. Может, вам и впрямь дано считывать то, что другим недоступно.

— Но зачем? — почти простонала я. — Зачем мне эта чужая память? Что я должна с ней делать?

— А вот это, — старик пристально посмотрел на меня, — вопрос правильный. Просто так ничего не случается. Если вековая тайна выбрала именно вас своей хранительницей — стало быть, от вас чего-то ждут. Справедливости, быть может. Ведь Камилла Ланглуа так и не понесла наказания. Три загубленные жизни остались неотомщёнными. Три семьи лишились своих кормильцев, и виновница преспокойно ускользнула от правосудия.

Я задумалась. В словах старика был резон. Но как восстановить справедливость спустя сто лет, когда и убийца, и жертвы давно в могиле?

— И ещё одно меня беспокоит, — продолжил Стрешнев, понизив голос. — Вы упомянули господина в чёрном пальто. Того, что торговался с вами, а потом сбежал. Опишите-ка его поподробнее.

Я описала: высокий, худой, бледный, с напряжённым нездоровым лицом и тяжёлым мрачным взглядом.

Старик нахмурился.

— Не нравится мне это, — пробормотал он. — Совсем не нравится. Видите ли, голубушка, об этом флаконе ходят слухи в узких кругах коллекционеров. И есть люди, которые гоняются за ним вовсе не из любви к парфюмерии и не ради восстановления справедливости. А ради совсем других целей. Этот флакон — улика. Вещественное доказательство преступлений столетней давности. Доказательство, способное перевернуть очень многое. И кое-кому, поверьте, крайне невыгодно, чтобы оно всплыло на свет божий.

— Что вы хотите сказать? — насторожилась я.

— Я хочу сказать, — Стрешнев аккуратно завернул флакон обратно в бумагу и протянул мне, — что ваш господин в чёрном пальто едва ли отступился. Он отступил. А это, согласитесь, не одно и то же. Будьте осторожны, Ванда Аркадьевна. Очень осторожны. Храните флакон в надёжном месте и не открывайте его кому попало. А лучше всего — отдайте его на химический анализ. Если в нём и впрямь сохранились следы того редкого яда, это будет уже не видение, не мистика, а твёрдый научный факт. С которым, в случае чего, можно идти куда следует.

Я кивнула, пряча флакон в сумку. Мысль об анализе была здравой. Но где найти лабораторию, способную распознать редчайший растительный яд столетней давности?

— У меня есть один знакомый химик, — словно прочитав мои мысли, сказал Стрешнев. — Светлая голова, работает в серьёзном институте. Я дам вам его координаты. Скажете, что от меня.

Он нацарапал что-то на листке бумаги и протянул мне. Я поблагодарила старика и поднялась, собираясь уходить. Но у самой двери Стрешнев вдруг окликнул меня:

— И вот ещё что, голубушка. Раз уж эта история выбрала вас — доведите её до конца. Не бросайте на полпути. Запахи, знаете ли, не прощают трусости. Камилла Ланглуа ушла от земного суда. Так пусть же спустя сто лет её настигнет хотя бы суд правды.

Я вышла на улицу, и осенний московский ветер ударил мне в лицо, развеяв застоявшийся музейный аромат стрешневской квартиры. Я стояла на тротуаре, прижимая к себе сумку с флаконом, и в голове моей роился целый вихрь мыслей. Камилла Ланглуа. Три отравленных мужа. Редкий яд с запахом горького миндаля. Загадочное исчезновение. И господин в чёрном пальто, который, по словам старика, вовсе не отступился.

И тут я заметила его.

На другой стороне улицы, у газетного киоска, стоял высокий худой человек в чёрном пальто. Он не смотрел на меня прямо — делал вид, будто разглядывает витрину. Но я кожей чувствовала его внимание, его тяжёлый, мрачный взгляд. Тот самый.

Сердце моё заколотилось. Я крепче прижала сумку и торопливо зашагала к метро, не оглядываясь. А за спиной, я была почти уверена, послышались неспешные, крадущиеся шаги.

Дома меня ждал перепуганный Маркиз и распахнутая настежь форточка, которую я, уходя, точно закрывала.

Глава 4. Внук жертвы

Распахнутая форточка перепугала меня не на шутку. Я застыла на пороге мастерской, прижимая к себе сумку с флаконом, и лихорадочно соображала. Уходя, я точно закрывала окно — в этом я была уверена так же твёрдо, как в том, что у меня есть нос. Привычка, выработанная годами: эфирные масла любят сквозняки не больше, чем простуженная старушка, а потому я всегда тщательно затворяла все окна перед уходом.

— Маркиз! — позвала я дрожащим голосом. — Маркиз, ты где?

Из-под дивана раздалось приглушённое испуганное мяуканье. Кот забился в самый дальний угол и выходить категорически отказывался. А Маркиз, надо сказать, существо до того ленивое и невозмутимое, что напугать его могло разве что светопреставление. Раз он спрятался — значит, в квартире побывал чужой.

Я обвела взглядом мастерскую. На первый взгляд всё было на своих местах: колбы, пробирки, пузырьки с эссенциями стояли там, где и положено. Но опытный глаз — а вернее, опытный нос — подмечает то, чего не видит обычный человек. В воздухе, поверх привычной мешанины моих ароматов, отчётливо витал чужой запах. Мужской. Табак — дешёвые сигареты, не то что благородный табак Стрешнева, — и ещё какой-то одеколон, резкий, навязчивый, с нотами лавра и искусственного мускуса. Дрянной одеколон дрянного человека. Кто-то здесь точно был.

Я бросилась проверять верхнюю полку, где обычно держала флакон, — но он был у меня в сумке, я возила его к Стрешневу. И слава богу! Незваный гость, кем бы он ни был, искал именно флакон, я нутром это чуяла. Перерыл всю мастерскую — вон, на полках кое-где пузырьки сдвинуты, ящики стола задвинуты не до конца — но ушёл ни с чем. Потому что сокровище всё это время путешествовало вместе со мной.

— Господин в чёрном пальто, — пробормотала я, вспоминая мрачную фигуру у газетного киоска. — Не иначе как его рук дело. Пока я была у Стрешнева, он наведался ко мне домой.

От этой мысли мне стало совсем нехорошо. Значит, неизвестный знал, где я живу. Значит, следил за мной не со вчерашнего дня. Значит, дело принимало совсем уж скверный оборот. Я вытащила телефон, чтобы позвонить в полицию, но рука замерла на полпути. А что я скажу? Что кто-то влез ко мне в квартиру, но ничего не украл? Что охочусь за тайной столетней давности про французскую отравительницу, чей флакон я вижу в видениях? Меня же на смех поднимут. В лучшем случае. В худшем — отправят туда, где выдают пижамы с длинными рукавами.

Я заперла форточку, для надёжности подперев раму старой шваброй, выманила из-под дивана дрожащего Маркиза и, прижав его к груди, уселась на кухне. Кот постепенно успокаивался, начал мурлыкать, а я всё перебирала в голове события последних дней. И чем дольше перебирала, тем тревожнее становилось на душе.

И тут в дверь позвонили.

Я подскочила так, что Маркиз с возмущённым мявом вылетел у меня из рук. Звонок повторился — настойчивый, требовательный. Сердце моё ушло в пятки. Неужели он? Господин в чёрном пальто? Вернулся, чтобы довести дело до конца?

— Кто там? — крикнула я, не двигаясь с места.

— Ванда Аркадьевна? — раздался из-за двери приятный молодой мужской голос. — Простите, что без предупреждения. Меня зовут Артемий. Я по поводу флакона. Это очень важно. Умоляю вас, выслушайте меня.

Флакон. Опять флакон. Я прильнула к дверному глазку. На лестничной площадке стоял молодой мужчина — лет тридцати, не больше, в скромной куртке, с открытым приятным лицом и встревоженными глазами. Совершенно не похожий на зловещего господина в чёрном пальто. Но кто их разберёт, нынешних злоумышленников? Может, этот ещё опаснее.

— Я вас не знаю, — отрезала я. — И открывать не собираюсь. Уходите, или я вызову полицию.

— Ванда Аркадьевна, прошу вас! — в голосе незнакомца зазвучало отчаяние. — Я не причиню вам вреда, клянусь! Я искал этот флакон полжизни. Это касается моей семьи, моего деда. Камилла Ланглуа... я всё про неё знаю. Я внук одной из её жертв.

Внук жертвы. Я замерла. Это меняло дело. Хотя, конечно, могло быть и хитрой уловкой. Но любопытство, моё извечное любопытство, оказалось сильнее страха. Да и голос у молодого человека был такой искренний, такой измученный, что я, поколебавшись, сняла цепочку — оставив, впрочем, дверь на второй замок, приоткрытую лишь на ширину ладони.

— Говорите через щель, — велела я строго. — И без глупостей. У меня тут полный шкаф химикатов, ослеплю в два счёта.

Угроза была пустая — никакими химикатами я ослеплять не умела, — но прозвучала, кажется, внушительно. Артемий поднял руки, показывая, что в них ничего нет.

— Хорошо, хорошо, — закивал он. — Я всё объясню. Только выслушайте до конца, прошу.

И он начал рассказывать. А я слушала, и с каждым его словом картина, которую я собирала по кусочкам, обретала всё более чёткие очертания.

— Мой прадед, — говорил Артемий, — был тем самым третьим мужем Камиллы Ланглуа. Виноторговцем. Только фамилия его была не французская — он был из русских эмигрантов, перебравшихся в Париж после революции. Звали его Аркадий Воронцов. У него было процветающее дело — поставки вин, солидный капитал, особняк. И была дочь от первого брака — моя бабушка, тогда совсем девочка. Когда Аркадий женился на Камилле, бабушке было лет десять. Она с самого начала чувствовала: мачеха — злая, холодная, расчётливая. Дети, знаете ли, тонко чувствуют фальшь.

Я слушала, затаив дыхание, забыв даже о том, что разговариваю с незнакомцем через дверную щель.

— А потом прадед внезапно умер, — продолжал Артемий. — За ужином. Выпил вина и через несколько минут схватился за горло, побагровел и упал замертво. Бабушка видела это своими глазами — ей было тогда одиннадцать. Она на всю жизнь запомнила, как мачеха спокойно поставила бокал, поднялась и подошла к зеркалу. Ни слезинки, ни крика. Только странное удовлетворение на лице.

У меня мурашки побежали по коже. Зеркало. Бокал. Багровое лицо. Всё в точности как в моём видении! Значит, грузный мужчина в шёлковом халате, которого я видела умирающим, — это и был прадед Артемия, виноторговец Аркадий Воронцов.

— А что было дальше? — не выдержала я.

— Дальше Камилла прибрала к рукам всё состояние, — горько усмехнулся Артемий. — По завещанию, которое прадед, по слухам, подписал незадолго до смерти, всё имущество отходило молодой жене. Бабушку, законную наследницу, родную дочь, попросту выставили на улицу с парой чемоданов. Её приютили дальние родственники, тоже эмигранты, небогатые люди. А Камилла, заполучив деньги, вскоре исчезла — как раз, когда полиция начала ею всерьёз интересоваться.

— И ваша бабушка ничего не смогла доказать?

— Ничего, — Артемий покачал головой. — Доказательств не было. Отравление редким ядом, который не оставляет следов. Завещание, оформленное по всем правилам. Свидетелей нет — кроме перепуганной одиннадцатилетней девочки, чьим словам никто не придал значения. Бабушка выросла, вышла замуж, переехала в конце концов обратно в Россию, родила мою маму, потом появился я. И всю жизнь — всю жизнь, понимаете? — она твердила про этот флакон. Говорила, что мачеха держала яд именно в нём, в своих знаменитых духах. Говорила: если бы только найти флакон, доказать, что в нём яд, — можно было бы восстановить справедливость, признать завещание ничтожным, вернуть украденное наследство законным потомкам.

— И вы всё это время искали флакон, — тихо проговорила я.

— Всю сознательную жизнь, — кивнул Артемий, и глаза его блеснули. — Бабушка умерла десять лет назад, так и не дождавшись справедливости. Но я обещал ей у смертного одра, что найду этот проклятый флакон. И я искал. По антикварным лавкам, по аукционам, по коллекционерам всего мира. След его терялся ещё в довоенные годы. И вот наконец — этот аукцион. Я был уверен, что куплю его. У меня были отложены деньги, последние сбережения. Но...

— Но появилась я, — закончила я за него. — И перебила цену.

— Да, — Артемий смущённо опустил глаза. — Понимаете, у меня был жёсткий потолок. Больше определённой суммы я просто не мог себе позволить. А вы всё поднимали и поднимали. И тогда... тогда я растерялся. Понял, что флакон уплывает у меня из рук на последних метрах. Я был в таком отчаянии, что выскочил из зала, чтобы не видеть, как мечту всей жизни покупает посторонний человек. Простите, если напугал вас тогда взглядом. Я не со зла. Просто сердце разрывалось.

Вот оно что! Так это он был тем самым господином в чёрном пальто? Я вгляделась пристальнее. Нет, не сходится. Тот был высокий, худой, мрачный, лет за сорок, с нездоровым бледным лицом. А этот — молодой, открытый, с честными глазами, и пальто на нём не чёрное, а серая куртка.

— Постойте, — насторожилась я. — А пальто? На аукционе был мужчина в чёрном пальто, высокий, худой, бледный. Это вы?

Артемий нахмурился, припоминая.

— Нет, — медленно произнёс он. — На мне была вот эта самая куртка. А про мужчину в чёрном пальто... да, я, кажется, заметил такого. Он сидел в дальнем углу и тоже торговался за флакон, верно? Я ещё подумал — надо же, как много охотников на эту вещицу. Но я его не знаю. Первый раз видел.

Меня прошиб холодный пот. Если Артемий не тот господин в чёрном пальто — значит, за флаконом охотятся как минимум двое. Артемий, внук жертвы, ищущий справедливости. И кто-то ещё — тот самый зловещий тип, что следил за мной от дома Стрешнева и, очевидно, влез ко мне в квартиру в моё отсутствие. Но кому ещё, кроме потомков жертв, мог понадобиться столетний флакон?