Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года

Один из конвоиров не сдержал усмешки. А Караваев лишь скрипнул зубами, и его, притихшего и поникшего, усадили в машину.

Обратная дорога до отеля «Лебединое озеро» прошла как в тумане. Я ехала следом за полицейским кортежем, везя в своей старенькой «девятке» дрожащую Юстину. Девушка отогрелась, выпила горячего чая из термоса, который заботливо сунул нам кто-то из сотрудников, и постепенно начала приходить в себя. А я думала о том, какая всё-таки странная штука — жизнь. Утром я готовила пышное торжество, а к ночи раскрыла банду торговцев людьми. Воистину, никогда не знаешь, чем обернётся обычный рабочий день.

Когда мы добрались до отеля, было уже далеко за полночь. Я, честно говоря, думала, что гости давно разъехались. Но не тут-то было! В банкетном зале всё ещё горел свет, играла музыка, и — о чудо! — три верные подружки невесты не сомкнули глаз, дожидаясь известий. Едва завидев Юстину, целую и невредимую, они с визгом бросились к ней, и началось такое, что и описать трудно: объятия, слёзы, поцелуи, смех сквозь рыдания.

А ещё в зале, как ни странно, оставалась горстка самых стойких гостей — те, кто, накачавшись шампанским по моему распоряжению, так и не понял до конца, что свадьба, собственно, не состоялась. И в самом центре зала по-прежнему возвышался он — пятиярусный свадебный торт, шедевр кондитерского искусства, при виде которого у диабетика поднимался сахар. Нетронутый, белоснежный, увенчанный сахарными фигурками жениха и невесты.

И вот именно у этого торта и разыгралась финальная сцена. Майор Грачёв с сотрудниками вошли в зал следом за нами — нужно было оформить кое-какие документы и опросить свидетелей. Караваева и Нестора, всё ещё в наручниках, ввели для процедуры опознания. И надо же было такому случиться, что бледный, трясущийся Нестор, проходя мимо торта, споткнулся о собственную ногу и едва не рухнул прямо в него лицом! Громила-конвоир в последний момент удержал арестованного за шиворот.

— Глядите-ка, — не удержалась я, — жених всё-таки добрался до свадебного торта. Только без невесты и в наручниках.

Зал, в котором повисла было гробовая тишина, грохнул нервным смехом. Бубликов, бедняга, узнав, что его драгоценный заказчик-жених оказался пособником банды торговцев людьми, схватился за сердце и плюхнулся на ближайший стул, обмахиваясь салфеткой. А сахарную фигурку жениха с верхушки торта майор Грачёв, человек, как выяснилось, не лишённый чувства юмора, аккуратно снял и положил в карман со словами:

— Вещественное доказательство. Шучу.

Дело Караваева гремело потом несколько месяцев. Газеты пестрели заголовками, телевидение крутило сюжеты, а меня, Аделину Чешуйкину, скромного свадебного распорядителя, журналисты окрестили «свадебной сыщицей». Караваев получил солидный срок — вместе со всей своей бандой. Несколько похищенных девушек, которых уже готовились вывезти за границу, удалось спасти. Нестор, как мелкая сошка, отделался полегче, но и ему пришлось ответить за участие в преступном сговоре. А Дина, та самая отважная секретарша, что предупредила подругу, попала под защиту и стала главной свидетельницей обвинения.

Юстина же... Юстина оказалась девушкой не только красивой, но и благодарной. Через неделю после всех этих событий она пришла ко мне домой — в мою скромную хрущёвку, ремонт кухни в которой так и остался в мечтах. В руках она держала большую белую коробку.

— Аделина Сергеевна, — сказала она, и глаза её сияли совсем не так, как в ту страшную ночь. — Я хочу вам кое-что подарить. В благодарность.

Она открыла коробку. Внутри лежало то самое свадебное платье — отчищенное, отглаженное, снова белоснежное и прекрасное, как облако.

— Юстина, что вы! — замахала я руками. — Зачем мне свадебное платье? Я и замуж-то не собираюсь!

— А вы и не для свадьбы возьмите, — улыбнулась она. — Возьмите на память. Это платье принесло мне несчастье, а вы превратили несчастье в спасение. Пусть теперь оно хранится у того, кто оказался настоящим ангелом-хранителем. И знаете что? Я решила: никаких больше сайтов знакомств и сомнительных принцев. Поеду домой, в Берёзовск. Город теперь очистился от Караваева, дышать стало легче. Буду жить рядом с мамой. А когда встречу настоящую любовь — обязательно позову вас распорядителем на свадьбу. На самую честную, самую счастливую свадьбу на свете.

У меня, признаться, защипало в глазах. Я приняла коробку, обняла девушку, и мы обе всплакнули — на этот раз от радости.

Платье я повесила в шкаф, и иногда, открывая дверцу, я смотрю на него и вспоминаю ту безумную ночь в Кривых Двориках. Вспоминаю, как кляла себя за неудобные туфли, как дрожали коленки, как Юстина обрушила керосиновую лампу на голову бандита. И понимаю: ничего бы у меня не вышло без верных подружек невесты, без находчивого таксиста Степана, без отважной Дины и без майора Грачёва с его командой. Доброе дело — оно, знаете ли, всегда делается сообща.

А свою репутацию свадебного распорядителя я, против всех ожиданий, не только не потеряла, но и приумножила. После той нашумевшей истории клиенты повалили ко мне валом. Каждый хотел заказать свадьбу у той самой «свадебной сыщицы». Я даже сумела наконец отремонтировать кухню и отправить маму в санаторий.

Вот так и закончилась эта история — свадьба, которая началась в чёрных тонах, а завершилась торжеством справедливости. И хотя марш Мендельсона в финале так и не прозвучал, я всё равно считаю, что та свадьба удалась на славу. Ведь главное на любом празднике — не торт в пять ярусов и не розы из Эквадора. Главное — чтобы все остались живы, здоровы и счастливы.

А уж это я, Аделина Чешуйкина, вам как профессионал говорю.

Аромат старого парфюма

Глава 1. Флакон с историей

Меня зовут Ванда Лопухова, и я, честно признаюсь, помешана на запахах. Не в том смысле, в каком помешаны на чистоте слишком уж дотошные хозяйки, а в самом возвышенном, поэтическом смысле. С детства я различала ароматы так, как другие люди различают цвета или музыкальные ноты. Мама, бывало, спрячет в шкафу шоколадную конфету, а я её — раз! — и по запаху найду в два счёта, даже сквозь три слоя бумаги и жестяную коробку из-под печенья. Папа называл меня «нашей ищейкой» и пророчил карьеру в милиции. Но судьба распорядилась иначе, и в свои тридцать восемь лет я стала парфюмером. Правда, парфюмером-самоучкой, без диплома и без громкого имени, но зато с собственной маленькой мастерской в полуподвале старого московского дома и с носом, которому позавидовала бы любая французская знаменитость.

В то злосчастное — а может, и счастливое, кто теперь разберёт — субботнее утро я отправилась на антикварный аукцион. Проводился он в обшарпанном особнячке в центре города, куда обычно стекалась публика весьма пёстрая: солидные коллекционеры в дорогих пиджаках, юркие перекупщики с бегающими глазками, восторженные старушки, продававшие фамильное серебро, и просто любопытствующие зеваки вроде меня. Я ходила на такие аукционы не столько ради покупок — лишних денег у меня отродясь не водилось, — сколько ради вдохновения. Старинные вещи, знаете ли, хранят в себе целые истории, и порой, проведя ладонью по бронзовой статуэтке или вдохнув запах пожелтевшей книжной страницы, я придумывала новый аромат.

В тот день я бродила между столами, заставленными всяческим добром, и вдруг замерла как вкопанная. На бархатной подушечке под стеклянным колпаком стоял флакон. Не просто флакон — это было настоящее произведение искусства. Гранёное хрустальное тело переливалось всеми цветами радуги, пробка в форме распустившегося цветка была украшена крошечными золотыми тычинками, а на этикетке, потёртой и пожелтевшей от времени, угадывалась витиеватая французская надпись.

— Что это за прелесть? — спросила я у распорядителя, кругленького мужчины с пышными усами по фамилии Селёдкин.

— А, это, — оживился он, поглаживая усы. — Французские духи, двадцатые годы прошлого века. Подлинник, между прочим. Привезены из Парижа. Внутри даже сохранилась часть содержимого. Большая редкость, Ванда Аркадьевна, большая редкость!

Я наклонилась к стеклянному колпаку, и сердце моё забилось чаще. Флакон двадцатых годов, с сохранившимся содержимым! Для парфюмера это всё равно что для археолога — нетронутая гробница фараона. Запахи той эпохи давно канули в Лету, рецептуры утеряны, а тут — живое свидетельство, аромат, который вдыхали изящные дамы почти сто лет назад.

— И сколько же за него хотят? — осторожно поинтересовалась я.

Селёдкин назвал стартовую цену, и я мысленно охнула. Сумма была изрядная, но не запредельная. Как раз та заначка, что я копила на новый перегонный аппарат. «Эх, была не была, — подумала я. — Аппарат подождёт, а такой флакон второй раз в жизни не встретится».

Торги начались после полудня. Я заняла место в третьем ряду, крепко сжимая в потной ладошке табличку с номером. Когда дошла очередь до моего флакона, я вся подобралась, словно охотничья собака перед прыжком.

— Лот номер сорок семь, — провозгласил Селёдкин. — Флакон французских духов, тысяча девятьсот двадцатые годы. Начальная цена...

Я тут же подняла табличку. Тут же поднял свою и какой-то господин в дальнем углу зала — высокий, худой, в чёрном пальто, с лицом бледным и каким-то нездорово напряжённым. Цена поползла вверх. Я поднимала табличку, он поднимал свою. Сердце моё колотилось как сумасшедшее. Сумма уже подбиралась к опасной черте, за которой моя заначка превращалась в долги.

И вдруг произошло нечто странное. Господин в чёрном пальто, который, казалось, готов был биться за флакон до последнего, внезапно опустил табличку, поднялся и быстрым шагом вышел из зала, бросив на меня напоследок такой тяжёлый, мрачный взгляд, что у меня мурашки побежали по спине.

— Продано! — стукнул молоточком Селёдкин. — Лот номер сорок семь уходит даме из третьего ряда!

Я не помнила себя от радости. Дрожащими руками отсчитала деньги, расписалась в нужных бумагах и получила заветный флакон, любовно завёрнутый в мягкую бумагу. Прижимая покупку к груди, словно младенца, я выпорхнула из душного зала на улицу.

Странного господина в чёрном пальто нигде не было видно. И слава богу, подумала я, уж больно недобрый был у него взгляд.

Домой я летела как на крыльях. Жила я одна — с мужем разошлась лет пять назад, детьми обзавестись не успели, а из всей живности держала только толстого рыжего кота по кличке Маркиз, существо ленивое и наглое, но по-своему милое. Маркиз встретил меня у порога недовольным мявом, требуя ужина, но мне было не до него. Я скинула пальто, прошла в свою мастерскую — тесную комнатушку, заставленную колбами, пробирками, мензурками и сотнями пузырьков с эфирными маслами, и эссенциями — и бережно водрузила флакон на рабочий стол.

— Ну, здравствуй, красавец, — прошептала я. — Покажи мне свои секреты.

Под лампой флакон заиграл ещё ярче. Я долго любовалась его гранями, разглядывала пожелтевшую этикетку, пытаясь разобрать стёршуюся надпись. Различить удалось лишь два слова: «Camille» и, кажется, «Paris». Камилла. Париж. Имя дамы и город, где, должно быть, эти духи были созданы. Я представила себе изящную парижанку двадцатых годов — с короткой стрижкой, в платье с заниженной талией, с длинным мундштуком в тонких пальцах. Какой она была? Чем жила? Кого любила?

Любопытство жгло меня изнутри. Я понимала, что открывать столетний флакон — затея рискованная. Содержимое могло испортиться, выдохнуться, превратиться в дурно пахнущую жижу. Но устоять я не могла. Желание вдохнуть аромат давно ушедшей эпохи оказалось сильнее доводов рассудка.

Я взялась за пробку-цветок. Она поддавалась туго — видно, за сто лет хрусталь намертво прикипел к горлышку. Я повертела её осторожно, влево-вправо, чувствуя, как пробка нехотя проворачивается. И вот наконец раздался едва слышный хлопок, и пробка вышла из горлышка.

В тот же миг комнату наполнил аромат.

О, что это был за аромат! Описать его обычными словами я не в силах — для этого пришлось бы изобрести новый язык. Сначала повеяло чем-то цветочным — туберозой, иланг-илангом, тяжёлыми, дурманящими белыми цветами. Затем сквозь цветочную вуаль пробились ноты пряные, тёплые — гвоздика, корица, что-то смолистое. А под ними, в самой глубине, таилось нечто странное, едва уловимое — горьковатое, металлическое, чуть-чуть отдающее миндалём. Этот последний оттенок не вязался с остальными, выбивался из общей гармонии, как фальшивая нота в прекрасной мелодии.

Я наклонилась ближе и вдохнула полной грудью, стараясь распознать эту загадочную ноту.

И вот тут-то всё и случилось.

Комната вдруг поплыла перед глазами. Цветочно-пряный аромат стал невыносимо густым, обволакивающим, он будто проник не только в мои ноздри, но и в самый мозг. Стены мастерской закружились, колбы и пузырьки слились в разноцветную карусель, лампа над столом вспыхнула ослепительно ярко — а потом резко погасла. Я почувствовала, как ноги мои подкашиваются, как пол уходит из-под ног, и успела только ухватиться рукой за край стола, прежде чем провалиться в чёрную, душную пустоту.

Сколько я пробыла без сознания, я не знала. Очнулась я на полу мастерской. Голова раскалывалась, во рту стоял странный горьковатый привкус, а перед глазами всё ещё плыли разноцветные пятна. Надо мной, склонившись, сидел Маркиз и обеспокоенно мяукал, тычась мокрым носом мне в щёку.

— Маркиз, — простонала я, с трудом приподнимаясь, — что это было?

Я взглянула на часы и обомлела. С того момента, как я открыла флакон, прошло ровно пять минут. Всего пять минут — а мне показалось, будто я провела в забытьи целую вечность. И что самое странное — в этой вечности я что-то видела. Что-то яркое, отчётливое, тревожное. Какую-то комнату, не мою, чужую. Роскошную, с тяжёлыми портьерами и хрустальной люстрой. И ещё... ещё там был кто-то. Кто-то лежал. И был запах. Тот самый горьковато-миндальный запах, что таился в глубине аромата.

Я помотала головой, отгоняя наваждение. «Перенюхала, — сказала я себе. — Старые духи, наверное, выделили какие-нибудь пары, вот голова и закружилась. Всякое бывает. Надо проветрить мастерскую и впредь быть осторожнее».

Дрожащими руками я заткнула флакон пробкой и отставила его подальше, на верхнюю полку. Распахнула форточку, впуская в комнату свежий вечерний воздух. Маркиз, успокоившись, важно прошествовал на кухню — намекать на ужин.

Я поднялась, держась за стену, и поплелась следом за котом. Сердце всё ещё колотилось, в голове гудело. Но больше всего меня тревожило не плохое самочувствие, а то странное видение. Роскошная комната, хрустальная люстра, кто-то лежащий на полу. И этот запах смерти — да-да, теперь я отчётливо понимала, что горьковато-миндальная нота пахла именно смертью, хотя откуда мне было знать, как пахнет смерть?

Я насыпала Маркизу корма, заварила себе крепкого чаю и присела на табурет, обхватив горячую чашку ладонями. За окном сгущались сумерки. Старый московский двор погружался в темноту, в соседних окнах зажигались огни. Всё было обыденно, спокойно, привычно. И только во мне самой что-то изменилось — словно открытый флакон выпустил на волю не только аромат столетней давности, но и нечто гораздо большее. Нечто, что мне ещё предстояло понять.

Я отхлебнула чаю и поморщилась — горьковатый привкус во рту никак не проходил. И вдруг мне вспомнился тот странный господин в чёрном пальто, что так настойчиво торговался за флакон, а потом внезапно бросил всё и сбежал, наградив меня мрачным взглядом. Почему он ушёл? Чего испугался? И почему этот невзрачный, в сущности, флакончик вызвал такой ажиотаж?

«Завтра, — решила я. — Завтра на свежую голову во всём разберусь. А сейчас спать».

Но заснуть в ту ночь мне было не суждено. Стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором снова и снова всплывала та роскошная комната с хрустальной люстрой. И с каждым разом картинка становилась всё чётче, всё подробнее. Я уже различала узор на портьерах, блеск серебряных подсвечников, тонкую руку с перстнем, протягивающую кому-то бокал с вином...

Я и не подозревала тогда, лёжа без сна в своей постели и слушая мерное урчание привалившегося к боку Маркиза, что покупка старинного флакона перевернёт всю мою размеренную жизнь. Что аромат, заточённый в хрустальном плену почти на столетие, хранит в себе страшную тайну. И что мне, Ванде Лопуховой, парфюмеру-самоучке с необыкновенным носом, предстоит эту тайну разгадать.

А пока я просто лежала и вдыхала растворённый в воздухе квартиры остаточный аромат — цветочный, пряный и с той самой горьковатой ноткой на самом донышке. Ноткой, которая, как я очень скоро узнаю, называется красивым словом и означает страшную вещь.

Но об этом — в следующей главе.

Глава 2. Видение или память?

Утро понедельника началось для меня отвратительно. Я проснулась с тяжёлой головой, словно накануне выпила лишнего, хотя за всю прошлую неделю не притронулась к спиртному. Маркиз сидел на подоконнике и укоризненно поглядывал на меня жёлтыми глазами — мол, заспалась, хозяйка, а кота кормить кто будет?

Но не голова и не голодный кот тревожили меня сильнее всего. Едва я открыла глаза, как видение, мучившее меня всю ночь, вернулось — да не просто вернулось, а развернулось передо мной во всех подробностях, словно кто-то прокрутил в моей голове кадры старого, но удивительно чёткого фильма.

Я лежала неподвижно, боясь спугнуть наваждение, и смотрела. Смотрела не своими глазами — чужими. Я знала это совершенно точно, хотя объяснить, откуда взялась эта уверенность, не могла. Передо мной была та самая роскошная комната. Теперь я различала её во всех деталях: высокие потолки с лепниной, тяжёлые портьеры цвета бордо, перехваченные золотыми шнурами, хрустальную люстру, в гранях которой дробился свет, большое зеркало в резной раме. За окном виднелись крыши незнакомого города, островерхие, с печными трубами, а вдалеке — ажурный силуэт, который я, хоть и никогда не бывала за границей, безошибочно узнала. Эйфелева башня. Париж.

Я — то есть та, чьими глазами я смотрела, — сидела за туалетным столиком и держала в руке хрустальный флакон. Тот самый. Мой флакон. Тонкие пальцы с безупречным маникюром, унизанные перстнями, отвинчивали пробку-цветок. Я почувствовала аромат — тот же цветочно-пряный аромат туберозы и гвоздики. А потом эти изящные пальцы проделали нечто странное: они капнули несколько капель из флакона не на запястье, не за ушко, как делают, душась, а в высокий хрустальный бокал с тёмно-красным вином.

Сердце моё — и моё, и той, чужой женщины, — забилось часто-часто. В дверь постучали. В комнату вошёл мужчина — немолодой, грузный, с проседью в усах, в дорогом шёлковом халате. Он что-то говорил, улыбался, а женщина улыбалась ему в ответ и протягивала бокал. Тот самый бокал.

Мужчина выпил. Сначала ничего не происходило — он продолжал улыбаться и говорить. А потом улыбка сползла с его лица, оно побагровело, он схватился за горло, захрипел и рухнул на ковёр — прямо туда, под хрустальную люстру. Тело его выгнулось дугой, по комнате поплыл тот самый горьковато-миндальный запах, теперь уже резкий, отчётливый, ни с чем не сравнимый. Запах смерти.

А женщина — та, чьими глазами я всё это видела, — не закричала, не бросилась на помощь. Она спокойно поставила пустой бокал на столик, поднялась, оправила платье и подошла к зеркалу. И я, Ванда Лопухова, впервые увидела её лицо — отражённое в резной раме. Красивое, холодное лицо с тонкими губами, изогнутыми в едва заметной усмешке, с большими тёмными глазами, в которых не было ни капли раскаяния. Только удовлетворение. Только торжество.

Я закричала и подскочила на кровати. Видение разлетелось вдребезги, как тот самый хрустальный бокал, если бы его уронили на пол. Маркиз с перепугу свалился с подоконника и юркнул под шкаф. Я сидела, тяжело дыша, вся в холодном поту, и смотрела на свои дрожащие руки.

— Господи, — прошептала я. — Да что же это такое творится?

Я не была мнительной особой. Никогда не верила ни в гадалок, ни в гороскопы, ни в прочую чепуху, которой так увлекаются скучающие дамы моего возраста. Я была человеком практическим, привыкшим доверять только тому, что можно увидеть, потрогать, понюхать. Но то, что происходило со мной со вчерашнего вечера, не лезло ни в какие рамки. Я видела убийство. Чётко, подробно, в красках и запахах. Убийство, которого я не могла видеть, потому что произошло оно — если оно вообще произошло — почти сто лет назад в Париже, в городе, где я отродясь не бывала.

Кое-как успокоившись, я поднялась, накормила обиженного Маркиза и заварила себе кофе покрепче. Руки всё ещё дрожали. Я села за кухонный стол и попыталась рассуждать здраво, как меня учил покойный папа: разложить всё по полочкам, отделить факты от домыслов.

Факт первый: я купила на аукционе старинный флакон французских духов двадцатых годов с надписью «Camille» и «Paris».

Факт второй: открыв флакон и вдохнув аромат, я потеряла сознание на пять минут.

Факт третий: с тех пор меня преследует одно и то же видение — сцена отравления в роскошной парижской комнате, причём вижу я её глазами женщины-отравительницы.

«Допустим, — рассуждала я, отхлёбывая кофе, — допустим, в старых духах содержалось какое-то вещество, вызывающее галлюцинации. Эфирные масла, между прочим, штука серьёзная — некоторые в больших дозах и до обморока довести могут, и видения вызвать. Шалфей, полынь, мускатный орех — да мало ли. Может, я просто надышалась паров, и разыгравшееся воображение нарисовало мне всю эту красивую парижскую жуть».

Версия была разумная, логичная и совершенно меня не убеждала. Потому что галлюцинация — это бессвязный набор образов, обрывки, мешанина. А то, что я видела, было цельным, последовательным, до жути реальным. Я помнила вес флакона в чужой руке, помнила, как холодил кожу хрустальный бокал, помнила скрип паркета под ногами умирающего мужчины. Так не выдумывают. Так — вспоминают.

И тут меня осенило. Я вскочила так резко, что едва не опрокинула чашку с кофе. А что, если это и есть воспоминание? Не моё — чужое. Что, если аромат, заточённый во флаконе почти на сто лет, каким-то непостижимым образом сохранил в себе память о том, что происходило вокруг него? Ведь говорят же, что запах — самый сильный якорь для памяти. Стоит уловить аромат маминых духов или бабушкиных пирогов — и тебя мгновенно уносит на десятилетия назад, во всех подробностях. А я с моим феноменальным нюхом, с моей особенной чувствительностью к запахам — что, если я сумела не просто унюхать аромат, а считать с него запечатлённую память? Как игла считывает звук с бороздок старой пластинки.

Мысль была безумной. Совершенно ненаучной, дикой, фантастической. Но она объясняла всё. И чем дольше я её обдумывала, тем больше она мне нравилась — той странной, тревожной привлекательностью, какой обладают порой самые невероятные догадки.

Я отставила кофе и решительно направилась в мастерскую. Флакон стоял на верхней полке, там, где я его вчера оставила, — невинный, прекрасный, играющий хрустальными гранями в лучах утреннего солнца. Я смотрела на него с опаской, как на спящую змею.

— Ну что, красавец, — проговорила я вслух, — кому же ты принадлежал? И кого отравила твоя хозяйка?

Флакон, разумеется, молчал. Зато заговорила моя память — точнее, та чужая память, что поселилась во мне. Стоило мне взглянуть на флакон, как перед глазами снова мелькнуло лицо женщины из зеркала. Холодное, красивое, торжествующее. И вместе с лицом всплыло имя — отчётливое, ясное, будто кто-то прошептал его мне на ухо. Камилла.

Я вздрогнула. Имя с этикетки. «Camille». Так звали хозяйку духов. И, судя по всему, она была убийцей.

Весь день я не могла найти себе места. Бросалась то к флакону, то прочь от него. Пыталась работать — составить заказанный композицию для постоянной клиентки, — но руки не слушались, нос отказывался различать привычные ноты, а перед глазами то и дело вставала проклятая парижская комната. К вечеру я была вымотана так, словно разгрузила вагон угля.

И видения становились всё назойливее. Теперь они приходили не только когда я смотрела на флакон или закрывала глаза. Они подстерегали меня внезапно, среди бела дня. Я мыла посуду — и вдруг чувствовала на пальцах тяжесть чужих перстней. Я гладила Маркиза — и вдруг под рукой ощущала не мягкую кошачью шерсть, а гладкий шёлк бордовой портьеры. Я заваривала чай — и вдруг в ноздри ударял горьковато-миндальный запах, и я видела, как багровеет лицо умирающего мужчины.

Это сводило с ума. Буквально. Я уже всерьёз начала опасаться за свой рассудок. Может, права была та версия про галлюцинации, и я попросту травлюсь парами старых духов, потихоньку сходя с ума? Может, нужно не загадки разгадывать, а к доктору бежать?

Но какое-то внутреннее чутьё — то самое, что папа называл «нашей ищейкой», — упрямо твердило: нет, Ванда, ты не сумасшедшая. Ты на пороге чего-то очень важного. Кто-то почти сто лет назад совершил страшное преступление и остался безнаказанным. И теперь, волею судьбы и через посредство хрустального флакона, эта тайна досталась тебе. А значит, и распутать её — твоё дело.