Детективные истории. Тайна выпускного 1989 года

И тут меня осенило. Стрешнев же говорил! «Есть люди, которые гоняются за ним ради совсем других целей. Этот флакон — улика, способная перевернуть очень многое. И кое-кому крайне невыгодно, чтобы оно всплыло на свет божий».

— Артемий, — медленно проговорила я, — а скажите-ка. Если наследство вашего прадеда вернут законным потомкам — то есть вам, — то кто-то ведь его лишится? Кто сейчас владеет этими деньгами, этим имуществом?

Молодой человек посмотрел на меня с уважением.

— А вы сообразительны, Ванда Аркадьевна, — сказал он. — В самую точку. После исчезновения Камиллы её состояние — а это, между прочим, капиталы трёх её жертв, целое богатство — со временем перешло к её дальним родственникам. У Камиллы был, кажется, племянник, а у того — свои потомки. Сейчас всем этим наследством, превратившимся за сто лет в весьма солидный капитал, владеет одна семья. Богатая, влиятельная. И если выяснится, что состояние нажито убийствами, что завещание моего прадеда было выбито обманом и ядом, — они потеряют всё. До последней копейки. И вдобавок на их фамильном имени навеки повиснет клеймо.

— Вот вам и господин в чёрном пальто, — пробормотала я. — Или, скорее, тот, кто его нанял.

Теперь всё вставало на свои места. Загадочный незнакомец охотился за флаконом не из любви к парфюмерии и не ради справедливости. Он — или те, на кого он работал, — стремился заполучить улику, чтобы уничтожить её. Чтобы навсегда похоронить тайну Камиллы Ланглуа и сохранить за собой неправедно нажитое богатство. И ради этого он был готов на всё. В том числе и на взлом моей квартиры. А может, и на кое-что похуже.

Я приняла решение. Откинула второй замок и распахнула дверь.

— Входите, Артемий, — сказала я. — Кажется, нам с вами надо серьёзно поговорить. И, кажется, мы с вами теперь в одной лодке.

Артемий благодарно улыбнулся и шагнул через порог. И в тот же миг я уловила исходящий от него запах — чистый, простой, без всякого одеколона, лишь лёгкая нота свежевыстиранной рубашки и мятной жвачки. Это был не тот запах, что витал в моей мастерской после взлома. Не табак, не дрянной мускус. Значит, Артемий говорил правду — в квартиру лазил не он.

— Чаю? — предложила я, ведя гостя на кухню. — А заодно я расскажу вам, что случилось со мной, когда я открыла этот флакон. Вы, может, и не поверите. Но вы единственный человек, кроме одного старого чудака, который, кажется, способен меня понять.

Мы сели за стол. Маркиз, оценив гостя своим кошачьим чутьём, вальяжно вспрыгнул ему на колени — а уж коту я доверяла больше, чем себе. И за чашкой крепкого чая я поведала Артемию всё: про обморок, про видение отравления, про лицо женщины в зеркале, про чужую память, поселившуюся во мне. Он слушал, бледнея, и под конец прошептал:

— Бабушка рассказывала точь-в-точь то же самое. Зеркало, бокал, багровое лицо. Вы видели смерть моего прадеда, Ванда Аркадьевна. Его глазами... нет, её глазами. Глазами убийцы.

— Значит, флакон выбрал нас обоих, — тихо сказала я. — Вас — чтобы найти. Меня — чтобы вспомнить. А теперь нам нужно превратить мою память и вашу семейную историю в твёрдое доказательство. Стрешнев дал мне адрес химика. Завтра же едем в лабораторию. Если в флаконе и впрямь сохранился яд — у нас будет улика, против которой не устоит никакой господин в чёрном пальто.

Артемий сжал мою руку. Глаза его были полны слёз и надежды.

А за окном, в сгущающихся сумерках, у соседнего подъезда снова мелькнула высокая худая фигура в чёрном пальто. Я заметила её краем глаза — и поняла, что времени у нас в обрез.

Глава 5. Лаборатория правды

Ночь мы с Артемием провели без сна. Не подумайте, чего дурного — просто сидели на кухне, пили чай ведром и держали совет, как два заговорщика. Маркиз, утомившись от обилия впечатлений, дрых на табурете, изредка подёргивая лапами — должно быть, гонялся во сне за парижскими мышами. А мы караулили окно. Высокая фигура в чёрном пальто больше не показывалась, но легче от этого не становилось. Уж лучше видеть врага, чем гадать, откуда он нанесёт удар.

— Главное — флакон, — твердил Артемий, нервно барабаня пальцами по столу. — Пока он у нас, у нас есть козырь. Но как только этот тип поймёт, что силой его не отнять, он пойдёт на крайности.

— Значит, нужно действовать на опережение, — отрезала я с решимостью, которой сама от себя не ожидала. — Завтра, едва откроется лаборатория, мы везём флакон химику. Адрес у меня есть. Превратим нашу мистику в науку. С бумажкой от института наперевес уже никакой господин в пальто не страшен.

На рассвете, едва небо посерело, мы выскользнули из квартиры. Я предусмотрительно завернула флакон в три слоя бумаги, упрятала в старую продуктовую сумку и для отвода глаз сунула сверху батон и пачку творога — мол, бабка с рынка идёт, какие тут улики. Артемий шагал рядом, поминутно оглядываясь. На улице было пусто и зябко, дворники гоняли мётлами палую листву, и нигде — ни у киоска, ни у подъезда — не маячила зловещая фигура. Но я кожей чувствовала: за нами следят. Профессиональный нос не обманешь — где-то поблизости тянуло тем самым дрянным одеколоном с лавром и искусственным мускусом.

— Не оглядывайся, — шепнула я Артемию. — Идём спокойно, как будто в булочную. И в метро — в последний вагон, в последнюю секунду перед закрытием дверей.

Старый трюк, виденный в кино, сработал безотказно. Мы вскочили в вагон, когда двери уже сходились, и я успела заметить на платформе того самого худого типа в чёрном — он метнулся было следом, но опоздал, ткнулся носом в закрытые створки и остался стоять, бессильно сжимая кулаки. Поезд тронулся, и его бледное перекошенное лицо уплыло во тьму тоннеля.

— Оторвались! — выдохнул Артемий. — Ванда Аркадьевна, да вы прирождённая шпионка!

— Папа недаром звал меня ищейкой, — усмехнулась я, хотя сердце колотилось как бешеное.

Институт, адрес которого нацарапал мне Стрешнев, оказался серым казённым зданием на окраине. Знакомый химик — Лев Борисович Кадкин, кругленький лысоватый человечек в очках с толстенными линзами — встретил нас в захламлённой лаборатории, заставленной приборами, о назначении которых я не имела ни малейшего понятия. Услышав имя Стрешнева, он оживился:

— Ипполит? Старый сухарь ещё жив? Ну надо же! Чем могу служить наследникам его парфюмерных причуд?

Я молча выставила на стол флакон. Кадкин надел перчатки, осторожно извлёк пробку, поднёс горлышко к носу — и поморщился.

— Любопытно, — пробормотал он. — Очень любопытно. Цветочная база, спору нет. Но вот этот горьковатый оттенок… миндаль? Нет, не миндаль. Что-то другое. Что-то, чему здесь быть не должно. Оставляйте. Анализ займёт несколько часов. Газовая хроматография, масс-спектрометрия — словом, не забивайте голову. К вечеру будет результат.

Эти несколько часов показались мне вечностью. Мы с Артемием бродили по окрестным улицам, пили скверный кофе в забегаловке, и он рассказывал мне про бабушку — про то, как она, состарившись, всё перебирала пожелтевшие фотографии отца, как плакала, что не дожила до справедливости. А я рассказывала про свои видения, которые, как ни странно, со вчерашнего вечера почти прекратились — будто чужая память, поняв, что её наконец услышали, успокоилась.

К вечеру мы вернулись в лабораторию. Кадкин встретил нас без обычной своей насмешливости — лицо его было серьёзным, даже хмурым.

— Садитесь, — сказал он, снимая очки. — То, что я нашёл, друзья мои, не укладывается ни в какие рамки. В этом флаконе, помимо вполне обычных для двадцатых годов эфирных масел, присутствует растительный алкалоид. Редчайший. Я таких всего пару раз в жизни встречал, и то в специальной литературе. Яд. Сильнейший. Добывается из одного экзотического тропического растения. Действует молниеносно, парализует дыхание, а по запаху и вкусу почти неотличим от горького миндаля. И самое страшное — в организме практически не оставляет следов. Идеальное орудие убийства. Кто бы ни составлял эту адскую смесь, он был настоящим виртуозом. И законченным злодеем.

Мы с Артемием переглянулись. Вот оно. Не видение, не мистика, не разыгравшееся воображение полоумной парфюмерши. Твёрдый, неопровержимый научный факт. Камилла Ланглуа держала яд в своих духах. И этот яд сохранился спустя сто лет.

— Лев Борисович, — голос мой дрогнул, — а вы могли бы оформить это официально? Заключение, с печатями, с подписями? Чтобы было документом?

— Разумеется, — кивнул Кадкин. — Дело-то, чувствую, нешуточное. Завтра подготовлю по всей форме. Только вот что, голубушка: берегите этот флакон пуще глаза. Раз в нём такое, за ним наверняка кто-то охотится. И этот кто-то шутить не станет.

Как в воду глядел старый химик. Едва мы вышли из института в сгустившиеся сумерки, как из-за угла нам навстречу шагнул он. Господин в чёрном пальто. Бледный, худой, со змеиной улыбкой на тонких губах.

— Добрый вечер, — произнёс он вкрадчиво. — Полагаю, маленькую вещицу вы носите с собой? Будьте благоразумны. Отдайте флакон по-хорошему — и мы расстанемся друзьями. Заплачу втрое против того, что вы выложили на аукционе.

— А если не отдам? — храбро спросила я, хотя коленки у меня тряслись.

Улыбка незнакомца стала шире и страшнее.

— Тогда расстанемся по-плохому, — сказал он. — Я представляю интересы людей, которые не привыкли к отказам. Этот флакон — фамильное недоразумение, которое давно следовало устранить. И я его устраню. Так или иначе.

Артемий заслонил меня собой.

— Вы работаете на наследников Камиллы, — сказал он твёрдо. — На тех, кто сидит на крови моего прадеда. Так вот: поздно. Анализ уже сделан. Заключение оформляется. Даже если вы отнимете флакон, факт никуда не денется. Он зафиксирован. У независимых экспертов. С копиями.

Лицо незнакомца дрогнуло. Он явно не ожидал такого поворота. На мгновение в его глазах мелькнула растерянность — и я поняла, что наша взяла. Блефовать он умел, но и мы оказались не лыком шиты.

— И ещё, — добавила я, доставая телефон, — я только что, пока мы тут мило беседуем, отправила фотографию заключения и вашу — вы уж простите, сняла исподтишка — нужным людям. Если с нами что-то случится, эти материалы немедленно окажутся где следует. Так что подумайте, любезный, стоит ли игра свеч.

Это был чистейший блеф — никаких фотографий я не отправляла, да и снять его не успела. Но прозвучало, видать, убедительно. Господин в чёрном пальто побледнел ещё сильнее, процедил сквозь зубы что-то невнятное, развернулся на каблуках и быстрым шагом растворился в темноте. Больше я его никогда не видела.

— Ванда Аркадьевна, — выдохнул Артемий, утирая со лба пот, — вы просто чудо. Откуда у вас такая выдержка?

— От страха, — честно призналась я. — Когда очень страшно, голова работает на удивление ясно.

Дальнейшее закрутилось, как в хорошем кино. На следующий день мы с заключением Кадкина и со всей семейной историей Артемия отправились к толковому адвокату. Тот, изучив бумаги, присвистнул и заявил, что дело хоть и старое, столетней давности, но небезнадёжное. Завещание, составленное под действием яда, под принуждением, может быть оспорено. А научное доказательство того, что в личном флаконе Камиллы Ланглуа хранился смертельный яд, плюс свидетельства, бережно собранные тремя поколениями семьи Воронцовых, — это, по словам адвоката, «бомба».

Тяжба тянулась почти год. Я была главным свидетелем — рассказывала, разумеется, не про мистические видения (кто бы мне поверил в суде?), а про то, как купила флакон, как отдала на анализ, как обнаружился яд. Артемий выложил архивы: бабушкины дневники, старые письма, фотографии, документы о собственности прадеда. Наследники Камиллы, та самая богатая и влиятельная семья, сопротивлялись отчаянно, нанимали дорогих юристов, пытались оспорить и заключение, и подлинность флакона. Но против науки не попрёшь. Газовая хроматография — штука упрямая.

И справедливость, спустя без малого сто лет, восторжествовала. Суд признал, что состояние было нажито преступным путём, а завещание Аркадия Воронцова — недействительным. Значительная часть капитала вернулась к законному наследнику — к Артемию. Тень Камиллы Ланглуа, дьявольски умной отравительницы, ускользнувшей от земного правосудия, была наконец настигнута судом правды, как и предрекал старый Стрешнев.

Артемий, получив наследство, повёл себя как настоящий благородный человек. Первым делом он примчался ко мне с роскошным букетом и конвертом.

— Ванда Аркадьевна, без вас ничего бы не было, — сказал он, протягивая конверт. — Это ваша доля. По справедливости.

Я хотела было отказаться — не ради денег ведь старалась. Но Артемий был непреклонен, а сумма оказалась такой, что отказываться было бы уже не скромностью, а глупостью.

На эти деньги я и осуществила мечту всей жизни. Закрыла свой тесный полуподвал и открыла в центре Москвы настоящий парфюмерный бутик — светлый, просторный, с витринами, в которых играли хрусталём флаконы моих собственных ароматов. Назвала я его «Память аромата» — в честь той истории, что перевернула мою жизнь. Ведь именно память, заключённая в запахе, привела меня к разгадке вековой тайны.

Бутик быстро прославился. Ко мне потянулись ценители — те, кто понимал, что аромат — это не просто приятный запах, а целая история, эмоция, воспоминание. Я создавала духи по индивидуальным заказам, угадывая по человеку, что ему нужно, как когда-то угадывала спрятанную в шкафу конфету. Стрешнев, ставший моим добрым другом и частым гостем, говорил, что у меня дар, и что грех такой дар зарывать в землю.

Артемий заходил ко мне почти каждую неделю — то просто поболтать за чашкой чая, то посоветоваться о делах. А Маркиз, царственно возлежавший на бархатной подушке у кассы, признал в нём своего и встречал благосклонным мурлыканьем. Что между нами было — дружба или нечто большее, — об этом я, пожалуй, умолчу. Дама моих лет имеет право на маленькие тайны.

А знаменитый флакон Камиллы Ланглуа я после суда передала в музей — пусть стоит под стеклом, и пусть люди знают его страшную историю. Иногда я прихожу туда, останавливаюсь перед витриной и смотрю на хрустальные грани, играющие в музейном свете. Видения больше никогда не возвращались. Чужая память, отомщённая и упокоенная, оставила меня в покое.

Но один-единственный раз, в день открытия бутика, я составила особенный аромат. Тубероза, иланг-иланг, гвоздика, корица — точь-в-точь как у Камиллы. Только вместо горькой ноты яда я добавила на самое донышко каплю свежести и света — ноту прощения и справедливости. Этот аромат я не пускаю в продажу. Он мой личный. В память о девочке, потерявшей отца, о женщине, всю жизнь искавшей правды, и о хрустальном флаконе, который однажды летним утром на пыльном аукционе выбрал меня, чтобы рассказать свою историю.

Папа был прав. Из меня всё-таки вышла неплохая ищейка. Только шла я по следу не преступника, а запаха. И этот след привёл меня к правде.

Кулон с двойным дном

Глава 1. Подарок от пациента

Меня зовут Бронислава Курзенкова, и работаю я стоматологом-гигиенистом в небольшой, но вполне приличной клинике в центре Москвы. Должность, прямо скажем, не самая героическая — я не вырываю зубы, не ставлю коронки и не лечу страшные флюсы. Я чищу. Снимаю налёт, полирую эмаль, обучаю взрослых людей правильно держать зубную щётку, что, поверьте мне, задача порой не из лёгких. Бывает, сидит передо мной солидный мужчина, директор завода или там профессор, а орудует щёткой так, будто красит забор. Но я не жалуюсь. Работа спокойная, чистая, люди ко мне идут охотно — а всё потому, что руки у меня лёгкие и характер общительный. С пациентом я и поговорю, и пошучу, и про погоду, и про политику, и про невестку соседкину. За час, что человек проводит в моём кресле, я успеваю выведать у него всю подноготную, причём он сам и не замечает, как выкладывает мне свои секреты. Покойная бабушка говорила, что мне бы в разведку идти, а не в зубные феи. Но судьба распорядилась иначе.

Жила я одна — если не считать кота Барсика, существа толстого, рыжего и наглого до невозможности. Замужем побывать успела, но недолго: муж оказался любителем погулять на стороне, и я, недолго думая, указала ему на дверь. С тех пор вот уже семь лет наслаждаюсь одиночеством, которое, надо сказать, мне очень даже по душе. Никто не разбрасывает носки, никто не храпит, никто не учит меня жить. Красота.

Среди моих пациентов был один особенно мне симпатичный старичок — Эраст Поликарпович Лиственный. Пожилой ювелир, лет под восемьдесят, но бодрый, подтянутый, с тонкими аристократическими чертами лица и удивительно живыми, молодыми глазами. Ходил он ко мне регулярно, раз в полгода, на профилактическую чистку, и каждый его визит превращался для меня в маленький праздник. Эраст Поликарпович был кладезем историй. Он рассказывал про старинные украшения, прошедшие через его руки, про знаменитых клиентов, про камни, у каждого из которых, по его словам, была своя душа и своя судьба. Я слушала, разинув рот, забывая порой про полировочную пасту.

— Бронислава, голубушка, — говорил он своим мягким, чуть надтреснутым голосом, — украшение — это ведь не просто железка с камушком. Это память. Это любовь, застывшая в металле. Иное колечко больше расскажет о человеке, чем толстенный том воспоминаний.

В тот октябрьский день Эраст Поликарпович пришёл на приём какой-то странный. Обычно весёлый и словоохотливый, он был задумчив, рассеян, то и дело умолкал на полуслове и поглядывал на дверь, будто кого-то опасался. Я, конечно, заметила перемену — от меня вообще мало что укрывается, — но расспрашивать постеснялась. Мало ли, может, давление скачет или с родственниками поссорился. У стариков, знаете ли, поводов для печали хватает.

Закончив чистку, я, как обычно, подала ему стаканчик воды для полоскания и принялась заполнять карту. И тут Эраст Поликарпович вдруг произнёс:

— Бронислава, голубушка, у меня к вам просьба. Не сочтите за дерзость.

— Слушаю вас, Эраст Поликарпович, — отозвалась я, отрываясь от бумаг.

Старик порылся во внутреннем кармане пиджака и извлёк маленький бархатный мешочек, потёртый, явно очень старый. Он развязал шнурок, и на его ладонь скользнул кулон. Я ахнула. Это была изумительная вещица — серебряный медальон в форме сердца, тонкой, искусной работы, покрытый затейливым растительным узором, с крошечным голубоватым камешком в центре. От него веяло стариной, благородством, какой-то затаённой грустью.

— Возьмите, — сказал Эраст Поликарпович, протягивая мне кулон. — Это вам. В благодарность.

— Что вы, что вы! — замахала я руками. — Я не могу принять такую дорогую вещь! Это же явно антиквариат, ему цены нет!

— Можете и примете, — мягко, но твёрдо настоял старик. — Вы, голубушка, скрасили мне последние годы своими чистками и беседами. Я ведь одинок, как перст. Поговорить толком не с кем. А с вами — душа отдыхает. Так что не обижайте старика отказом. Этому кулону нужна добрая хозяйка. И, поверьте, лучшей хозяйки, чем вы, мне не сыскать.

Что-то в его тоне меня насторожило. Слишком уж торжественно, слишком уж окончательно он это произнёс — будто прощался. Я хотела было возразить, но Эраст Поликарпович уже поднялся, бережно сжал мою руку в своих сухих, тёплых ладонях и заглянул мне в глаза с какой-то странной, почти умоляющей серьёзностью.

— Берегите его, Бронислава, — сказал он тихо. — Очень берегите. В нём... в нём заключено больше, чем кажется. Гораздо больше. Если со мной что-то случится — а в моём возрасте всякое случается, — вспомните мои слова.

— Эраст Поликарпович, голубчик, да что с вами стрясётся? — попыталась я отшутиться, хотя по спине пробежал неприятный холодок. — Вы ещё меня переживёте, вон какой бодрый!

Старик грустно улыбнулся, ничего не ответил, надел шляпу и вышел. А я осталась стоять с кулоном в руке, провожая взглядом его сутулую спину, и на душе у меня было отчего-то тревожно. Я подошла к окну и увидела, как Эраст Поликарпович вышел из клиники, остановился на тротуаре, опасливо огляделся по сторонам — и быстро, почти бегом для его лет, засеменил прочь. А чуть поодаль, от стены соседнего дома, отделилась мужская фигура и неспешно двинулась следом. Я не разглядела лица — только то, что человек был высок и одет в тёмную куртку. «Показалось, — сказала я себе. — Мало ли прохожих». Но тревога не отпускала.

Весь оставшийся рабочий день кулон пролежал у меня в кармане халата, и я то и дело трогала его пальцами, ощущая прохладную гладкость серебра. Вещица была явно непростая. И слова старика — «в нём заключено больше, чем кажется» — не шли у меня из головы.

Вечером, вернувшись домой, я первым делом покормила орущего благим матом Барсика, а потом устроилась на диване, чтобы как следует рассмотреть подарок. Я включила настольную лампу, надела очки и принялась изучать медальон. Серебро потемнело от времени, узор был тонок и изящен — переплетение листьев и цветов, среди которых притаились крошечные буковки. Я пригляделась. Латиница. «B.» — и завитушка, не то вензель, не то ещё одна буква. Камешек в центре оказался, как я теперь разглядела, голубоватым топазом, а может, и аквамарином — в камнях я не сильна.

Медальон, судя по форме, должен был открываться — у таких вещиц обычно внутри хранят портреты или локоны любимых. Я попробовала поддеть крышечку ногтем, но та не поддавалась. Видно, замочек заело за давностью лет. Я повозилась минут десять, боясь повредить тонкую работу, но так и не сумела открыть. Махнула рукой, повесила кулон на цепочку, которую отыскала в своей шкатулке, и убрала на тумбочку у кровати. «Завтра отнесу в мастерскую, пусть почистят и починят замочек», — решила я.

Ночью мне приснился странный сон. Будто стою я в незнакомой комнате, заставленной старинной мебелью, а напротив — молодая красивая женщина в платье старомодного покроя. Она печально смотрит на меня и что-то говорит, беззвучно шевеля губами, и тянет ко мне руку. А на шее у неё — тот самый медальон. Я силюсь разобрать слова, наклоняюсь ближе — и вдруг женщина исчезает, а вместо неё передо мной возникает лицо Эраста Поликарповича, искажённое страхом. «Беги, Беатриса! — кричит он. — Беги, спасайся!» И тут я проснулась.

Сердце колотилось как бешеное. В комнате было темно и тихо, лишь Барсик сопел в ногах да за окном шумел ветер. Я перевела дух, успокаивая себя, что это всего лишь сон, навеянный странным поведением старика. И вдруг услышала тихий, отчётливый щелчок.

Я замерла. Звук шёл с тумбочки. Дрожащей рукой я нащупала выключатель лампы и зажгла свет. Кулон лежал на тумбочке там, где я его оставила. Но крышечка медальона, которую я весь вечер безуспешно пыталась открыть, теперь была распахнута настежь! Сама собой. Без всякого моего участия.

Я похолодела. Это что же такое делается? Мистика какая-то! Я осторожно, двумя пальцами, взяла медальон и поднесла к свету. Внутри, в одной половинке, и впрямь обнаружился крошечный пожелтевший портрет — миниатюра, изображавшая ту самую молодую женщину из моего сна! Те же печальные глаза, та же причёска. У меня по коже побежали мурашки. А во второй половинке... во второй половинке что-то блеснуло.

Я наклонила медальон над ладонью и легонько встряхнула. И мне на руку выпал крошечный, не больше спичечной головки толщиной, ключик. Старинный, бронзовый, с затейливой фигурной бородкой и тонкой дырочкой на конце — видно, чтобы продевать на цепочку или шнурок. Я уставилась на него в полнейшем изумлении. Ключик! В медальоне был спрятан ключик!

Вот, значит, о чём говорил Эраст Поликарпович! Вот что он имел в виду, когда сказал, что в кулоне заключено больше, чем кажется! Он не про сентиментальную ценность говорил, не про память — он про этот самый ключик! Старый ювелир спрятал в подаренном мне медальоне ключ. От чего? И почему отдал его именно мне, едва знакомой, в сущности, женщине? Почему так таинственно, почему с такой тревогой, почему прощался, будто навсегда?

Я сидела на кровати, разглядывая ключик на ладони, и в голове моей роился целый рой вопросов. А ещё мне вспомнилась та тёмная фигура, что кралась за стариком от клиники. И его испуганный шёпот: «Если со мной что-то случится...» Господи, неужели Эрасту Поликарповичу и впрямь грозит опасность? Неужели он, чувствуя беду, доверил мне какую-то важную тайну?

Спать я больше не могла. Заварила крепкого чаю, села на кухне и принялась размышлять. Барсик, недовольный ночным переполохом, забрался ко мне на колени и заурчал. А я всё вертела в пальцах загадочный ключик и медальон с портретом печальной красавицы.

Кто такая эта женщина на миниатюре? Та, что приснилась мне и которую старик во сне назвал Беатрисой? Странное, нерусское имя. И буквы на медальоне — «B». Беатриса? И от какого замка этот ключик? Слишком маленький для двери, слишком велик для шкатулки. Может, от сейфа? От тайника? От банковской ячейки?

Чем больше я думала, тем сильнее убеждалась: с моим милым старичком-ювелиром творится что-то неладное. Доброе моё сердце не находило покоя. Эраст Поликарпович был так одинок, так напуган, и он доверился именно мне. Бросить его в беде я не могла — не такой я человек.