Бывшая жена по контракту. Он купил её правду, но не смог купить прощение

Но вчера я уже была в красном. Ещё одно красное платье сегодня — слишком прямо. Слишком очевидно. Как если бы я повесила на себя табличку «бывшая жена вернулась мстить». Хотя, если честно, табличка была бы удобной.

В итоге я выбрала платье цвета густого вина.

Не красное и не чёрное. Глубокое, тёмное, почти опасное. Закрытое спереди, с открытой спиной ровно настолько, чтобы приличные женщины на вечере начали поправлять жемчуг, а неприличные мужчины — вспоминать, что у них есть глаза. Я купила его два года назад, когда Максим забыл про нашу годовщину, а я вместо скандала пошла и потратила неприличную сумму. Он тогда вечером сказал:

«Красиво». Даже не спросил, куда я в нём собиралась. Никуда. Я собиралась быть замеченной. Просто ошиблась адресом.

К семи я была готова.

Волосы собрала низко, но оставила несколько прядей у лица. Помаду выбрала тёмнее вчерашней. Каблуки — старые, проверенные, в которых можно было и улыбаться, и наступить кому-нибудь на ногу без риска погибнуть самой. В зеркало на меня смотрела женщина, которая слишком хорошо знала, как делается вид. Вид, что не больно. Вид, что не страшно. Вид, что ты не прислушиваешься к шагам мужчины за дверью.

Когда я спустилась, Максим уже ждал внизу.

Он стоял у лестницы в тёмном костюме, и на этот раз на нём был галстук. Серый, безупречный, скучный, как вся мужская попытка выглядеть надёжно. Он поднял голову, и я увидела момент. Тот самый. Короткий, почти незаметный сбой. Его взгляд прошёл по мне и остановился там, где должна была включиться привычная выдержка, но не включилась сразу.

Я почувствовала это кожей.

И, конечно, возненавидела себя за удовольствие.

— Что? — спросила я. — Платье не прошло проверку службы безопасности?

— Ты красивая.

Сказал просто. Без усмешки. Без привычного мужского «я сейчас сообщу очевидный факт, и ты должна растаять». Именно поэтому стало хуже.

— Неудачное начало, — сказала я. — Сегодня я настроена подозрительно.

— Я заметил.

— Хорошо. Значит, зрение возвращается.

Он протянул руку. Я посмотрела на неё.

— Мы ещё дома.

— Привычка.

— Отвыкай.

Он опустил руку. Без обиды. Без раздражения. И вот опять — эта новая осторожность, от которой хотелось поставить между нами стул, стену и юриста. В машине мы ехали молча. Но молчание сегодня было не таким, как раньше. Раньше оно было его. Большое, тяжёлое, хозяйское. Оно заполняло дом, спальню, ужины, длинные поездки, где я сначала пыталась говорить, потом смотрела в окно и считала фонари, чтобы не начать плакать. Сегодня молчание было нашим. Злым, настороженным, натянутым, как тонкая проволока. Стоило одному из нас сделать неверное движение, и можно было порезаться.

— Там будет Николай Ветров, — сказал Максим, когда машина свернула на широкую улицу с мокрыми липами.

Ветров претендовал на тот же речной вокзал и уже несколько месяцев собирал голоса против Максима. Ему нужен был не только проект. Ему нужен был Максим, выглядящий человеком, который теряет контроль над всем сразу.

— Это должно мне что-то сказать?

— Он любит провоцировать.

— О, коллега по цеху.

— Ника.

— Я поняла. Богатый мужчина с плохими манерами и уверенностью, что его грубость — это характер.

— Примерно.

— Я выросла в обычной поликлинике и стояла в очередях к заведующим. Меня таким не напугать.

— Он может задеть тебя.

— Тогда у него будет насыщенный вечер.

Максим посмотрел на меня сбоку.

— Не устраивай сцену.

Я медленно повернула голову.

— Вот сейчас ты снова сказал это так, будто мне десять лет и я собираюсь бросить компот в гостя.

— Я прошу.

— Нет. Ты предупреждаешь. А я предупреждаю в ответ: если кто-то будет хамить мне из-за нашего развода, договора или твоей замечательной привычки окружать себя людьми, которые считают женщин частью обстановки, я отвечу.

— Ответь. Просто не убивай.

Я моргнула.

Он сказал это совершенно серьёзно, но в уголках глаз появилась та самая еле заметная складка. Как раньше. Когда он ещё умел быть живым со мной не по расписанию.

— Максим Громов шутит. Надо записать дату.

— Не вздумай привыкать.

— Не переживай. Я слишком хорошо помню, чем это заканчивается.

Он отвернулся к окну.

Попала.

Иногда я сама себе не нравилась. Не в общем, нет. В общем я была неплохая: мыла чашки сразу, не воровала чужие ложки в гостях, могла посочувствовать женщине, которая наступила мне на ногу, если у неё было уставшее лицо. Но рядом с Максимом во мне просыпалось что-то острое, голодное, некрасивое. Я хотела, чтобы ему тоже болело. Не всегда. Только когда он становился слишком мягким, и я начинала забывать, зачем ушла.

Дом Елисеевых встретил нас светом, охраной и таким количеством дорогих машин, что моя гордость в старых каблуках сразу захотела выйти через чёрный ход. Особняк был большой, с колоннами, мокрыми ступенями и окнами, в которых теплился жёлтый свет. Такие дома снаружи выглядят как обещание, а внутри обычно пахнут деньгами, цветами и свежей ложью.

Максим вышел первым, обошёл машину и открыл мне дверь.

Я посмотрела на его руку.

— На людях, — напомнил он.

Ах да. На людях.

Я вложила пальцы в его ладонь.

Ошибка.

Не юридическая, не моральная, а телесная. Дурацкая, маленькая, почти незаметная. Его рука была тёплой. Большой. Знакомой. Слишком знакомой. Моя ладонь помнила его лучше, чем голова. Голова знала договор, обиды, одиночество, Ирина, мама, деньги, развод. А ладонь сказала: вот он.

Предательница.

— Всё хорошо? — спросил Максим тихо.

— У меня рука попала в прошлое. Сейчас вернётся.

Он не улыбнулся. Просто чуть крепче сжал пальцы, и мы пошли к входу.

Первые пятнадцать минут вечера были терпимыми.

Это меня и насторожило.

Люди улыбались. Женщины касались моего плеча, целовали воздух рядом с моей щекой и говорили: «Ника, как давно вас не было видно». Мужчины жали Максиму руку и смотрели на меня чуть дольше, чем требовалось приличием. Все делали вид, что ничего не знают. Именно так в этих кругах и показывают, что знают всё. Чем теплее улыбка, тем грязнее слух за ней прячется.

Хозяйка вечера, Лидия Елисеева, оказалась тонкой женщиной лет пятидесяти с сухими руками, бриллиантами в ушах и глазами человека, который видел слишком много чужих браков, чтобы верить в чужие примирения.

— Ника, дорогая, вы прекрасны, — сказала она. — Максим, вы умеете прятать сокровища.

Я улыбнулась.

— Иногда сокровища сами уходят из сундуков, когда им надоедает темнота.

Лидия на секунду замерла, потом рассмеялась. Настоящим смехом, коротким и хрипловатым. Максим рядом чуть напрягся, но промолчал.

— Осторожно, Максим, — сказала Лидия. — Она стала ещё опаснее.

— Я знаю, — ответил он.

И сказал это так, что я почувствовала взгляд сразу нескольких женщин. Женщины вообще слышат не слова. Они слышат, сколько в них прошлого.

Ирина появилась через двадцать минут. Я не сразу её заметила. Она вошла не как гостья, а как тень дела: спокойная, светлая, собранная. Подошла к Максиму, что-то тихо сказала, поправила не галстук, нет — она была слишком умна для такого дешёвого жеста, — а лацкан его пиджака, убрав невидимую пылинку. Движение длилось секунду. Почти ничего. Но именно эти «почти» и разрушают женщин сильнее, чем явные измены.

Я смотрела на её пальцы у его плеча и думала: вот как это выглядит со стороны. Не любовница. Не скандал. Не гостиничный номер с сорванными простынями. Просто женщина, которая знает, что может прикоснуться к твоему мужу при тебе и не попросить разрешения. Максим поймал мой взгляд.

Ирина тоже.

Я подняла бокал с водой и улыбнулась им обоим. Очень спокойно. Так спокойно, что внутри меня уже кто-то разбивал мебель.

Ко мне подошёл мужчина лет пятидесяти пяти, плотный, с красным лицом и взглядом человека, который привык быть неприятным за чужой счёт. Наверное, это и был Николай Ветров. У него была дорогая небрежность: расстёгнутая пуговица, слишком громкий голос, бокал в руке и уверенность, что любой разговор становится интереснее, если в нём задеть женщину.

— Ника Сергеевна, — сказал он, — вот уж не ожидал вас снова увидеть рядом с Максимом. Говорили, вы почти развелись.

— Люди много говорят. Это помогает им не думать.

Он засмеялся. Громко. Неприятно.

— Острая. Максим, ты предупреждал, но я не верил.

Максим подошёл ближе. Я почувствовала его рядом ещё до того, как он встал у моего плеча.

— Николай, — сказал он.

Ветров поднял руки.

— Да я с добром. Просто рад, что семья в сборе. Сейчас такое время, браки распадаются из-за любой мелочи. Женщины стали нервные, самостоятельные. Ушла, вернулась, снова ушла. Мужчинам дорого обходится женская свобода.

Вокруг стало чуть тише.

Не совсем. Никто не прекратил разговоры демонстративно, никто не повернул голову. Но воздух изменился. Как в лесу, когда где-то рядом хрустнула ветка.

Я улыбнулась Ветрову.

— Вы так говорите, будто когда-то пытались купить женскую свободу и вам не хватило денег.

У него дёрнулась щека.

— Мне всегда хватало.

— Тогда, возможно, дело было не в цене.

Максим сделал маленькое движение рукой. Не остановил меня, нет. Скорее готовился вмешаться, если Ветров решит умереть некрасиво прямо среди закусок.

— Вы забавная, — сказал Ветров. — Но будьте осторожны. Мужчины вроде Максима редко дают второй шанс просто так.

— Женщины вроде меня редко возвращаются просто так.

— Вернулись же.

Вот тут улыбаться стало сложнее.

Он попал. Не точно, но достаточно близко. Я вернулась. По договору, за деньги, за маму, за квартиру, за будущую свободу. Но для людей в этом зале нюансы не имели значения. Женщина рядом с богатым мужчиной всегда объясняется проще: либо любит, либо куплена, либо слишком умна, чтобы уходить навсегда.

— Николай, хватит, — сказал Максим.

В голосе не было громкости. Только металл.

Ветров приподнял бокал.

— Да ладно тебе, я же по-дружески. Просто удивляюсь. Бывшие жёны обычно уходят дорого. А возвращаются ещё дороже.

Всё.

Вот в этот момент что-то внутри меня стало прозрачным и холодным. Не больно даже. Просто ясно. Я могла ответить. Очень хотела. У меня уже стояла на языке фраза, после которой у Ветрова на неделю испортился бы аппетит. Но Максим оказался быстрее.

Он взял меня за руку.

Не резко. Не властно. Спокойно, но так, что зал это увидел. Потом повернулся ко мне и сказал:

— Ника, прости.

Я не успела спросить за что.

Он поцеловал меня.

На людях.

Перед Ветровым, Ириной, Лидией Елисеевой, десятком гостей и всеми слухами, которые уже раскрыли пасти, чтобы проглотить нас обоих.

Это не был милый супружеский поцелуй для приличной картинки. Не касание губ, не знак, не вежливая точка в разговоре. Максим поцеловал меня так, будто на секунду забыл, где мы. Или, что хуже, слишком хорошо помнил и всё равно решил сжечь комнату изнутри.

Его ладонь легла мне на спину, туда, где платье открывало кожу. Тёплая. Твёрдая. Совершенно настоящая. Я должна была оттолкнуть его. Должна была наступить ему на ногу, ударить бокалом, прошипеть «ты с ума сошёл» — что угодно. Вместо этого я замерла, а потом моё тело, подлая древняя часть меня, которую не интересовали ни договоры, ни обиды, ответило раньше головы.

На одну секунду.

Всего на одну.

Но этой секунды хватило, чтобы прошлое вернулось не воспоминанием, а кожей.

Когда он отстранился, в зале снова стало шумно. Слишком шумно. Люди заговорили разом, как будто им всем срочно понадобилось доказать, что они ничего не видели. Ветров смотрел на нас с натянутой улыбкой. Ирина стояла у дальней стены с папкой в руках. Бледнее обычного. Чуть-чуть. Но я заметила. Лидия Елисеева пила воду и улыбалась так, будто вечер наконец перестал быть скучным.

Я посмотрела на Максима.

— Поцелуи не входили в договор, — сказала я тихо.

— Унижение моей жены тоже.

Моей жены.

Два слова, от которых нужно было злиться. Я и злилась. Очень. Просто злость почему-то шла вперемешку с жаром, который до сих пор стоял на губах.

— Не смей использовать меня, чтобы доказывать что-то своим знакомым.

— Я не доказывал.

— А что это было?

Он посмотрел на Ветрова, потом снова на меня.

— Я не позволю им говорить о тебе так.

— Поздновато вспомнил, что я не вещь.

Он не ответил. И правильно. На некоторые фразы не бывает хорошего ответа, если ты действительно виноват.

До конца вечера я держалась.

Улыбалась, отвечала, шутила, даже один раз рассмешила Лидию историей о том, как Максим в первый год брака пытался приготовить мне завтрак и сжёг тосты так, что охрана решила, будто в доме пожар. Максим стоял рядом, слушал и смотрел на меня с выражением, от которого хотелось одновременно продолжать и замолчать. Ирина больше не подходила. Ветров тоже. Маленькая победа. Жалкая, липкая, купленная чужим поцелуем, но всё-таки победа.

На обратном пути мы молчали.

На этот раз молчание было тяжёлым по-настоящему. Не из-за обид. Из-за того, что между нами теперь сидел третий пассажир — тот поцелуй. Наглый, горячий, публичный, неправильный. Он устроился между нами на кожаном сиденье и, кажется, чувствовал себя прекрасно.

Я смотрела в окно на мокрые огни.

— Ты не должен был этого делать, — сказала я наконец.

— Знаю.

— Правда? А выглядело так, будто ты очень быстро вошёл во вкус.

— Ника.

— Нет. Послушай. Я понимаю правила. На людях мы изображаем супругов. Улыбаемся. Стоим рядом. Возможно, иногда терпим прикосновения, чтобы твои людоеды не подавились слухами. Но целовать меня так, будто ты имеешь право…

Я осеклась.

Потому что он повернулся ко мне, и в полумраке машины его лицо было слишком близко к тому, которое я помнила из ночей, когда ещё не знала, что любовь умеет умирать в богатом доме от недостатка голоса.

— Я не имею права, — сказал он.

Тихо.

Без защиты.

— Вот именно.

— Но я хотел.

Сердце ударило не туда. Глупое, бесполезное, продажное сердце.

Я отвернулась к окну.

— Хотеть не запрещено. Действовать запрещено.

— Учту.

— Нет, Максим. Не «учту». Это не замечание к договору. Это граница.

— Хорошо.

— И не смей говорить это своим новым спокойным голосом, будто ты уже всё понял и стал нормальным человеком.

Он почти улыбнулся.

— А если стал?

Я повернулась к нему.

— Тогда мне придётся начать бояться сильнее.

Машина остановилась у дома.

Я вышла первой. Каблуки стукнули по мокрым плитам. Воздух был холодный, после тёплого зала и душной машины он ударил в лицо почти честно. Я прошла в дом, поднялась по лестнице, не дожидаясь Максима, и только у двери кабинета поняла, что он идёт следом.

— Спокойной ночи, Ника, — сказал он.

Я обернулась.

Он стоял в коридоре. Тёмный, усталый, слишком красивый для моей нервной системы и слишком виноватый для моей ненависти. На губах ещё жила память о нём. Я чувствовала её, как чувствуют ожог после того, как убрали руку.

— Следующий поцелуй, — сказала я, — будет только если я сама решу.

Он посмотрел на меня долго. Очень долго.

— Тогда я буду ждать, — сказал Максим.

И ушёл.

А я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и впервые за весь день испугалась не Ирины, не Ветрова, не договора и не возвращения в этот дом.

Я испугалась себя.

Потому что на одну маленькую, позорную секунду мне захотелось открыть дверь и сказать:

«Жди не слишком долго».

Глава 5. Гостиница

Утром фотография нашего поцелуя уже жила отдельной жизнью.

Она была мутной, снятой с другого конца зала, но достаточно ясной, чтобы все желающие увидели: Максим держит меня за талию, я не бью его бокалом, а Ветров на заднем плане выглядит человеком, которому впервые за вечер не дали договорить гадость.

Марта позвонила раньше, чем я успела умыться.

— Орлова, почему я узнаю о твоём браке из деловой подборки?

— Потому что мой брак теперь относится к экономике.

— Судя по фотографии, к тяжёлой промышленности.

Я села на узком диване и посмотрела на лист с правилами. «Не ревновать Максима» выглядело особенно бодро. «Не спать с мужчиной, с которым разводишься» пока сохраняло достоинство, но уже нервничало.

— Это был спектакль, — сказала я.

— Ты всегда так отвечаешь на спектакль губами?

— Ветров хамил.

— И Максим решил закрыть вопрос ртом.

— Марта.

— Молчу. Но только потому, что хочу услышать правду. Тебе понравилось?

Я посмотрела на серое окно.

— Мне понравилось, что Ветров замолчал.

— Ника.

— И что Ирина побледнела.

— Ника.

— Сам поцелуй был ошибкой Максима.

— А ты эту ошибку не сразу исправила.

Я отключилась, прежде чем подруга перешла к анатомически точным формулировкам.

На кухне Максим сидел с кофе и открытым ноутбуком. На экране была схема старого речного вокзала — серое здание, которое его компания четыре года пыталась превратить в городской культурно-образовательный центр. На первом этаже планировались мастерские и библиотека, выше — аудитории и общественные пространства. Проект был слишком большим, слишком публичным и слишком дорогим, чтобы люди вроде Ветрова позволили ему существовать без драки.

— Вот из-за чего тебе понадобилась жена? — спросила я, кивнув на экран.

Максим закрыл ноутбук.

— В том числе. Через месяц совет голосует за передачу здания и финансирование. Ветров хочет проект себе. Развод дал бы ему повод говорить, что у меня нет стабильности даже дома.

— А поцелуй дал повод деловым изданиям обсуждать мой рот вместо речного вокзала.

— Да.

— Великолепная стратегия.

Он отодвинул чашку.

— Между мной и Ириной ничего не было.

Фраза прозвучала без подготовки. Та самая, которую я ждала в ночь после гостиницы, на следующий день, через неделю, когда собирала вещи. Теперь она легла между кофе и схемой проекта и оказалась почти просроченной.

— Поздно, — сказала я.

— Я понимаю.

— Нет. Ты думаешь, «поздно» — это когда можно было сказать раньше. А поздно — это когда женщина уже построила себе версию, в которой ты изменил, потому что эта версия хотя бы объясняет, почему ей так больно.

— Я был в гостинице по работе.

— С Ириной.

— Да.

— Она держала тебя за рукав.

— Да.

— И смотрела так, будто имеет право.

Максим не стал защищаться.

— Я позволил ей быть слишком близко.

Честность ударила сильнее лжи.

— Зачем?

Он посмотрел на закрытый ноутбук.

— С ней было проще. Она приносила бумаги, я принимал решения. Ей не нужно было, чтобы я говорил, чувствовал или признавал, что не справляюсь. Рядом с ней можно было оставаться функцией.

— А рядом со мной приходилось быть человеком?

— Да.

Я усмехнулась, но смех не получился.

— Ты не изменил мне с Ириной. Ты изменил мне с удобством.

Максим вздрогнул. Совсем немного. Достаточно.

Я взяла пальто и уехала в мастерскую.

Там пахло картоном, пылью и моей жизнью, которая пока ещё не умела оплачивать себя полностью, но хотя бы принадлежала мне. Марта сидела на полу среди коробок и ела яблоко.

— Ну?

— Между ними ничего не было.

— И тебе стало легче?

— Нет. Оказалось, постель была бы проще.

Я рассказала про удобство. Про функцию. Про речной вокзал, Ветрова и совет.

Марта выслушала, потом сказала:

— Ты хотела одного виноватого. А получила мужчину, который спрятался в работе, женщину, которая согласилась быть рядом без требований, и себя, которая слишком долго молчала. Некрасиво. Зато похоже на жизнь.

— Я пришла работать, а не получать диагноз.

— Тогда возьми список поставщиков. Он хотя бы врёт скучнее.

К вечеру я почти успокоилась. Мы разобрали книги, договорились о первых встречах и посчитали, сколько нужно продать абонементов на книжный клуб, чтобы аренда перестала висеть на мне как приговор. Цифры пока выглядели худыми, но уже не мёртвыми.

Дом встретил меня голосами из столовой.

— Вчерашний поцелуй обсуждает совет, — сказала Ирина. — Ветров именно этого и добивался. Она мешает тебе сосредоточиться.

— Не тебе это решать, — ответил Максим.

Я остановилась в коридоре.

— Я предупреждаю. Тебе нужна стабильность, а не вторая волна слухов.

— Осторожнее, Ирина.

— С чем?

— С ней.

Пауза.

— Ты защищаешь её, даже когда её нет рядом.

— Да.

— Она всё равно уйдёт.

Максим молчал долго.

Потом сказал:

— Тогда в этот раз я хотя бы не сделаю вид, что не заметил.

Я закрыла глаза.

Ирина вышла первой и сразу увидела меня. По её лицу ничего нельзя было прочитать, кроме одного: она поняла, сколько я слышала.

— Ваше возвращение создаёт сложности, — сказала она.

— Моя жизнь часто создаёт сложности людям, привыкшим раскладывать чужие судьбы по папкам.

— Я на его стороне.

— Это заметно.

— А вы?

Вопрос попал слишком точно. Я не ответила.

Ирина прошла к выходу, но у двери остановилась.

— Иногда быть рядом — не то же самое, что быть на стороне человека.

Она ушла.

Максим появился в коридоре через минуту.

— Ты слышала.

— Достаточно.

— Ника…

— Не сейчас.

Я поднялась наверх, достала лист с правилами и жирно обвела второе: «Не ревновать Максима». Ниже добавила: «Особенно когда очень хочется».

Утром я спустилась на кухню раньше него.

Когда Максим вошёл, я не стала ждать кофе, хорошего момента и нового приступа его запоздалой честности.

— Гостиница, — сказала я.

Он сел напротив.

— Савельев хотел выйти из проекта речного вокзала и забрать команду. Встречаться согласился только там. Ирина вела документы. После разговора я был в ярости. В холле она остановила меня и сказала, что в таком состоянии я поеду домой и сорвусь на тебе.

— Очень заботливо.

— Практично. Она была права.

— И вместо того чтобы сорваться, ты приехал и промолчал.

— Да.

— Из двух способов ранить жену выбрал тот, который не оставляет синяков.

Он принял фразу без привычной защиты.

— Почему ты не объяснил потом? — спросила я. — Когда я собирала вещи. Когда стояла у двери. Почему не сказал, что не изменял?

Максим долго смотрел на стол.

— Потому что ты могла остаться.

— И это должно звучать благородно?

— Нет. Я струсил. Если бы убрал Ирину из разговора, пришлось бы отвечать на всё остальное. На годы, когда я не приходил домой. На ужины, которые ты убирала одна. На то, что ты стала тише, а я сделал вид, будто это спокойствие. Я не знал, что с этим делать, поэтому позволил тебе уйти с удобной причиной.

Я встала так резко, что стул скрипнул.

— Ты не имел права решать, с какой правдой мне легче уходить. Даже мою боль ты организовал за меня.

— Да.

— Не соглашайся.

— Тогда поспорить?

— Нет.

— Я не знаю, как с тобой сейчас правильно, Ника. Если говорю — поздно. Если молчу — повторяю старое. Если помогаю — покупаю. Если отступаю — оставляю одну.

Он произнёс это неровно, без красивой уверенности. Последняя фраза почти сорвалась, и именно поэтому я услышала.

— Начни с простого, — сказала я. — Не решай, что мне лучше.

— Постараюсь.

— Плохой ответ.

— Зато мой.

В холле появилась Ирина. Конечно, с папкой.

— Вопрос срочный, — сказала она Максиму.

— Подождёт.

Её пальцы чуть сильнее сжали папку.

Мне не стало приятно. Я слишком хорошо знала вкус слова, которым тебя отодвигают.

— Не надо делать из меня причину, по которой ты унижаешь другого человека, — сказала я.

Максим нахмурился.

Ирина посмотрела на меня внимательнее.

— Вы считаете меня частью вашей семейной катастрофы, — произнесла она. — Это удобно. Но женщина иногда уходит не потому, что появилась другая. Иногда она слишком долго соглашалась быть невидимой.

Кровь ударила в лицо.

— А другая иногда слишком долго стоит рядом и называет себя просто полезной.

Ирина побледнела, но не отвернулась.

— Возможно.

В этот момент наверху что-то упало.

Керамическая лиса лежала на полу, расколотая на три части. Окно было приоткрыто, штора двигалась от сквозняка.

Я опустилась на колени и начала собирать осколки. Один впился в палец.

— Дай руку, — сказал Максим.

— Не командуй.

Он вышел и вернулся с аптечкой. Не забрал мою ладонь. Просто положил рядом салфетку.

Мы сидели на полу втроём: я, Максим и разбитая лиса, которая пережила наш брак не лучше нас.

— Куплю новую, — сказал он.

— Такой же не будет.

— Тогда склеим эту.

— Всё склеить нельзя.