Бывшая жена по контракту. Он купил её правду, но не смог купить прощение

— Я заметила. У неё папка. У людей с папками обычно всё очень серьёзно. Иногда даже серьёзнее, чем у людей с живыми чувствами.

Ирина слегка приподняла бровь. Маленькое движение, почти незаметное, но я его поймала. Мне вдруг стало легче. Значит, она не железная. Просто хорошо отполированная.

— Мне нужно обсудить с Максимом Андреевичем завтрашний вечер, — сказала она. — Ваше присутствие тоже касается этого вопроса.

— Моё присутствие вообще сегодня всех касается, — сказала я и спустилась ещё на одну ступеньку. — Я прямо чувствую себя общественно значимой проблемой.

— Ника, — тихо произнёс Максим.

— Что? Я же разговариваю. Вежливо. Почти.

Он смотрел на меня так, будто перед ним стояла не женщина, с которой он когда-то спал, ругался, завтракал, молчал и разваливал брак, а горящая штора, которую нельзя тушить водой, потому что станет хуже. Ирина тем временем держала папку двумя руками, очень ровно, очень спокойно. Я готова была поставить свои новые каблуки на то, что ногти у неё тоже были идеальные. У таких женщин даже злость, наверное, ходит на занятия по осанке.

— Завтра закрытый вечер у Елисеевых, — сказал Максим. — Мы должны появиться вместе.

Я усмехнулась.

— Как быстро. Я думала, у временных жён хотя бы первый день — для привыкания к клетке.

— Это не клетка.

— Конечно. Клетки не бывают с подогревом полов.

Ирина посмотрела на меня чуть внимательнее. Кажется, ей не нравилось, что я говорю при ней так, будто имею право. Ей вообще, кажется, не нравилось, что я в этом доме существую объёмно: в платье, с сумками, с книгами, с голосом, с прошлым, которое она не могла переложить в папку и назвать лишним.

— Формат вечера камерный, — сказала она.

— Закрытый, — поправил Максим.

— Камерный — это когда играют на скрипке и все делают вид, что понимают Баха, — сказала я. — А когда собираются богатые люди, чтобы решить, кто с кем дружит против кого, это называется иначе.

— Как? — спросила Ирина.

Я улыбнулась.

— Семейный ужин у людоедов.

На этот раз Максим всё-таки не выдержал. Уголок его рта дрогнул. Всего на секунду, но Ирина увидела. Я тоже. И почему-то это маленькое движение было неприятнее любого поцелуя. Потому что смех — это измена войне. Мы ведь воевали. Я точно воевала. И он не имел права внезапно вспоминать, что когда-то ему нравилось, как я говорю гадости.

— Ника Сергеевна, — Ирина произнесла моё имя с такой холодной аккуратностью, будто заворачивала его в плёнку, — завтра важно не привлекать лишнего внимания.

— Тогда надо было не возвращать в дом жену, которая пришла на развод в красном платье.

Максим сделал шаг в мою сторону.

— Достаточно.

Вот это слово он всегда произносил одинаково. В браке оно работало как выключатель. Достаточно спорить. Достаточно драматизировать. Достаточно возвращаться к этому разговору. Достаточно чувствовать громче, чем удобно мужчине, у которого завтра важная встреча.

Раньше я после этого замолкала.

Не сразу. Сначала ещё пыталась бороться, объяснять, доказывать, что я не истеричка, не капризная девочка, не женщина, которая просто «накрутила себя». Потом уставала. Потом действительно замолкала. И вот тишина, которую он получал, постепенно стала не миром, а пустыней. В пустыне, как известно, тоже тихо.

Я посмотрела на него сверху вниз, потому что всё ещё стояла на ступени, и впервые за долгое время мне понравилась высота.

— Это слово не входит в договор, — сказала я.

Он понял сразу.

Ирина — нет.

— Какое слово? — спросила она.

— «Достаточно». Если Максим Андреевич хотел женщину, которая будет красиво молчать рядом с ним, ему нужно было нанимать картину. Я, к сожалению, разговариваю.

В холле стало тихо.

Дом вокруг нас, казалось, даже дышать перестал. Или это я перестала. Максим смотрел на меня так, будто между нами снова возник тот старый провод, по которому раньше бегали и злость, и смех, и желание, и боль. Провод давно должен был перегореть. Видимо, не перегорел. Просто валялся где-то под плинтусом и ждал, когда по нему снова пустят ток.

— Ирина, оставь документы в столовой, — сказал он наконец. — Я посмотрю позже.

Ирина не сразу ответила. Это было красиво. Не истерика, не обида, не хлопанье ресницами. Просто крошечная пауза женщины, которая привыкла, что её не отодвигают. Особенно из-за бывших жён в красных платьях.

— Конечно, — сказала она. — Но по завтрашнему вечеру нужно решить сегодня.

— Решим.

— И платье Ники Сергеевны…

— Моё платье не нуждается в вашем решении, — сказала я.

Ирина медленно повернулась ко мне.

— Я говорила о завтрашнем.

— А я вообще о жизни.

Она улыбнулась. В этой улыбке не было ни тепла, ни раздражения. Только тонкая, дорогая усталость.

— Я подготовлю варианты.

— Подготовьте себе успокоительный чай, — сказала я. — Завтра вечер будет длинный.

Максим закрыл глаза на секунду. Почти незаметно. Будто считал до трёх. Я внезапно вспомнила, как в первый год брака он точно так же закрывал глаза, когда я в магазине спорила с продавцом из-за разбитой банки оливок. Тогда он потом смеялся всю дорогу домой и говорил: «Ты опасная женщина, Орлова». А я отвечала: «Поздно понял, Громов». Мы тогда ещё думали, что опасность — это страсть, а не медленное превращение друг друга в чужих людей.

Ирина прошла в столовую. Каблуки у неё были почти бесшумные. Конечно. Даже ходила она так, будто не хотела оставлять следов. Очень удобно для женщины, которая слишком часто бывает в чужом доме.

— Ты специально? — спросил Максим, когда она скрылась за дверью.

— Что именно? Дышу? Разговариваю? Не растворилась при виде твоей помощницы?

— Ты провоцируешь.

— Я живу. Это похоже, но не одно и то же.

Он поднялся на ступеньку. Теперь мы стояли почти на одном уровне. Слишком близко. Я почувствовала запах дождя на его рубашке и почему-то ещё — кофе. Максим всегда пил крепкий кофе без сахара. Раньше я целовала его после этого и говорила, что он горчит. Он отвечал: «Привыкнешь». Какой смешной был предвестник всего нашего брака.

— Ирина занимается моими делами, — сказал он.

— Вижу. И домом, и вечерами, и платьями, и, видимо, тем, как правильно подать твою временно возвращённую жену.

— Она не твой враг.

— Это она тебе сказала?

— Ника.

— Максим, не надо. Я женщина, а не декоративная рыба. Я вижу, как она смотрит.

— И как?

Я усмехнулась.

— Как человек, который три месяца назад решил, что место наконец освободилось, а теперь у двери опять стоят чужие туфли.

Его лицо стало жёстче.

— Между мной и Ириной ничего нет.

Как быстро. Даже слишком быстро.

Я смотрела на него и ненавидела себя за то, что эта фраза ударила не туда, куда должна была. Она должна была рассмешить. Должна была вызвать у меня презрительное «мне всё равно». Но вместо этого где-то под рёбрами вспыхнула старая боль, та самая, с которой я уходила из этого дома три месяца назад. В гостинице. Вечер. Его рубашка. Ирина рядом с ним в холле. Её рука на его рукаве — обычный жест, почти служебный, если не знать, как долго я тогда ждала его дома и как плохо он врал потом голосом.

— Мне безразлично, что между вами, — сказала я.

— Лжёшь.

Я чуть не рассмеялась от злости.

— Ты сегодня вообще решил попробовать все новые жанры? Забота, честность, наблюдательность?

— Я знаю, когда ты лжёшь.

— Жаль, что ты не знал, когда я умираю рядом с тобой.

Он молча принял и это.

Вот что меня бесило больше всего: он перестал отбиваться. Раньше Максим умел спорить как человек, который строит стену. Теперь он стоял и позволял мне бросать в него всё, что накопилось, будто сам открыл дверь в кладовую, где я три года хранила битую посуду. А я не знала, что с этим делать. Я готовилась воевать с холодным мужем, а он вдруг пришёл без брони, и ударять стало неудобно. Не невозможно. Просто неудобно.

— Я не буду обсуждать с тобой Ирину, — сказала я.

— Ладно.

— И завтра я надену то, что выберу сама.

— Хорошо.

— И если кто-то на этом вечере хоть раз назовёт меня твоим украшением, я скажу, что украшения обычно не подписывают договоры.

— Лучше не надо.

— Тогда следи за своими людоедами.

Он снова чуть улыбнулся.

— Ты не изменилась.

Это было опасное место. Прямо вот пропасть под ногами. Потому что можно было ответить резко, можно было сказать: «А ты изменился, просто поздно», можно было сделать вид, что не услышала. Но правда оказалась противнее.

— Изменилась, — сказала я. — Просто тебе привычнее видеть во мне ту, которая ещё хотела, чтобы ты смотрел.

Я пошла наверх, в свой бывший кабинет, потому что если остаться ещё на минуту, я могла сказать что-то лишнее. Например, что в красном платье мне уже холодно. Или что дом пахнет прошлым. Или что Ирина смотрит на него так, как я смотрела когда-то: с опасной уверенностью, что если быть рядом достаточно долго, мужчина однажды повернётся к тебе по-настоящему.

В кабинете я закрыла дверь и наконец сняла туфли.

Ступни ныли так, будто тоже разводились, подписали договор и переехали обратно в дом, который их не заслуживал. Я присела на край дивана, потянула молнию на платье сбоку и замерла. В зеркале напротив отражалась женщина с растрёпанными волосами, красными губами и глазами человека, который слишком долго держался на одной злости. Я выглядела хорошо. Даже чересчур. Но в этом «хорошо» было что-то жалкое. Как если бы пожарный приехал на пепелище в вечернем платье.

На столе лежала моя старая керамическая лиса. Я взяла её в руки. У лисы был сколот нос. Я разбила его в первый год брака, когда пыталась переставить полку и отказалась звать Максима, потому что «я самостоятельная женщина, а не приложение к мужу». Полка тогда упала, книги рассыпались, лиса потеряла нос, а Максим пришёл на шум, посмотрел на разгром и сказал: «Вижу, независимость требует ремонта». Я обиделась. Он через час вернулся с клеем, пирожными и таким виноватым лицом, что я простила его раньше, чем он успел извиниться.

Проклятая лиса.

Проклятая память.

В дверь постучали.

— Если это ты, Ирина, — сказала я, — предупреждаю: у меня в руках тяжёлая керамическая хищница.

Дверь открылась.

Максим стоял на пороге с подносом.

Я медленно посмотрела на него. На поднос. На тарелку с чем-то горячим, салат, хлеб, стакан воды и маленькую солонку. Солонка была особенно смешной. Словно он боялся, что без неё мой ужин станет нарушением прав человека.

— Ты издеваешься? — спросила я.

— Ты не пришла вниз.

— Прошло десять минут.

— Двенадцать.

— Боже, у нашего брака есть сторожевой пёс с часами.

— Ты сегодня почти не ела.

— А ты сегодня почти не развёлся. У всех тяжёлый день.

Он вошёл, хотя я не приглашала. Поставил поднос на стол. Вёл себя при этом не как хозяин, а как человек, который очень старается не задеть ничего лишнего. Это было новое. И раздражающее. И почему-то трогательное, что ещё хуже.

— Я просила не решать за меня, — сказала я.

— Я не решал. Я принёс еду. Есть или не есть — твоё дело.

— Какая щедрая свобода выбора. Курицу или рыбу?

— Рыба.

— Я не ем рыбу, когда злюсь.

Он посмотрел на тарелку.

— Ты ешь рыбу, когда злишься.

Я замолчала.

Потому что это было правдой.

В первые месяцы брака я постоянно ела рыбу, когда злилась. Не знаю почему. Может, потому что её нужно резать аккуратно, и это создавало иллюзию, что я не хочу зарезать мужа. Максим однажды заметил это и с тех пор, когда мы ссорились, говорил: «Заказать тебе рыбу или сразу признать свою вину?» Тогда это казалось смешным. Потом мы перестали шутить. Потом перестали ужинать вместе. Потом я перестала злиться вслух.

— Не надо помнить такие вещи, — сказала я.

— Почему?

— Потому что они мешают считать тебя чудовищем.

Он опёрся рукой о спинку кресла. Усталость на его лице стала заметнее. Не театральная усталость властного мужчины, который много работает и хочет, чтобы все это оценили. Другая. Человеческая. Почти некрасивая.

— Я не чудовище, Ника.

— Знаю. В этом и проблема.

Он посмотрел на меня долго, так долго, что я первая отвернулась. На столе лежала фотография, которую я не успела спрятать. Та самая, дачная. Я заметила его взгляд и быстро взяла рамку.

— Не трогай.

— Я и не трогаю.

— И не смотри так, будто это музей нашей погибшей любви.

— А как смотреть?

— Как на улику.

— Против кого?

— Против нас обоих.

Я поставила фотографию лицом вниз.

Максим ничего не сказал. Просто чуть кивнул, будто принял ещё одно условие. Сегодня он слишком много соглашался. У Максима Громова согласие обычно было редким зверем, занесённым в Красную книгу нашего брака. А теперь он выпускал его из клетки каждые пять минут, и я не понимала, где подвох.

— Завтра вечером, — сказал он, — мы должны выглядеть убедительно.

— Началось.

— Я не прошу тебя играть любовь.

— Нет, ты просишь играть жену. Разница, конечно, огромная.

— Для этих людей — да.

— Для меня — нет.

Он молча принял.

— Кто будет? — спросила я, потому что надо было говорить о деле, иначе мы снова начнём ходить вокруг старых костей с лопатами.

— Елисеевы. Несколько семей. Люди, с которыми я давно работаю. Пара журналистов из деловой прессы.

— Прекрасно. То есть завтра я буду улыбаться не только людоедам, но и их летописцам.

— Ника.

— Что? Я должна понимать состав зверинца.

— Там будут спрашивать о нас.

— О нашем внезапном семейном счастье?

— Да.

— И что отвечать?

Он помолчал.

— Что мы пережили сложный период.

Я засмеялась.

— Какой красивый мешок для мусора. В него можно сложить всё: одиночество, твою холодность, мои истерики, Ирину в гостинице, три месяца в съёмной квартире и договор в твоей папке.

— Ирину в гостинице мы ещё обсудим.

— Нет.

— Обсудим.

Он сказал это спокойно, но твёрдо. Вот он. Старый Максим. Не исчез. Просто стоял за дверью, ждал своего выхода.

Я поднялась.

— Ты не имеешь права назначать мне разговоры.

— Имею, если из-за этого ты ушла.

— Я ушла не из-за Ирины.

Он замер.

Я сама не поняла, зачем сказала это. Наверное, устала врать. Измена была удобной версией. Красивой, понятной, с ясным злодеем. Женщина видит мужа с другой, женщина уходит, зрители аплодируют её достоинству. Но правда была хуже. Я ушла не потому, что увидела Ирину. Я ушла потому, что в тот вечер, глядя на них в холле гостиницы, вдруг почувствовала не ревность, а облегчение. Вот оно. Наконец появился повод. Наконец можно не объяснять, что умираешь в браке, где никто формально не виноват.

— Тогда из-за чего? — спросил Максим.

Я посмотрела на него.

За дверью тихо прошли шаги. Наверное, Ирина. Или дом. Или прошлое надело чужие каблуки.

— Не сегодня, — сказала я.

— Ника.

— Не сегодня. У нас договор на три месяца. Успеешь купить все ответы.

Он вздрогнул. Едва заметно, но я увидела.

Хорошо. Значит, боль умеет ходить в обе стороны.

— Я не хотел тебя покупать, — сказал он.

— Но купил.

Он молча взял поднос за край, но не ушёл. Смотрел на меня, на красное платье, на босые ноги, на волосы, которые окончательно выбились из укладки. И почему-то в этот момент я почувствовала себя не красивой и не сильной, а очень настоящей. Это было почти невыносимо.

— Поешь, — сказал он.

— Не командуй.

— Пожалуйста.

Вот это слово легло между нами как чужая вещь.

Максим редко говорил «пожалуйста». Не потому, что был невоспитанным. Просто у людей вроде него просьбы обычно исполнялись до того, как становились просьбами. А тут он сказал. Неловко, почти сухо, но сказал.

Я ненавидела, что мне захотелось сесть.

— Уходи, — попросила я.

Он кивнул.

У двери остановился.

— Завтра к семи будь готова.

— Максим.

Он обернулся.

— Не говори со мной так, будто я часть твоего расписания.

Пауза.

— Завтра в семь я буду ждать тебя внизу, — сказал он уже иначе. — Если ты решишь поехать.

— А если не решу?

— Тогда поеду один.

Я не ожидала этого ответа. И он это понял.

— Но тебе придётся объяснить гостям, где жена, — сказала я.

— Объясню.

— И что скажешь?

Он посмотрел на меня так, что в груди опять стало тесно.

— Правду. Что она не обязана стоять рядом со мной только потому, что я слишком поздно это понял.

Он вышел.

Я осталась одна с рыбой, перевёрнутой фотографией и керамической лисой без носа.

Есть не хотелось. Совсем. Но через пять минут я всё-таки села за стол и взяла вилку. Рыба оказалась тёплой, нежной и раздражающе вкусной. Я ела маленькими кусками и злилась на каждую прожёванную вилку. На Максима. На Ирину. На себя. На то, что он помнил. На то, что я помнила тоже.

Через полчаса я достала из сумки листок, который вырвала из своего блокнота, и написала ниже прежнего пункта новые правила.

Первое: не верить Максиму.

Второе: не ревновать Максима.

Третье: не позволять ему заботиться так, будто это искупление.

Четвёртое: не спать с мужчиной, с которым разводишься.

Я посмотрела на четвёртое правило и даже подчеркнула его дважды. Для надёжности. Потому что тело, в отличие от гордости, читать умело плохо.

Потом переоделась в домашние брюки и мягкую кофту, смыла красную помаду, умылась холодной водой и легла на узкий диван в бывшем кабинете. Дом был тихий. Слишком тихий. Где-то внизу закрылась дверь. Потом раздался приглушённый мужской голос. Максим говорил по телефону или с Ириной, я не разобрала. И не хотела разбирать. Вообще не хотела.

Но когда его голос стал тише, я всё равно прислушалась.

Вот так и начинается поражение. Не с поцелуя. Не с постели. Не с красивых слов. А с того, что ты лежишь в тёмной комнате и слушаешь, ушёл ли человек, которого тебе давно пора перестать слышать.

Позже, уже почти засыпая, я услышала шаги у двери. Они остановились.

Я не шевельнулась.

Максим не постучал. Не вошёл. Ничего не сказал. Просто постоял несколько секунд за дверью и ушёл.

Наутро у двери лежала записка.

Не приказ. Не расписание. Не список требований.

Всего одна строчка его твёрдым, слишком знакомым почерком:

«Платье выбери сама. Я буду ждать в семь».

Глава 4. Поцелуй не входил в договор

Утром я проснулась с ощущением, что меня ночью переехал не грузовик, а вся семейная жизнь Максима Громова, причём задним ходом и с аккуратной подачей документов. Узкий диван в бывшем кабинете оказался удобным примерно как совесть после плохого поступка. Шея болела, спина ныла, а в голове стояла одна-единственная мысль: я снова в этом доме. Не в гостях. Не случайно. Не на пять минут за забытыми вещами. Я проснулась в доме мужа, с которым разводилась, по договору, который сама подписала, и это было настолько глупо, что даже плакать не хотелось. Хотелось встать, найти Максима и спросить, не входит ли в условия ещё и бесплатная лоботомия, потому что без неё следующие три месяца могли оказаться слишком насыщенными.

Записка всё ещё лежала у двери. «Платье выбери сама. Я буду ждать в семь». Я подняла её с пола, перечитала и фыркнула. Не приказ. Не распоряжение. Не «Ирина подготовит подходящий вариант». Почти человеческая фраза. Очень опасная разновидность мужской хитрости. Если мужчина, который три года говорил с тобой как с приложением к своему расписанию, вдруг начинает оставлять записки с правом выбора, не надо умиляться. Надо проверить, где ловушка.

Ловушка обнаружилась через двадцать минут.

Я ещё не успела нормально умыться, только стояла перед зеркалом с мокрым лицом и волосами, торчащими в разные стороны, как мысли после развода, когда в дверь постучали. Стучали не так, как Максим. Максим стучал коротко, один раз, будто даже дверь должна понимать с первого. Этот стук был вежливым. Слишком вежливым. Примерно так вежливо стучатся женщины, которые уже решили, что всё равно войдут.

— Если у вас в руках платье, Ирина, — сказала я, — лучше сразу бросьте его и отступайте медленно.

Дверь открылась.

Ирина стояла на пороге в светлом костюме, с гладко убранными волосами и тонким чехлом на вешалке. Разумеется. У неё даже утро выглядело так, будто его заранее утвердили у ответственного человека. Я же была в старой серой майке и домашних брюках, которые пережили переезд, развод и один неудачный эксперимент с красным вином. Война, прямо скажем, начиналась не с равных позиций.

— Доброе утро, Ника Сергеевна.

— Оно пока просто утро. Добрым ему ещё работать и работать.

Ирина чуть улыбнулась. В руках у неё действительно был чехол. Чёрный. Плотный. Похожий на мешок для захоронения моей самостоятельности.

— Я принесла варианты на вечер.

— Как предусмотрительно. А я как раз думала, что мне надеть: платье или вашу уверенность в том, что я просила помощи.

— Максим Андреевич сказал, что платье вы выбираете сами.

— Видите, как быстро он учится.

— Но вечер важный. Есть правила.

— У меня тоже.

— Какие?

— Не принимать одежду от женщины, которая мечтает, чтобы я выглядела уместно и исчезла одновременно.

Ирина не изменилась в лице. Вот что было в ней раздражающе прекрасным: она не давала дешёвых реакций. Никакой вспышки, никакой дрожи губ, никакого «как вы смеете». Просто смотрела на меня спокойно, будто я была сложной задачей, которую она всё равно решит, если хватит времени.

— Вы ошибаетесь во мне, — сказала она.

— Надеюсь. Ошибаться в людях иногда веселее, чем быть правой.

— Я не желаю вам зла.

— Тогда начните с малого. Не приносите мне платья.

Она посмотрела на чехол, потом снова на меня.

— Там не платье.

Я замолчала.

Плохо. Очень плохо. Когда человек, с которым ты уже мысленно подралась, вдруг оказывается на шаг впереди, это неприятно.

— А что?

— Несколько сведений о гостях. И список тем, которых лучше избегать.

Я медленно взяла чехол. Внутри действительно лежала тонкая папка и несколько листов. Никакого платья. Никакого навязанного цвета. Никакого «вы должны выглядеть скромнее». И от этого я почувствовала себя немного дурой, что было особенно обидно в собственной комнате.

— Вы всегда носите бумаги в чехлах для одежды? — спросила я, чтобы не проигрывать окончательно.

— Нет. Просто знала, что так вы точно откроете.

Я посмотрела на неё внимательнее.

Ирина улыбнулась. Не тепло, нет. Но впервые в этой улыбке появилось что-то живое. Маленький укол. Почти чувство юмора.

— Вы опасная женщина, Ирина.

— Я полезная.

— Для Максима?

— Для дела.

— Это разные вещи?

— Иногда да.

Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Я вдруг подумала, что с Ириной всё будет сложнее, чем с обычной соперницей из дешёвой истории. Обычная соперница должна быть глупее, грубее, ярче, с духами, от которых хочется открыть окно, и фразами вроде «он всё равно мой». Ирина была другой. Она не бросалась на мужчину, не цеплялась за рукав, не выставляла чувства. Она была рядом как хорошо заточенный нож в ящике: не мешает, пока не понадобится.

— Вы давно с ним работаете? — спросила я.

— Почти четыре года.

То есть она пришла в его жизнь раньше, чем наш брак начал совсем разваливаться. Прекрасно. Удобная хронология для ночных мыслей и женской паранойи.

— И за четыре года научились носить ему плохие новости так, чтобы они звучали как погода?

— А вы за сколько лет научились бить словами туда, где больнее?

Я невольно усмехнулась.

— Быстро. Брак ускоряет обучение.

На этот раз пауза была настоящей. Ирина отвела взгляд к окну, словно на секунду вышла из своей идеальной роли.

— Я зайду за вами в шесть сорок, — сказала она. — Машина будет ждать у входа.

— За мной зайдёт Максим.

— Да. Конечно.

Она сказала это ровно, но я уловила маленькую трещину. Совсем крошечную. Не ревность даже. Привычка. В её мире, видимо, именно она напоминала Максиму, где быть, с кем быть, что говорить и во сколько улыбаться. А тут вдруг я. Женщина из прошлого, которая вернулась не вовремя, слишком громко, в красном платье и с документом, где её временное присутствие было оплачено лучше чужого терпения.

Когда Ирина ушла, я достала из шкафа свои платья.

Их было немного. Часть осталась здесь с прошлого раза, часть я привезла вчера, часть вообще не стоило надевать никуда, кроме похода за хлебом в состоянии душевной капитуляции. Я перебирала ткань и думала, что одежда — странная вещь. Она умеет врать почти так же хорошо, как люди. Чёрное говорит: «Я собрана». Белое говорит: «Я невинна», хотя большинство белых платьев на взрослых женщинах выглядят как попытка обмануть Бога. Синее говорит: «Я спокойна». Бежевое: «Я не создаю проблем». Красное: «Смотрите внимательно, я ещё горю».