Бывшая жена по контракту. Он купил её правду, но не смог купить прощение

— Понимаю.

Я посмотрела на него.

— Опять.

— Тогда скажу честно: не знаю, получится ли. Но хочу попробовать хотя бы с лисой.

Телефон дрогнул на столе.

Звонил мамин врач.

Через минуту я уже не думала ни о гостинице, ни об Ирине, ни о речном вокзале. Маму оставляли в стационаре. Нужны были обследования, наблюдение, возможно, дополнительное лечение.

— Я сейчас приеду, — сказала я и отключилась.

Максим взял моё пальто.

— Поехали.

Я хотела сказать, что справлюсь сама. Но пальцы дрожали, а в голове стояло мамино «Никуша».

— Максим…

— Я здесь.

И в первую секунду настоящего страха я поверила ему.

Глава 6. Я здесь

В больницу мы ехали молча.

Не потому, что говорить было не о чем. Как раз наоборот. В машине сидело слишком много слов: гостиница, Ирина, договор, мама, разбитая лиса, кровь на моём пальце, его «я здесь», сказанное так спокойно, будто он имел на это право. Я держала телефон в руке, хотя врач уже всё сказала. Маму оставили под наблюдением. Давление. Слабость. Нужно обследование. Ничего катастрофического, если верить голосу Елены Викторовны, но врачи вообще умеют произносить тревожные вещи так, будто читают список покупок. «Не волнуйтесь» от врача звучит примерно как «пожар локализован» от человека, который стоит на фоне дыма.

Максим сидел рядом. Не звонил, не отдавал распоряжений, не требовал у водителя ехать быстрее, не превращал мой страх в деловую задачу. Просто был рядом. Это раздражало почти сильнее, чем если бы он начал командовать. С командующим Максимом я знала, что делать: спорить, отбиваться, кусаться, вставать поперёк. А с молчащим человеком рядом, который видит, что тебе страшно, и не лезет в твою боль руками, было сложнее. Неловко даже. Как будто мне дали тёплое одеяло, а я всю жизнь тренировалась мерзнуть красиво.

— Ты можешь не ехать со мной, — сказала я, не глядя на него.

— Могу.

— Но едешь.

— Да.

— Почему?

Он помолчал.

— Потому что ты дрожишь.

Я резко посмотрела на свои руки. Пальцы действительно дрожали. Тонко, противно, будто внутри меня завели маленький моторчик страха. Я сжала телефон сильнее.

— Не дрожу.

— Ладно.

— Не соглашайся так быстро. Это унизительно.

— Хочешь, поспорю?

— Нет.

— Тогда хорошо.

Я почти улыбнулась, но вовремя вспомнила, что ситуация не располагает к улыбкам, особенно в машине бывшего мужа, который за последние сутки успел поцеловать меня при свидетелях, признаться в трусости, отодвинуть Ирину, предложить склеить лису и теперь ехал со мной к маме так, будто всё это было обычным вторником в жизни двух психически устойчивых людей. Мы оба такими не были. Просто Максим лучше маскировался. Больница встретила запахом лекарств, мокрой одежды и человеческой беспомощности. В богатых домах всё пахнет воском, деревом и чужими деньгами. В больницах пахнет правдой. Не высокой, не философской, а самой обычной: тело ломается, близкие бледнеют, врачи устают, а все красивые планы вдруг сворачиваются до одного вопроса — дышит ли человек, которого ты любишь.

Я вышла из машины слишком быстро и сразу пожалела. Ноги стали ватными. Максим успел подхватить меня за локоть, но не удержал насильно. Просто коснулся, дал опору и тут же отпустил, когда я выпрямилась. Маленькая вещь. Почти ничего. Но я заметила. Всё, что он теперь делал не как раньше, я замечала с мучительной точностью.

— Я сама, — сказала я.

— Знаю.

— Тогда не надо хватать.

— Я не хватал.

— Ладно. Не надо быть рядом слишком полезно.

Он посмотрел на меня с усталой мягкостью.

— Постараюсь быть бесполезным.

— Вот. Наконец-то цель, достойная нашего брака.

В приёмном отделении было людно. Женщина в пуховике ругалась с регистратурой. Мужчина с перевязанной рукой сидел на пластиковом стуле и смотрел в пол. Пожилая пара тихо спорила у окна: он хотел домой, она называла его упрямым козлом и гладила по плечу так нежно, что от этого становилось больнее, чем от ругани. Я подошла к стойке, назвала фамилию мамы и почувствовала, как голос сорвался на последнем слоге.

— Я дочь. Орлова Ника Сергеевна. Мне звонила Елена Викторовна.

Женщина за стойкой посмотрела в бумаги.

— Терапевтическое отделение, третий этаж, палата двенадцать. Врач сейчас на обходе, подождите в коридоре.

— Я могу к ней?

— На десять минут. Потом врач скажет.

— Что значит «скажет»? Я дочь.

— Девушка, я понимаю, но правила…

Я уже набрала воздух. Внутри поднималось всё сразу: страх, злость, больница, договор, Максим, лиса, чужой сухой голос, слово «правила», которое в этот день звучало особенно мерзко. Я собиралась сказать что-то резкое. Очень. Но Максим оказался рядом.

— Спасибо, — сказал он женщине за стойкой. — Мы поднимемся и подождём врача.

Я повернулась к нему.

— Я могла сама.

— Могла. Но ты сейчас хотела порвать человека, который не виноват.

— Иногда это помогает.

— Ненадолго.

— Не учи меня гуманизму в больнице.

— Не учу.

Он говорил тихо, и я вдруг поняла, что если сейчас начну ругаться с ним, то просто расплачусь. А плакать в больнице я не хотела. В больницах слёзы сразу становятся слишком настоящими. Их не спрячешь за шуткой, платьем, помадой или злостью. Они падают — и всё. Ты уже не женщина с язвительным голосом, а чья-то дочь у стойки, которая боится подняться на третий этаж.

Мама лежала у окна.

Маленькая. Вот первое, что я подумала. Какая она маленькая. В жизни мама была не маленькой. Она была деловой, тёплой, упрямой, с вечным «не надо тратиться» и способностью из трёх картофелин приготовить ужин, за который хотелось обнять весь мир. А в больничной палате она вдруг стала тонкой, почти девочкой, с бледным лицом и руками поверх одеяла. На тумбочке стоял стакан воды, рядом лежала её коричневая сумка. Та самая, с валерьянкой в боковом кармане. У меня в горле что-то сжалось.

— Мам, — сказала я.

Она повернула голову и сразу попыталась улыбнуться.

Это меня чуть не добило.

— Никуша. Ну ты чего такая? Я же сказала, не надо приезжать сломя голову.

— Конечно. Тебя оставили в больнице, а я должна была дома варить гречку и размышлять о погоде.

— Не язви у постели больной матери, дурочка.

Голос слабый, но интонация живая. Я выдохнула. Наклонилась, поцеловала её в щёку. От неё пахло лекарствами и маминым кремом для рук. Этот запах был таким родным, что я едва не распалась на месте.

Мама посмотрела за моё плечо.

— Максим?

Я забыла, что он вошёл следом.

Он стоял у двери, не приближаясь, с моим пальто на руке. В больничном свете его дорогой костюм выглядел почти нелепо. Как случайно занесённая сюда другая жизнь. Но лицо было спокойным. Сдержанным. Без той привычной уверенности, от которой раньше мне хотелось спорить.

— Здравствуйте, Елена Павловна, — сказал он.

Мама смотрела на него долго.

Слишком долго.

Потом сказала:

— Вы похудели.

Я закрыла глаза.

— Мам.

— Что «мам»? Человек похудел. Я вижу.

Максим впервые за весь день растерялся. Не сильно, но достаточно, чтобы я заметила. На секунду он перестал быть Максимом Громовым и стал мужчиной, которого тёща застала у больничной двери с пальто бывшей жены в руках и непонятным выражением лица.

— Немного, — сказал он.

— Плохо едите?

— Наверное.

— Вот. Богатые люди почему-то всегда плохо едят. Денег много, а супа нормального нет.

— Мам, ты лежишь в больнице, а не проводишь проверку питания Максима.

— Так я пока лежу, пользуюсь случаем. Потом вы меня домой отправите, и опять никто ничего не расскажет.

Я села рядом с кроватью и взяла её руку. Она была холодная. Я растёрла пальцы, стараясь делать это спокойно, не слишком крепко, чтобы она не поняла, как мне страшно.

— Что врач сказал?

— Сказал, что я упрямая.

— Это диагноз наследственный.

— Не умничай. Давление поднялось, слабость. Оставили посмотреть. Вот и всё.

— «Вот и всё» — это когда чай остыл. А не когда тебя кладут в больницу.

Мама улыбнулась уголком губ.

— Ты вся на нервах.

— Я в порядке.

— Ты в порядке только на словах. И то плохо.

Я почувствовала взгляд Максима. Не пристальный, не тяжёлый, но внимательный. И это снова было почти невыносимо. Потому что мама видела меня насквозь всегда. А Максим вдруг начал видеть сейчас, когда я уже собиралась жить без его взгляда.

— Максим, — сказала мама неожиданно.

— Да?

— Вы её довезли?

— Да.

— И не командовали?

Он слегка кашлянул.

— Старался.

— Хорошо. С ней командовать бесполезно. Она потом делает всё наоборот, даже если хотела так же.

— Мам!

— Что? Правда. Ты в восемь лет назло мне надела две разные варежки и ходила так неделю.

— Это был образ.

— Это была простуда.

Максим опустил глаза, но я увидела, что он улыбается. Почти незаметно. И, что ужасно, мне стало тепло. Вот прямо в больничной палате, среди лекарственного запаха, белых стен и маминой слабой руки в моей ладони, мне стало тепло от того, что они оба помнят меня живой. Не сильной. Не правильной. Не удобной. Просто живой: с разными варежками, плохим характером и вечной попыткой доказать, что я сама.

Врач пришла через несколько минут. Елена Викторовна оказалась женщиной лет сорока с усталым лицом и уверенным голосом. Она объяснила, что нужно дообследование, несколько дней наблюдения, лекарства, возможно, потом дополнительное лечение. Я слушала, кивала, пыталась задавать разумные вопросы и одновременно чувствовала, как внутри всё проваливается в цифры. Деньги. Сроки. Анализы. Палата. Уход. Мастерская. Договор. Максим.

— Мы можем перевести её в отдельную палату? — спросил он.

Я повернулась к нему так резко, что врач замолчала.

— Максим.

— Я спрашиваю врача.

— А я спрашиваю тебя: ты сейчас опять решил?

Он не отвёл взгляд.

— Нет. Я предлагаю.

— Предлагать можно мне.

Пауза вышла нехорошая. Врач смотрела то на меня, то на него с выражением человека, который за годы работы видел семейные сцены у больничных коек в таких количествах, что мог бы преподавать отдельный предмет «как родственники сходят с ума на ровном месте».

Максим повернулся ко мне полностью.

— Ника, хочешь, я узнаю про отдельную палату?

Я молчала.

Вопрос был задан правильно. Вот в чём беда. Не «я переведу», не «так будет лучше», не «не спорь». Хочешь? Он спросил так, будто моё желание теперь действительно должно было появиться в комнате раньше его решения.

Я ненавидела, что это сработало.

— Хочу, — сказала я. — Но сначала спросим маму.

Мама, которая до этого лежала с видом человека, давно всё понявшего про нас обоих, подняла брови.

— Мама хочет домой, борща и чтобы вы перестали разговаривать при враче как два адвоката на похоронах.

— Елена Павловна, домой пока рано, — сказала врач.

— Я заметила, что меня никто не спрашивает.

— Мы как раз спрашиваем, — сказал Максим.

Мама посмотрела на него внимательно.

— Отдельная палата — это дорого.

— Я оплачу.

— Вот это как раз меня и смущает.

Я опустила глаза. Ну конечно. Моя мать могла лежать бледная, слабая, под капельницей, но всё равно первым делом думать, как бы не стать кому-то неудобной. Я была похожа на неё гораздо сильнее, чем мне хотелось признавать. Просто у меня неудобство пряталось за грубостью, а у неё — за вежливостью.

— Мам, — сказала я, — пожалуйста. Мне так будет спокойнее.

Она посмотрела на меня.

Вот это было честнее любых уговоров. Не «тебе надо», не «так лучше», не «мы решили». Мне будет спокойнее. Мама умела терпеть ради себя, но плохо умела отказывать, если её здоровье становилось чьим-то спокойствием.

— Ладно, — сказала она. — Но я потом верну.

— Конечно, — сказал Максим.

Я бросила на него взгляд.