Эфир

Я тряхнул головой, отгоняя лишние мысли, и сосредоточился на нашей главной проблеме — рыдающей в три ручья Даллас. Я бросил на Мэдисон взгляд, который, по моей задумке, должен был транслировать: «Эй, конфетка, если мы сейчас не выдадим хоть какой-то осмысленный поток слов, нам обоим крышка».

Но Мэдди даже не соизволила поднять на меня свои стервозные, подведенные идеальными стрелками глаза. Ее пальцы летали по планшету с такой скоростью, что казалось, экран вот-вот задымится. У нее всегда был чертов план, который, к сожалению, всегда работал.

Наконец она отложила устройство и, нервно покусывая нижнюю губу, начала постукивать пальцами по пульту управления. В горле чесалось от желания выдать что-то пошлое, прокомментировать, как чертовски сексуально она прикусывает губу, но я заставил себя молчать. Как бы сильно я ни хотел ее вывести из себя, видеть, как она пытается подобрать слова для нашей слушательницы, было… странно. В глубине ее ледяных глаз промелькнуло что-то пугающе теплое. И этот проблеск мягкости сбил меня с толку сильнее, чем любые слезы Даллас.

— Даллас, детка, выдохни, — начала Мэдди, смотря куда-то мимо меня. Она подалась вперед, удобно устраиваясь в кресле. — Три года? Это же огромный срок. Дай угадаю: он решил, что «вырос из этих отношений», как раз когда на горизонте замаячила какая-нибудь идиотка с идеальной задницей и нулевым процентом мозгов?

— Я не знаю… но он не пришел на наш ужин, вчера была наша годовщина, — всхлипнула Даллас, громко шмыгая носом. — А сегодня он прислал сообщение, что ему нужно «пространство». У него в сторис сейчас фото из бара, где он с какой-то девушкой!

Мэдди нахмурилась, ее брови сошлись на переносице.

— Ты уверена, что это была… не просто подруга?

Я не выдержал и закатил глаза так сильно, что на секунду увидел собственный мозг, и, не дожидаясь очереди, с грохотом нажал на кнопку микрофона:

— Даллас, послушай меня, — перебил я, не обращая внимания на возмущенный вздох Мэдди. — «Пространство» — это код для «я трусливый идиот, который не нашел слов для нормального разрыва». Слушай мой совет: иди в ближайший цветочный магазин, купи себе огромный букет, который займет целый континент, сделай селфи с подписью вроде «Подарки от того, кто умеет ценить», и выложи в сторис с геолокацией какого-нибудь шикарного ресторана. Месть — самое лучшее средство от разбитого сердца.

Мэдисон округлила глаза.

— Что?! Это худший совет в истории человечества!

— Нет, худшим советом от тебя для Стеллы был фильм «Ешь, молись, люби», — выпалил я.

— Даллас, не слушай этого кретина. Это не месть. Ты будешь выглядеть как человек, который отчаянно пытается показать, что ему все равно, хотя это не так.

— Потому что мужчины, конечно же, прекрасно понимают намеки, — фыркнул я. — Да они инструкции к микроволновке понять не могут.

— А твой план заставит ее выглядеть жалкой!

— Нет. Мой план заставит его нервничать и ревновать, — парировал я. — Держу пари, он считает, что малышка Армандо никто без него не денется. А тут «бац!» — не успел он с ней расстаться, как она уже сидит в ресторане, а не рыдает над мороженым, выкладывая в инстаграм: «Брошена в день святого Валентина, пожалейте меня!».

— Твой план заставит его сделать скриншот и отправить друзьям, чтобы высмеять!

— Отлично. Тогда еще и все друзья увидят шикарный букет, — я рассмеялся, откинувшись на спинку стула и сложив руки на груди. — Но давай, Даллас, выбери путь монахини. Будешь сидеть дома в пижаме, поедать мороженое и ждать, пока «тот самый» сам не явится на твой порог. Очевидно, что он только и ждет, когда набредет на твою квартиру, — ядовито процедил я. — Мэдди, ты когда-нибудь вообще пробовала кого-то вернуть?

— Мы не пытаемся его вернуть!

— Даллас, мы пытаемся его вернуть?

— Не знаю, — прохрипела девушка растерянно.

Я выдохнул от раздражения. Чертовы женщины.

— Хочет она его вернуть или нет, но твой метод — это кратчайший путь в «клуб одиноких неудачников», Миллер.

— А твой метод — это прямой путь к званию «самой токсичной девушки кампуса»! — парировала Мэдди, почти переходя на крик. Она вскочила, и ее стул с визгом отъехал назад.

— Звание «самой токсичной девушки кампуса» уже занято тобой, дорогая, — я небрежно указал пальцем на нее, смакуя каждую ее эмоцию. — Никто тебя не переплюнет. Ты же королева драмы.

Мэдди ахнула, схватившись за край стола так, будто хотела перевернуть его на меня. Ее ноздри опасно раздулись, а в глазах полыхнул настоящий пожар, который, к сожалению, действовал на мой член. Придурок за молнией джинсов не понимал, что это не флирт.

— Королева драмы? — прошипела Мэдисон, наклонившись так низко, что я почувствовал запах ее духов. И это тоже действовало на меня. Твою мать. — Да ты сам живешь в бесконечном реалити-шоу, где единственный зритель — твое раздутое эго. — Она вытянула руку и ткнула пальцем мне в лицо. — Ты раздаешь советы, как мастер спорта по манипуляциям, хотя твои собственные отношения заканчиваются раньше, чем остывает твой идиотский кофе!

— Мои отношения могли бы быть идеальными, если бы ты каждый раз не портила их! — я перехватил ее запястье, удерживая руку в воздухе. Мы оказались неприлично близко. Я чувствовал, как от нее исходит что-то неуловимо опасное и возбуждающее. — А твои, конфетка, такие, где «любовь» — это стоп-слово. Признай, ты не тот человек, который может дать действительно отличный совет. Ты никогда не любила.ж

Мэдди не отступила. Наоборот, она подалась вперед, так что кончик ее носа почти касался моего. Ее дыхание обожгло мою кожу, а взгляд скользнул к моим губам — всего на секунду, но этого хватило, чтобы в нижней части живота вновь все болезненно дернулось.

— Ты думаешь, что это я всему виной? — она покачала головой, усмехаясь. — Ты такой же пустой, как и твои подружки. И если бы ты не был таким чертовски упрямым придурком, ты бы понял, что единственное, что тебя действительно цепляет — это я. Но ты боишься признаться, что от меня у тебя срывает крышу сильнее, чем от любой другой.

— Ты чертовски меня раздражаешь, конфетка, — прошептал я, едва сдерживаясь, чтобы не притянуть ее ближе. — Это единственное, что я к тебе чувствую.

— Конечно. Именно поэтому на сегодняшней лекции твое тело реагировало на меня так? Из-за ненависти? Продолжай себе лгать, — она почти мурлыкала.

Я сжал ее запястье крепче, чувствуя, как под кожей бешено пульсирует вена. Мы балансировали на грани между привычной порцией яда и чем-то гораздо более глубоким. Ее зрачки расширились, она тяжело сглотнула, глядя на мои губы, словно решая: укусить или впиться поцелуем.

Я бы выбрал и то, и другое.

— Не боишься, что я прямо сейчас заставлю тебя замолчать и показать, на что способно мое тело? Секс из ненависти опасно привлекателен, — прорычал я, нависая над столом.

Она медленно облизнула губы.

— С чего ты взял, что я позволю тебе это сделать?

— Три года назад твой рот говорил тоже самое, — я ядовито усмехнулся, — а потом я стал твоим первым.

Что-то в ее голубых глазах дрогнуло, ненависть сменилась... тоской? Я никогда не успевал за ее эмоциями. Мэдисон могла извергать пламя тысячи драконов разом, а через секунду стать такой до боли хрупкой, что хотелось скрыть ее от всего мира. Спрятать. Оставить только себе.

— Три года — это довольно долгий срок, Кингсли. Я понимаю всю боль Даллас, поэтому знаю, о чем говорю, когда дело касается отношений, — ее голос упал до нежного шепота, от которого по спине побежали мурашки. — Три года… Это тысяча девяносто пять дней борьбы с собственным сердцем за то, чтобы забыть того, кого любить просто невозможно.

Я замер, не в силах даже вдохнуть. Что, черт возьми, значили ее слова? Мэдди смотрела на меня так, будто читала все, что я пытался спрятать глубоко внутри. Но верить в это? Ни за что. Это она оставила меня одного в пустой машине после всего, что между нами произошло, а теперь... теперь она говорит о какой-то любви?

Тео появился лишь недавно, а до этого у Мэдди никого не было. Она не могла говорить обо мне. Но и если бы эта девушка кого-то любила, я бы заметил, не так ли?

Черт.

В студии стало так тихо, что звук моего собственного сердца оглушал, отдаваясь в висках. Воздух между нами буквально искрил, становясь тяжелым, почти осязаемым. Еще секунда и я бы впечатал ее в этот чертов стол, наплевав на Даллас, на микрофоны, на весь мир. Мне до безумия хотелось поцеловать Мэддисон Миллер. Ощутить это падение с края гребаного обрыва, когда впереди только бездна и никаких парашютов. Для Стеллы адреналин — это опасные экспедиции. Моим же наркотиком, моим единственным топливом была она. Я убеждал себя, что не люблю Мэдисон, но мое тело кричало об обратном. Я хотел ее до боли. Я хотел сорвать с нее эту невозмутимую маску и показать, как сильно она меня сломала тогда, в той машине. Показать и уйти.

Я облизнул пересохшие губы и подался вперед, сокращая расстояние до минимума. Плевать на последствия. Мне нужно было только одно: почувствовать, как это воплощение всех грехов человечества теряет контроль, распадаясь подо мной.

Но конечно, именно в этот момент монитор сбоку коротко моргнул, оповещая: «10 000 зрителей в прямом эфире».

Яркий свет экрана ударил по глазам, словно пощечина, отрезвляя лучше ледяной воды. Мы оба вздрогнули, выходя из этого транса. Мэдди отскочила от меня, будто я внезапно превратился в инфекцию. Она едва не опрокинула кресло, судорожно пытаясь убрать темную прядь с лица, но я заметил, как ее руки предательски задрожали. Я тут же одернул свои, вцепившись в край пульта так, что костяшки побелели — лишь бы скрыть, как судорожно вздымается грудная клетка и как отчаянно мне не хватает воздуха.

— Черт, — пробормотала она, нервно глядя куда угодно, только не на меня. — Мы… мы в эфире. Радио, Ашер. Чертово радио! Что на тебя нашло?!

— Да уж, — выдавил я, пытаясь вернуть голосу хоть какую-то небрежность. И тут же облегченно выдохнул, видя, что мы не нажали кнопку микрофона, когда сцепились. — Ну, хотя бы последние несколько минут не ушли в эфир.

Мэдди выдохнула, на секунду прикрыв глаза — вероятно, досчитала до десяти, как обычно делает, — а открыв их, смерила меня ненавидящим взглядом, зажимая кнопку громкой связи.

— Даллас, — процедила она сквозь зубы, не сводя с меня глаз. — Заблокируй его. Удали его номер. Перестань следить за его жизнью. И живи дальше.

— Конечно! — рассмеялся я, проводя ладонью по лицу. — Потому что именно так работает разбитое сердце. Просто нажимаешь кнопку «удалить» и идешь жить дальше. Гениально. Как мы раньше не додумались?

— Ты можешь хоть раз не вести себя как придурок?

— А ты можешь хоть раз не вести себя как ходячий мотивационный плакат?

— Да пошел ты… — начала она, но тут Даллас неожиданно перебила нас обоих, перестав всхлипывать.

Ее голос вдруг стал подозрительно ровным и холодным.

— Знаете что? — произнесла она. — Вы оба несете такой бред, что у меня возникло ощущение, будто я слушаю двух пятилетних детей, которые делят игрушечный грузовик.

Мэдисон на секунду онемела, ее рот приоткрылся от возмущения. Я чуть не подавился воздухом, чувствуя, как в горле застрял сухой кашель. А потом, не выдержав абсурдности момента, выдал:

— Ну, вообще-то, это определенно был бы мой грузовик, который Мэдисон захотела оставить себе.

Мэдисон со стоном ударилась головой о стол, а количество зрителей, отраженное на мониторе, перевалило за пятнадцать тысяч, стремительно улетая в стратосферу. Даллас разразилась хохотом.

Я бросил быстрый взгляд на экран. Чат бежал так быстро, что буквы сливались в одну сплошную полосу текста.

«Они встречаются?»

«Мэдисон Миллер — это же та девушка, которую какой-то идиот выбросил в фонтан? Это был Ашер?»

«БОЖЕ, КТО-НИБУДЬ, СКАЖИТЕ, ЧТО ОНИ КОГДА-ТО БЫЛИ ВМЕСТЕ! Я ЕЩЕ НИКОГДА НЕ ВИДЕЛА, ЧТОБЫ ЛЮДЕЙ НАСТОЛЬКО СИЛЬНО ТЯНУЛО ДРУГ К ДРУГУ!»

«Мэдисон встречается с Тео, идиоты!»

Я поморщился при виде этого тупого имени и закрыл комментарии.

— Даллас, — начал я. — Если ты всё ещё с нами… то ты определенно должна прислушаться ко мне. Ревность сработает как детонатор и ты его вернешь. Хотя, я бы этого не делал.

— Ой, да заткнись уже, Ашер! — Мэдди подняла голову. Ее макияж был безупречен, несмотря на бурю, только губы были чуть припухшими от того, как она их кусала, и в глазах плясали искры ярости, смешанные с чем-то еще. Она нажала на кнопку микрофона с таким видом, будто собиралась придушить меня. — Даллас, ты права. Мы с Ашером — худший пример для подражания. Но… — она сделала паузу, и ее голос неожиданно смягчился, превратившись в тот самый бархатный тембр, от которого, вероятно, у всего университета подкашивались ноги. — Но Кингсли прав в одном. Не жди, что он прозреет. Игнорируй его, надень свое самое красивое платье, сходи с подругами в бар и выпей текилы. А когда он напишет «привет, как дела», просто пришли ему текст с вопросительным знаком. Все. Никаких драм, никаких объяснений. Дай ему почувствовать, что ты — это океан, а не лужа, в которой он привык полоскать ноги.

Я уставился на нее, открыв рот. Мэдисон Миллер только что дала совет в моем стиле? Мир точно перевернулся.

— Вау, — выдохнул я в микрофон, когда она отпустила кнопку. — Миллер, у тебя прогресс. Ты официально перешла на темную сторону.

— Не обольщайся, — отрезала она, уже вернувшись в режим «стервозная леди Элоиза Бриджертон». — Твоя стратегия с цветами все еще вершина безвкусицы.

— Даллас, — добавил я, не обращая внимания на колкость, — ты слышала Мэдди. Стань океаном. А этот парень… пусть он захлебнется в попытках понять, куда делась его «удобная» девушка. С вами были Мэдисон Миллер и несравненный Ашер Кингсли. Ждем ваших заявок завтра в это же время. Вас ждут две потрясающие недели!

— Признайтесь в своих чувствах пока не поздно, — мягко добавила Мэддисон.

Мы одновременно нажали кнопку завершения трансляции. Индикатор «LIVE» погас.

В студии стало неестественно тихо. Я откинулся на спинку стула, чувствуя, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя неприятную слабость в теле. Мэдди медленно выдохнула, отложила наушники и посмотрела на меня. В этот раз в ее взгляде не было ни ярости, ни холода. Только странная, почти болезненная усталость.

— Почему мы должны вести эфир две недели, когда празднование закончится уже завтра? — пробормотала она ни к кому конкретно не обращаясь. — И пятнадцать тысяч человек, Ашер? — покачала головой. — Мы только что превратили нашу ссору в главное шоу университета.

— По крайней мере, подняли охваты, — я попытался пошутить, но голос прозвучал хрипло. — Надеюсь, нас не отчислят.

— Харрис нас убьет, — Мэдди усмехнулась, откидываясь назад.

— Ну ему нужно было дважды подумать, прежде чем пускать нас на радио, — я пожал плечами. — Мы вышли в эфир? Да. Зрители были? Тоже да. Что еще нужно этому месту? Не помню, чтобы эта рубрика была так популярна в прошлые годы. Мистеру Харрису стоит сказать нам «спасибо».

— Ты невыносим, — усмехнулась Мэдисон, но на этот раз без прежней неприязни. Она поднялась, собирая свои вещи. — И… если ты еще раз назовешь меня «конфеткой» перед аудиторией, я сделаю так, что твое лицо украсит обложку следующего журнала, в котором я буду проходить летнюю стажировку и будет оно в самом невыгодном ракурсе.

Она развернулась и пошла к выходу.

— Эй, конфетка? — окликнул ее я.

Мэдисон замерла в дверном проеме, выдохнула, но проигнорировав свое прозвище, слегка наклонила голову в мою сторону.

— Да?

— Что ты имела в виду, когда сказала, что понимаешь Даллас? Я не помню, чтобы ты с кем-то встречалась три года назад, чтобы пытаться его забыть.

Уголок ее пухлых губ дернулся.

— Очевидно, фраза про то, что парни не понимают намеков, была правдивой. Хорошего вечера, Кингсли.

— Объясни мне! — попытался я, но она уже вышла из студии, даже не потрудившись закрыть за собой дверь.

Я наблюдал, как она уходит, покачивая своими соблазнительными бедрами. Такая чертовски уверенная, недосягаемая, безумно раздражающая и такая… моя?

Я тряхнул головой. «Моя». Какой же бред.