Скоросшиватель N* 2

— Но-но. Я, по роду своей деятельности, являюсь инженером-схемотехником наивысшей степени готовности. Вообще, у меня достаточно званий и должностей, какие только наречия не удосужились обойти стороной мою персону, но сейчас не об этом! — инженер-схемотехник, со знанием дела, поднял указательный палец вверх.

Зашёл Гриша, принёс стул советского номинала, с течением времени не потерявший своей горделивой осанистости, обитый золотисто-бархат-бисерным жаккардом. Услужливо передал его Поликарпу. Принёс ещё одну бутылочку, предложил Дункану стакан. Дункан одним движением руки — знаменитым жестом с советского плаката — сразу дал понять, что не имеет подобных намерений и в принципе не одобряет такие мероприятия.

— Одно время очень много обсуждений было относительно этой истории, — прервал своё молчание Поликарп. — Ходила даже как-то прелюбопытнейшая статейка на просторах интернета, правда, потом куда-то подевалась. Сейчас я её быстренько найду — где-то в телеграм-канале должна висеть в «закрепах».

Дункан посмотрел и похлопал Полика по плечу: молодец, мол, голова!

— Ну а что, в любой сфере у рабочего коллектива есть свои группы и чаты — флудилки, ну и в криминальном сообществе всё как у обычных людей, — говорил уже чуть захмелевший Поликарп. — Также шутим и прикалываемся, юмор, правда, у нас несколько обособленный.

Гриша передал смартфон с нужной статейкой. Характер носила она примерно следующий:

«Баловень природы, баловник судьбы, памятник которому красуется в Никополе, — изваянный в лучших традициях постмодерна, — Остап Бендер, он же Бендер Задунайский, он же Остап-Сулейман-Ибрагим-Берта-Мария-Бендер-бей, — сын турецкоподданного. Он не любил государственный аппарат советской направленности. Среди прочего в простонародье носил погремуху: “комбинатор-махинатор”. Он хотел жить на широкую ногу, щеголять броскими вечерними туалетами, благоухать восточными ароматами, гулять красивых женщин, блистать знанием зарубежных афоризмов, но советская власть могла предоставить лишь небольшую часть этого списка, и то — с множественными оговорками.

Была у него мечта: уехать в Бразилию или Аргентину, а лучше — на острова. И вот после долгих копаний, многочисленных безуспешных стартапов и бизнес-начинаний всеобъемлющей ориентированности Остап сорвал куш, достойный его внимания. Впрочем, довольно скоро нажитое “барахлишко” было изъято приграничными служащими румынских силовых структур. В товарной накладной означено было ценностей на добрый десяток безбедных существований для полноценного императорского двора. Например, одних только колец, перстней и браслетов насчитывалось более двухсот штук, не менее двадцати портсигаров с различными монограммами, вензелями, гравировками и прочими пояснительными пометками и указаниями, также более двадцати пар золотых часов, среди которых были и дарственные экземпляры, различный золотой “лом”, блюда, кресты и не только. Бездарно разбазарив приобретённое, “комбинатор-махинатор” исчез с радаров».

— И что потом? — спросил Дункан.

— Отсидел, небольшая часть барахла пошла тюремщикам, дабы скостить львиную долю срока. В тюрьме познакомился с нужными людьми, освободился. На воле спелся с моим прадедушкой — тем самым «Титанитом», а дальше оставшееся барахлишко перекочевало в «общак». Считается, что это самый крупный «общак» за всю историю криминально-тюремной деятельности на нашей планете. Многие об этом слышали, но мало кто действительно это видел. История очень загадочная, как бы не фэнтезийная.

— Очень хорошо, сюжетная завязочка у нас уже есть, осталось лишь подёргать за ниточки в правильном направлении, — Дункан потёр руки друг о друга. — Наша с тобой задача будет заключаться в распутывании этого клубка.

— Я бы не питал особого энтузиазма на твоём месте. Даже если этот мифический «общак» существует, то охраняется он лучше, чем военная база или лаборатория по производству ядерного оружия. Ты хоть понимаешь, во что ты планируешь вляпаться?

— Не ты, а мы. Наши прадеды стояли у истоков фундаментальной будущности этого предприятия. Нам лишь остаётся пожинать плоды.

— Если всё действительно так, то риски в этом деле за пределами фантазий. Я, конечно, хотел бы обеспеченной старости, но…

— Сейчас я прочитаю вам басню знаменитого сатирика, и вы сразу всё поймёте:

В один из зимних дней суровых

На лавке книголюб томился.

Раскрыл на развороте книгу он —

Закладка выпала тотчас же,

И ветер подхватил её!

Порывы были очень сильны,

Неслась она на всех парах.

«Как бы поспеть за ней — не знаю», —

Подумал было книголюб.

Застряла пленницей в ветвях она,

Ветвистые кусты не дали ходу ей;

И не было предела счастью

У книголюба в этот день.

Он только было наклонился,

Хотел забрать своё добро,

Как вдруг услышал:

— Майор Вчерашнев-Оборванцев!

Скажите, чем занимаетесь вы здесь?

— Да вот, закладку упустил, —

На книгу тычет книголюб.

— Хм, «закладка» — это хорошо! —

Майор его и «приютил».

— Какая же мораль у той басни?

— Мораль сей басни такова: всё это полная мурня. А точнее: «Когда в товарищах согласья нет, на лад их дело не пойдёт, и выйдет из него не дело, только мука», — Крылов ещё в своё время так говорил. Или, быть может, желаете в «Кресты»?

Поликарп допил бутылку. Открыл новую, налил.

— В этом деле я рискую башкой. Мы с Гришей готовы работать за… — Поликарп запнулся на несколько секунд, — за 60 процентов прибыли. Нас двое, на нас же сбыт и вся последующая реализация драгоценностей.

— Вы готовы работать за каких-нибудь жалких, символических 60 процентов? Тогда я вынужден вас огорчить — по своей башке вы можете схлопотать единым духом.

— А сколько готов нам предложить ты? — с налётом опьянившей дерзновенности грянул Поликарп.

— 40 процентов. Этого хватит, чтобы покрыть расходы ваши с Григорием, ваших детей, детей ваших детей, детей их детей, расходы всевозможных внучатых племянников, дяденек, тётенек — генеалогическое древо можно будет превратить в денежное дерево.

— 50 процентов.

— Куда же вы планируете девать такую прорву презренной макулатуры? В могилу, что ли, забрать хотите?

— А вам на что столько денег?

— Перво-наперво — разгоню все очереди за колбасой. Во-вторых — ударю экспрессивностью точнёхонько по критическому мышлению, а энтузиазмом — ровнёхонько по здравому смыслу. Третьеочерёдно — не забуду построить приюты для бездомных животных. Ну как, одобряете?

Пребывая подшофе, Поликарп выстроил достаточно интересную картину своего будущего. Ему вдруг захотелось обеспеченной старости: креп-жоржетовые платьица для племянницы, игреневый жеребец для прогулок верхом, Копенгаген, Мельбурн, Цюрих, на худой конец — какое-нибудь тьмутараканское Рио-де-Жанейро. На этой ноте душевного подъёма и алко-ноте Поликарп пустился в долгий рассказ о былых временах его сокрушительной юности и бескомпромиссной молодости.

Глава 4

Настоящее произведение носит художественный характер. Мнения персонажей могут не совпадать с позицией автора. Автор не преследует цели оскорбить чьи-либо чувства или убеждения.

Описанные события, образы персонажей, названия объединений и организаций являются вымышленными либо художественно переосмысленными и не претендуют на документальную точность. Любые совпадения с реальными лицами и организациями случайны.

Описанные действия (включая использование чайников в лесу) не являются призывами к чему-либо, кроме здорового образа жизни и коллективного чаепития.

Текст содержит элементы криминальной и социальной тематики, а также ненормативную лексику. Насилие и противоправная деятельность не одобряются автором.

18+

Глава 4. Прошлое колеблющегося Титанита

Рассказ охватывал достаточно самобытную эпоху: страна вступала в следующую по порядку стадию «тяжёлого времени». Очередная разруха прокатилась по стране белого мела, синего инея и калины красной. Может, это и была часть хитроумного критического гамбита со стороны стран-западников и их сателлитов, а быть может — всего лишь очередная неряшистая теория для отвода глаз. Это было время знаменитых лихих девяностых и не менее лихих двухтысячных.

Время по-своему яркое, ведь помимо бандитско-уркаганской скверны, распада полувековой державы, передела конституционного меморандума нации, шоковой терапии и гиперинфляции, Чеченского конфликта, земного, но не творческого апогея Звезды по имени Солнце, эта пламенная эпоха запомнилась множеством событий более тёплого темперамента, и разнородного тоже. Буквально за пару десятилетий российский левиафан пересобрал себя заново, промчавшись сквозь пучину междумирья от древнейших веков до новых вех — почитай, транзит через собственные средние века.

Пересобрал — как пересобирают себя, если за основу брать новейший период медицинского ремесла, — профессиональные спортсменки циркового искусства, гимнастического помоста, акробатической артели, пилонного мастерства или сферы фигурного катания. Эти поистине волевые представительницы земной стихии, эти грандиозные девы поднимаются даже после самых будоражащих дух падений: медленно, на подкашивающихся ножках, с едва уловимой раскачкой движений — и, несмотря на всеобщее потрясение и сеть расползающихся микротрещин, выдавливают истерзанную улыбку, сделав над собой почти нечеловеческое усилие.

Зал взрывается аплодисментами, девушка дарит зрителям прощальный реверанс и на этой трепетной ноте — гнетущей, но исполненной величия, обескураживающе твёрдой походкой скрывается за кулисами. А уже потом начинается та самая пересборка: эскулапы искусно маскируют отметины, символизирующие триумф духа над плотью. Реконструируют повреждённые лицевые кожные покровы, нашпиговывают отдельно взятые участки титановыми штифтами и металлическими имплантами, полимерами и минералами — с целью однажды явить зрителям уже совершенно иную, эталонно сияющую улыбку, и чтобы кукольное личико вновь обрело ту выразительную, первозданно-фарфоровую безошибочность и целостность форм.

С нижним сегментом — по аналогии: перекройка ступневых и пальцевых отделов, голеней. В них вставляют стержни внутрь костного канала. Коленный сустав — плюс совокупное эндопротезирование; бедренные и тазобедренные зоны укрепляются индивидуально напечатанными 3D-имплантами, на принтере с аналогичным названием. И всё для того, чтобы на будущем представлении уверенностью и масштабом своей походки очаровать зрителей, обаять, чтобы они, как никогда, хотели сложить к её новенькому подножию все имеющиеся у них аргументы.

И вот наступает день икс: она, перерождённая, как феникс, взмывает ввысь, ослепляет собравшихся безупречностью исполнения… Примерно то же самое, раз за разом, происходит и с российским левиафаном.

Навострим стилусы и бегло пройдёмся по характерным приметам того времени. Субкультуры множились в геометрической прогрессии, кружки по интересам набирали обороты повсеместно, более чем когда-либо. Наголо обритые парни в мартинсах увлечённо исследовали голубенькую флору и фауну, даже получили учёную степень в этой области. Нередко бритоголовые устраивали нагоняи незабудковым представителям евроинтегрированного фольклора — самопровозглашённым амбассадорам радужного бесстыдства.

Западная культура долго и настойчиво обивала пороги легендарного железного занавеса, пока наконец профицит не возобладал над дефицитом в вопросе решимости, и она смогла преодолеть этот неприступный рубеж. Панки выражали протест ирокезами, косухами и музыкальной провокацией; металлисты выстраивали свою культуру вокруг философии, культа «сильной личности», длинных волос и героического стиля; рейверы — вокруг «электронного» быта, идей единства, любви, радикального дружелюбия, растворённого в кислотных цветах.

Особо колоритными харизматами в этот период являлись гопники. Это уже своего рода социальное явление на стыке субкультуры и «пацанских» понятий — нашинский, российский лимитированный тираж. Амбиции их были куда более локальными и приземлёнными: доминирование в пределах конкретного микрорайона. Гардероб и атрибутика тоже не отличались возвышенностью линий: спортивный костюм, кепка-восьмиклинка, остроносые классические подкрадули, чётки, семки, барсетка и неизменная «кортафанная поза» — предельно мирское и функциональное.

Агрессия представителей этой неоклассической школы олимпийского резерва традиционно направлялась на тех, кто с «другого района». Кавалеры ордена семечек могли «спросить за шмот», и не приведи Господь, если пояснения не удовлетворяли районных философов и аристократов этого двора. Первоочередная графа их экзотического кодекса чести — отвечать за слова.

Гопников можно повстречать и в медиаполе новейшего цифрового пространства — уже в 2020-х, — но как массовое явление, характерное для девяностых, они практически исчезли. Небольшие группы ещё встречаются на окраинах провинций, в глухих местах и отдалённых районах, однако в больших городах их больше не существует. Выбить себе тёпленькое местечко на страницах Красной книги они так и не удосужились. Часть из них переместилась в онлайн — породив феномен сетевых гопников. Правда, в цифровой среде они лишь неграмотно тявкают, поскольку с орфографией, пунктуацией и стилистическими основами у них, как правило, не складывается, тогда как классические гопники всё же имели какой-никакой социальный вес.

Примерно в тот же период набирал обороты околофутбольный движ, немногим позже гоповских начал. Давайте поговорим об этом подробнее.

Две кучки юношески заряженных парней движутся навстречу друг другу, разодетые в цвета любимых футбольных команд. Цветастые шарфы, крепко зажатые в поднятых руках, развеваются на ветру, колыхаясь в воздушном пространстве по направлению к принципиально визавическим противоположникам, то завиваются по спиралевидным канонам, когда руки приводятся в движение согласно стандартам математического золотого сечения.

Кто-то напялил балаклаву, скрыв черты лица, кто-то зажёг сигнальный огонь, насыщая контраст окружающей обстановки и всё более повышая градус накала напряжения. Тучи сгущаются, растительность колеблется — быть добру.

Генерал первого околодвижФИРМАрования задаёт тон и начинает протяжно, с надрывом:

— Красно-синим я роооодился.

Десятки позади него высвобождают из акустического плена резонирующие обертоны:

Красно-синим я роооодился!

Красно-синим я родился!

Москва! [хлопки] Москва! [хлопки] Москва!

Громогласное «озвездюлился» гулким реверсом вклинилось в эту какофонию и эхом разлетелось над всей лесной опушкой, где и завязалось это потрясающее действо.

Вперёд, любимая команда!

Вместе и до конца!

Наоборотное околодвижФИРМАрование не медлило с ответом, фидбеча чеканную отместочку:

Команда с берегов Невы…

Своим цветам всегда верны…

Мораль и принцип наш таков:

Побольше дела, меньше слов!!!

В руках шествующих загремели чайники. Дефилирующие перешли на бег, максимально сблизились, после чего все дружно, неожиданно и очень долго обнимались, пили чай на природе и общались на самые разнообразные темы.

Расскажу про один забавный случай, навеянный околофутбольными воспоминаниями, — со страниц забытой истории. Пацаны — все как один — готовились: кто к соревам, кто к экзаменам, кто к свиданию с девушкой… Залетает типичный бычара «девяностого поколения» — кожанка, рыжьё — всё при нём — и начинает излагать:

— Пацаны, тут хер один из городской управы хочет посмотреть, чё-кого за ростки у нас тут такие. Муниципалитет интересуется, чем живут, чем дышат молодые побеги. Вот и надо им наглядно показать, что фанатские движения — это про спорт, про дух, про силу воли и нисколько не про хулиганство, бандитские основы и, как там дятел этот сказал, — не про виток падения в социальную скверну. Точняк! Всем всё понятно?

Разумеется в то время ОПГ и липовые ЧОПы — по сути, те же узаконенные ОПГ — отслеживали деятельность молодого поколения, давали наставления, выращивали себе смену. Да и в целом граница между «кабинетным чиновником» и «уличным смотрящим» была очевидно размыта…

Решили показать муниципалам всё на примере одного фанатского сообщества, сформированного из футбольных соображений.

Бычара лично вызвался взять шефство над форматом проведения мероприятия, поучаствовать лично, как он и заявил в разговоре с тем самым «дятлом».

Пацаны стали объяснять:

— Дядь, ты пойми, у нас здесь свой кодекс, нюансы, серьёзная физподготовка. Так что лучше бы отбросить самоуверенность — и каждому заниматься своим делом. Обозревай для муниципалитетских, да и просто руководи процессом. Возьми пивка и наслаждайся.

В нём как раз уже говорило выпитое пиво. Слушал вполуха, как это обычно случается под мухой, покуривал цигарку, а в мыслях мышцы его округлялись и набухали самым настойчивым образом. Готов он был на все сто, если не на все двести.

Как ни отговаривали бычка, естественно, его это лишь подзадоривало.

Наступил день показательных выступлений. Околофутбольщики настраивались презентовать себя во всей красе. И именно сегодня, с самого утра, некое предчувствие закралось в пределы черепной коробки нашего быка и исколесило их вдоль и поперёк.

На стадионе ему сильно приспичило по-маленькому.

К этому моменту приглашённые гости уже собрались, официальная часть была позади. Бычара подошёл к старшему околофутбольного формирования, попросил пока не начинать, немного потянуть время — надо, мол, за угол отлучиться, поссать. И вот тут-то он и повстречал самый первый «гвоздь программы».

Ему объяснили, что в пределах священного места и на момент начала тренировки, перед тем как в руках шествующих вновь загремят чайники — перед послеспортивным чаепитием — ну никак нельзя справлять естественные нужды.

Сначала выходим за пределы стадиона, бежим кросс по пересечённой местности — там всего-ничего — десять км. Где-то примерно на восьмом километре находится био-туалетная обитель, там ты быстренько решаешь вопрос, догоняешь бегущих — на этом участке чуть сбавляем темп. Добегаем дистанцию, несколько минут отдыхаем, потом в силу вступает, точнее, берёт своё начало комплекс круговых тренировок… Делаем три-четыре круга…

Наконец до бычары начало доходить, на какую хрень он подписался.

В глазах слегка поплыло. Ноги как-то нетвёрдо колебались, как бы говоря: «Давай-ка валим отсюда поскорей, заплутали мы, брат». Инструктаж он уже слушал не твёрдо — краем уха, но теперь в нём говорило не пиво, а здравый смысл и инстинкт самосохранения.

Он вдруг осознал, что ему за тридцать и такие мероприятия не для него. Бык вспомнил про свой геморрой, про частое мочеиспускание. В эту минуту ЖКТ нашего пациента выразил весомый протест — зажужжал мученически и протяжно, взывая: «давай лучше пивка, шаурму — да на трибуну…»

Очень хотелось выйти из игры, бык даже открыл было рот. Но оратор под занавес своей речи ещё раз напомнил: на этом этапе сойти уже нельзя. Это можно было сделать раньше — на стадии принятия решения об участии.

Теперь всё — шабаш. По коням.

Бодро наладили беговой темп с самого начала. Первые пару километров новоявленный атлет преодолел без горечи в сердце — помогала ему песня, струившаяся знамением в потоках его сознания: «два кусочека какашки, “детралекс” и жидкий анальгин, сорок градусов, как в сказке, для тебя всецело, господин».

Дальше начались сложности — ухабистые реалии взяли своё. Пацаны кое-как дотащили господина до туалетного рубежа на восьмом километре. Бездыханное тулово ввалилось в роскошную кабинку синего пластика — редкое явление той поры, — дабы урегулировать все разногласия и восстановить желанный статус-кво, позволив мочевому пузырю — эврика! — избавиться от предрассудков и вернуть себе изначальные объёмы.

На этом этапе в дело вступили коллеги по опасному бизнесу описываемого бычары — бригада таких же, как и он. Заперли его один на один в пространстве для «посидеть-подумать», погрузили «святилище философского назначения» в ковш экскаватора и повезли закапывать в канаву с классическими параметрами: 2 × 1 м и глубиной 1,5—2,5 м.

Когда быку повезло откупорить дверцу, его взгляд упёрся в оконечность бетоновозящей автопосудины, неумолимо подступающей все ближе к краю свежевырытой бездны.

Сугубо одними потрясениями полнился сегодняшний день для отнюдь не травоядного представителя с подзаголовком «Лёха» в паспортной строке. Алексей Такой-то Такойтович, если точнее. Лёха очень устал. Хотелось «сорококапельного» откровения. С этими мыслями он и опрокинулся навзничь.

Рассудок поутих. Глаза прикрылись. Проступила пелена тумана.

Проснулся бедняга, лёжа на кушетке частной клиники. Разлепил веки — по ушам ударила словесная струя:

— В девушке мне нравится вот что: череп, ступни, лопатки…

— Что, череп?

— Ну, срез лба, овалы там всякие…

— Овал лица, простите?!

— Овал лица — совершенно в

точности!!!

Лёхе показалось, что разговаривают какой-нибудь «маркиз» и мастер инженерной графики. Потом наваждение растаяло. Затем подтянулись пацаны из своих, пацаны из околофутбола, лепилыч, к которому в трудные минуты жизни обращаются пацаны из разных делегаций и смежных сфер деятельности.

— Лёха, видел бы ты свою харю, когда мы цементовоз подогнали!!! Зла на пацанов не держи — хотели тебе запоминающийся ДР устроить! Ну перестарались малёхо — перегнули с шуткой — и на старуху, как говорится. — Базарил Лёхин кореш.

— Да ну вас. Я вот одного понять не могу, — начал Лёха, ворочаясь на кровати, — на кой ляд надо было бежать так далеко, потом ещё эту круговую хрень устраивать? Зачем всё это перед «забивом»? Вам что, во время рандеву острых ощущений мало? — Лёха приподнялся на локтях и с недоумением уставился на околофутбольщика.

— Как это зачем. Началась самая куча-мала — пара «бесхребетных» захотели стрекача дать, наутёкнуть в самый разгар развернувшегося действа. Из самого пекла вынырнуть — а вот хера лысого им на воротник и дырку от бублика. Десяточку пробежали — кишочки растрясли, дыхалочку чуть подзабили, но в то же время и простимулировали. Круговой треней всю внутрянку органическую нашу привели в готовность к боевым действиям — и желание всякое зашухериться раньше времени само отпадает. Ведь это пусть и своеобразный спорт — но спорт всегда идущих до самого конца. А конец — всегда чаепитный! — таким вот лекторием удостоил пацан Лёху.

— Ну и чё там у вас получилось? Чё в горисполкоме сказали? — поинтересовался Лёха.

— Да ахуенно всё, — вклинился Лёхин кореш. — Пацаны такое устроили — лучшие самбисты со всей страны не сделали бы круче. На радостях так накидались: пацаны, правда, чаем своим, ну а мы с «палатообщественниками» чур чего погорячее бахнули.

У Лёхи отлегло от сердца: даже «гемор» ощущенчески будто бы отступил на задний план.

***

В семье, по обыкновению, не без урода! Если же дед и прадед Поликарпа имели непосредственное отношение к таблице криминальных элементов, то отец его, — Ипполит, — был одним из ведущих орнитологов Советского Союза!

Маленький Полик ещё с самых босоногих позиций пристрастился крепкой любовью к пернатым нахлебникам. Особой симпатией в нём отзывалась яйцекладущая голубиная мафия.

Что интересно, отец Полика принимал участие в Учредительном съезде Всесоюзного орнитологического общества в феврале 1983 года, собравшем 212 ведущих учёных-орнитологов со всего Советского Союза. Именно этот день и ознаменовал «День орнитолога» — сначала в СССР, затем и в России.

Полик пошёл по стопам отца. Поступил в Куйбышевский государственный университет (КГУ), с отличием освоил программу нескольких курсов, не раз направлялся в академический Институт экологии (ИЭВБ РАН) — вторую учебную базу, — где уже занимался научной деятельностью, будучи студентом, хотя традиционно такое могли позволить себе люди, окончившие полный курс обучения в универе.

В школе имел хорошую успеваемость, хулиганил — как и любой пацан младой поры: дёргал девок за косицы, поджигал селитру, переворачивал сверстников на уроках физкультуры и аккуратно укладывал на мат, демонстрируя недюжинную силу и отменные показатели в технической среде спортивного самбо.

И вдруг — конец 1991 года. Чистой воды трансгуманизаторские диспропорции отправляют в пенсионные кулуары, на свалку забвения, в пучину небытия воистину внушительное и, вне сомнения, величавое творение вождей мирового пролетариата. Люди ожидали чего-то подобного, но до конца всё равно не верили. Тогда и полетело всё в тартарары.

Отец Титанита Колеблющегося преставился неминуемо, встав под знамёна шагающих в тартарары, вслед за мощной социалистической сверхдержавой. Сухая схоластика сменила акцент крутым виражом. Тяжёлым грузом в самую душу Поликарпа осели эти события, непосильной ношей показались они ему. Учёба отошла на второй план, физически непросто давались даже самые простые действия его организму в этот период.