Скоросшиватель N* 2

Денис Козлов

Скоросшиватель N* 2

Глава 1

Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события и высказывания вымышлены, а любые совпадения с реальными лицами и обстоятельствами случайны. Оценки и суждения носят субъективный характер.

Глава 1. Дело №

В некогда уездном городе Т было так много пунктов приёма и выдачи, заведений быстрого питания, торговых ячеек с яркими названиями и структур курьерской доставки, что могло показаться, будто жители города рождаются лишь затем, чтобы заказывать, забирать, есть, оставлять отзывы, принимать курьеров, подтверждать получение кодом, не отвлекаясь на такие второстепенные подробности, как жизнь, судьба и, особливо, — размышления. Однако в некогда уездном городе Т люди рождались своевременно, согласно модели распределения кадровых ресурсов, ели без должного аппетита, иногда всё же ходили пешком и даже, в редких случаях, попадали в сложные жизненные положения!

Вопросы пребывания и трудности жизненного положения не столь волновали Дункана, в это мгновение он со всех ног утекал от сотрудников правопорядка. Двое сотрудников вязко наступали на пятки субъекту погони! Нет, ничего такого наш подопечный не нарушал, да и у сотрудников никаких спецпредписаний и ориентировок на этот счёт не имелось; просто стихийный водоворот жизненных обстоятельств!

Дункан бежал, оставляя позади себя центральную и одновременно наиболее «торгово-активную» часть Автозаводского района: «новые города», «14–17 кварталы», «паркхаусы» со всеми их приблудами, обстоятельствами, ТЦ, быстропитами, доставками! Людей вокруг было мало — не как всегда, и даже не потому, что сентябрь находился в своей конечной стадии, готовый переродиться в октябрьскую тираду из первых белых хлопьев, местами — порывов ветра и резче подкрученных контрастов серого, чёрного и белого; не поэтому!

Это был конец сентября 2022 года. У России случились недопонимания с украинской стороной ещё в начале этого года, а 21 сентября на российской стороне был объявлен мобилизационный сбор сил и средств, отчего люди, разумеется, оказались сбиты с толку этим новоявленным предприятием! Не каждый день становишься очевидцем чего-то подобного, потому, по большей части, обычно оживлённые улицы сейчас пустовали: где-то был слышен рандомный собачий лай, протяжное «мявк» доносилось из-под днища аккуратно припаркованного четырёхколёсного эмиссара с шильдиком «бмв» или «рейндж-ровер» — автомобиля, будто бы явно присланного иностранным концерном для подрыва моральных устоев России-матушки, — и это, на секундочку, в столице российского легкового автомобилестроения! Нескольких человек можно было встретить и тут и там: на дорожках, в кафе быстрого питания, почти в каждом дворе на «bar-bar площадке» — воркаут-площадке, быстро завоевавшей популярность в Америке, этом зарубежном эксперименте по организации счастья! Почти в каждом дворе в это вечернее, текучее время хотя бы один турникмен добровольно истязал мышцы под открытым морозным небом, демонстрируя разновидности «pull-ups», «dips», «squats», «muscle-ups» и прочие штучки.

То есть в целом жизнь шла своим чередом, погоня тем временем продолжалась.

— Гражданин, — крикнул (или даже гаркнул) один из сотрудников, порядком запыхавшись, — почему бы вам не остановиться и не выполнить законные требования по предъявлению документов?

— С удовольствием, — вымолвил гражданин на бегу, — но у меня их нет! Оставил в другой одежде! По ошибке нацепил костюм потомственного оптимиста, в связи с чем рассчитываю на поблажку.

— Остановись, дядя, всё обсудим! — тяжело вымолвил напарник. — Пробьём по базе, уточним детали.

— Нет никаких деталей, — любезно заметил Дункан, — не утруждайтесь. В базе меня тоже нет.

— А где же ты тогда есть, шутник ты недоделанный?! Вы уклоняетесь от исполнения законных требований… — его прервали на полуслове.

— Я не уклоняюсь, — я отсутствую. Это концептуально разные юридические состояния, — мягко возразил Дункан.

— Но у вас должна быть регистрация, — не сдавался первый уполномоченный.

— Я зарегистрирован между строк, — в паузах между строк, — почти по слогам произнесло и, всё более разрывая дистанцию с законниками, продолжило движение наше поднадзорное лицо!

На том погоня и окончилась: Дункан забежал в один из подъездов трёхэтажки, нырнул в чердачный проём и готовился перевести дух — это была та часть периферийного участка улицы Дзержинского, где город уже не смотрел по сторонам, а стены перестали иметь уши!

Любой уважающий себя подъезд, — отечественный, по совокупности обстоятельств, — непременно исписан и истеган зачастую кряжистым, неровным почерком, и невозможно представить себе российские реалии без этого искусства «дворовой надписи» — этих буквенных залпов и лексических выстрелов, давно ставших частью стенобитной хроники и летописью бытия государства российского! Подъезд трёхэтажки не стал исключением!

На стене между щитком и почтовыми ящиками было выведено: «здесь был Санчез», — без дат, без объяснений, — проходимец посчитал, что этого должно быть достаточно. Между облупившейся краской и следами старых объявлений стены подъезда были исписаны короткими фразами — «404», «error», «не шуми», «всё пройдёт». Кто-то писал про жизнь, кто-то — про ошибки, кто-то просил не курить. Подъезд говорил разными голосами, но ни один из них не был громким. Чуть ниже, уже другим почерком, Миша и Даша пытались увековечить отношения — как будто бетон, аккуратно выведенная производная сердечка и плюсика и вековая пыль могли что-то пообещать. Между более личными надписями встречались и служебные указания: настенные регламенты поведения, малые формы административного давления, бытовые директивы и фразовые ограждения.

Чердачное же помещение было просторным. Опись имущества включала бы в себя перечень нижеследующих материальных ценностей:

Доски перекрытий (условно) — имеют характерные скрипы при наступлении.

Балки несущие (условно) — держатся относительно уверенно.

Пыль чердачная — в промышленных объёмах.

Табурет деревянный (без изысков).

Коробки картонные.

Чемодан старинный.

Окно слуховое.

Матрас (не зассанный, довольно опрятный).

Диван мягкий (спальный) — цвет сложного «чердачного» оттенка.

Диван вспомогательный (диваноподобный).

Следы присутствия человека были налицо. Помимо Дункана, на чердак затесались ещё двое чердачных обитателей с гетерогенными характеристиками — молодой парень и девушка. Они пили винищенское, на Дункана не обратили никакого внимания, да и он на глаза им не попадался — у всех были свои дела. Молодые люди вели оживлённую беседу, экзистенцировали на манер, как это могут делать только не обременённые излишками смысловой накипи и перегруженностью подтекста юные сердца, в подростковой бочке со смыслом у которых ещё плещется чистота, и пока лишь одна ложка дёгтя напоминает о том, что взросление неизбежно. Дункан достал бумажную карту города и стал изучать. Пока он мысленным взором пробегал по интересующим его обозначениям, предмет беседы молодых людей приобретал оживлённый характер — разговор об искусстве, каким он бывает у интеллигенции.

— Нет, ты не понимаешь, — говорил он, размахивая руками так, будто рисовал ими в воздухе, — искусство не должно быть понятным, оно обязано быть тягучим, клейким. Обратимся к Сервантесу: на первый взгляд может показаться, что повествует он о нелепом, потерявшем рассудок рыцаре, а в действительности — о человеке, бросающем вызов реальности.

— Да, — подхватила она с азартом и лёгким возбуждением, — Дон Кихот — это не персонаж, это позиция. Он просто решил, что мир не обязательно такой, каким нам его преподносят. И в этом смысле он современнее половины того, что сейчас выставляют под видом современного искусства.

— А теперь посмотри на Мунка. Ему удалось предвосхитить само понятие экзистенциализма. Его «Крик» — про утрату опор: религиозных, социальных, моральных. С формальной точки зрения вышеозначенный художественный акт кистевого волеизъявления не кричит наружу — он давит.

— А если взглянуть на это как на диалог между эпохами? — возразила подкровельная нимфа. — Между Сервантесом и Мунком. Как это отразилось бы на современном человеке?

— Да никак. Он просто застрял бы между ними. Фигура Мунка одинока даже рядом с людьми, тогда как Дон Кихот одинок в толпе. Сервантес — про то, что без иллюзий жить невозможно, а Мунк уже знает, что иллюзии рассыпаются в пыль. Но оба — про несовпадение человека и мира.

— У Мунка нет надежды. И вообще, вся проблема в том, что нас приучили думать, будто искусство — это украшение. А по сути, это форма мышления: без обязательств, без манипулятивной вежливости, но с сардоническим прищуром — хотя его можно и опустить.

— Жизнь слишком глубока, чтобы прожить её аккуратно.

— Знаешь, — сказала она после паузы, глядя куда-то поверх паутины, облаков пыли, стен и времени, — у Ремарка ведь всегда так: люди сидят вместе, говорят, пьют, спорят, выпускают клубы дыма, и кажется, что пока они рядом — мир ещё держится.

— Да, — кивнул он, уже без прежних вспышек экспрессии. — Может быть, в этом и есть честность, — задумался он на мгновение. — Прежде всего ремарковское «молчание между фразами» способно сказать куда больше любого «свода положений о делах сердечных»; ремарковская «рюмка» — весомее любого узла с лозунгами, завязанного на совесть; ремарковская же «сигарета» лёгким дымом окутывает трагизм послевоенных лет — и сразу становится ясно: жизнь продолжается, не обещает будущего, но гарантирует настоящее. Ремарк и есть то самое серединное между Мунком и Сервантесом, — выдохнул он.

— Вот поэтому я предпочитаю сеанс омовения по набоковщинско-лолитинскому регламенту — с изобилием пара, воды и излишнего эпитета, — неожиданно резко протрещала она. — Набоков намеренно очаровывает: ведёт читателя за руку и лишь затем оставляет наедине с моральным провалом. Гумберт говорит — автор не прерывает его, не морализует, — и от этого становится по-настоящему страшно. Набоков рискует читателем. Зло у него существует, более того — подчёркнуто выделяется красивыми художественными тонами. Рана остаётся открытой, сомнения в себе лишь усиливаются, а иллюзии тем временем побеждают.

— А я, — сказал он, — рукоплещу умению Пелевина сочетать в своих конструкциях такие составляющие для продукта языка, как власть, медиа, эго и симуляцию. Он разоблачает нарративы, но не изобличает персонажей. Пелевин не рискует собой: он обслуживает идею, часто афористичен, дистанцирован и даже тогда, когда говорит от первого лица, выступает скорее в роли аватара, реже — симулякра. Пелевин интеллектуально безопасен: его читатель умён, он становится соучастником разоблачения, и они на пару «смеются» над происходящим, постепенно разрушая иллюзорную стену, ложащуюся метафорическими бетонными плитами неприятия на гладкую поверхность давно зарубцевавшейся раны.

— Трагическая амбивалентность vs постмодернистская ирония? — она посмотрела на него внимательно, почти серьёзно.

— Инструмент vs наслаждение, — сказал он. — У нас ещё есть время, и это, пожалуй, самое важное.

До Дункана уже долетали обрывки фраз, вперемешку с сигаретным дымом. Он наметил нужный адрес, произвёл все необходимые вычисления, наконец перевёл дух и был готов выдвигаться.

***

Дункан был человеком чуть щеголеватой наружности и приятных внешних данных, правда, покрасоваться нарядами возможности не имелось. Мужественные черты лица выигрышно контрастировали с его курткой. Вид у неё был почти ветеранский — опыта ей явно было не занимать. Служила она исправно и без сантиментов, но порой складывалось впечатление, что сняли её прямо с трупа. Зато какой функционал!

Ясный, оценивающий взгляд, зелёные глаза-водопады, гладко выбрит. Широкая спина и узкая талия надёжно укрывались в отсеке последней курточной инстанции. Зауженные спортивки и пацанские кроссы корректно отображали колеблющийся возрастной показатель, а насчитывалось ему что-то около двадцати семи лет.

Некто Задунайский являлся прямым предком новоявленного персонажа нашей приключенческой истории. Звали Задунайского не то Бендер, не то Остап. Вокруг его персоны легенды, мифы и небылицы сплетались кипучим ворохом страстей и разлетались, как горячие пирожки, по самым удалённым уголкам планеты. Мало кто уже мог сказать наверняка, что происходило тогда, в советской России, почти сто лет назад. Почему Задунайского называют Остапом-Сулейманом-Ибрагимом-Берта-Мария-Бендер-Беем, при том что нередко упоминали и его происхождение от турецкоподданного, — неуловимого мстителя в белом костюме и ярких штиблетах, востроносого, с прицельным взглядом и оптическим нажимом, — вопрос этот оставался открытым.

Из всё тех же легенд следовало, что у неуловимого мстителя имелась внушительная коллекция богатств. Одни утверждали, что Задунайский нажил её исключительно интеллектуальным трудом: дескать, преподавал в художественной академии, ловко орудовал фигурами на шахматной доске и, ко всему прочему, занимался изловом криминального элемента на территории Советской Украины. Другие, напротив, приписывали его нравственному облику устойчивые мелкоуголовные наклонности — да ещё и в особо крупном размере. И чем глубже разговоры уходили в этот омут, тем занимательнее вырисовывалась картина.

В функциональном отсеке общего назначения — в куртке у Дункана — находился в состоянии покоя, с намёком на скрытую осведомлённость, демонстративно уклончивый скоросшиватель № 2. В нём содержался перечень ценностей, предположительно имевших отношение к Остапу-Сулейману… бла-бла-бла Бендер-Бею. Где-то на просторах интернета даже можно было споткнуться о статейку с полным перечнем всех коллекционных предметов этого загадочного субъекта.

В скоросшивателе № 2 с подназванием «Дело №» и товарной накладной из вышеупомянутой статьи обнаруживалось немало схожего. Значительная часть ценностей из документа «Дело №» дышала в унисон с номенклатурным перечнем драгоценностей из накладной, вызывая у внимательного читателя осторожный оптимизм. Однако ввиду того, что документ пребывал в состоянии лёгкого документального смятения — недоставало его второй части, — убедиться в полной гармонии и тождественном равенстве обеих ведомостей не представлялось возможным.

Вот, в частности, пример одной из прелюбопытнейших гравировок на портсигаре из всё той же накладной записки: «Дражайшему господину Кислярскому от “Одесской бубличной артели — Московские баранки”» — аккуратно выведено и столь же аккуратно зачёркнуто. Ниже, уже мглистым и, по всей видимости, более откровенным почерком, было нацарапано:

«Я дам вам парабеллум.

Или — расчёт.

Пятьсот — гуманно.

Без лишних хлопот».

Кольцо причудливой формы, змеевидная оконечность которого украшалась камешком гротескной конфигурации, несло в себе неявную, но настойчивую символику восточного культурного кода. Накладка содержала намёк, а на внутренней стороне ободка — шинке — гнездилась уклончивая, почти интимная надпись: «Искренно ваша, мадам Грицацуева».

Карманные часы платиновой наружности с золотой монограммой «ЗТ» на оборотной стороне и изображением мощного тельца на крышке, предохраняющей циферблат, в глаз которого был инкрустирован самоцвет огненного оттенка, выглядели предметом солидным и даже внушительным. На внутренней стороне защитной крышки брегета услужливым, почти доверительным почерком значилось: «ОБ от Тайного союза “МиО”».

Шикарный серебряный браслет, орнаментированный по всей окружности гравюрой ручной работы с изображением двенадцати превосходных стульев, замыкал перечень. Каждый стул афишировал взору по три задумчивые пружины, с укоризной глядевшие на охотников за лёгкой наживой. Внутренняя сторона браслета демонстрировала фельетон исключительной лаконичности: «Его искали Киса и Ося».

И всё же у закадрового участника может возникнуть резонный вопрос: почему же этот потомок уважаемого, почти уже ископаемого Бендера погоню за позолоченной легендой предпочитает мобилизационно-учётным мероприятиям? При надлежащих обстоятельствах он, без толики сомнения, дошёл бы и до последнего вздоха и даже, будь на то нужда, до последнего всхлипа — за государя, за большие дела, за величие и интересы страны, если того потребует порядок вещей. Малодушным человеком он не был — в нём текла потомственная кровь янычар. Но вместе с тем в его натуре уживалась и потомственно-авантюрственная насыщенность, насыщавшая, так сказать, каждую клеточку его молодого, крепкого организма.

Но и это, казалось бы, не главное. Ведь это была не просто авантюра ради авантюры — это был поиск накопившихся ответов.

Человек без документов — это вдохновенно, но непонятно.

Человек без записей — опасно и неприятно.

Человек, которого в принципе не существует, — уже методологическое искажение.

Системная ошибка.

Формально человека и нет, а значит, прежде следовало найти свои корни, восстановить родословную и лишь затем переходить ко всему остальному. Ну и, разумеется, хотелось пожить на широкую ногу. Нет в мире такого чудака, которому бы этого не хотелось. Дункан верил, что это предприятие сулит ему сразу двух зайцев: ответы и широту размаха — и те, и другие не заставят себя долго ждать.

Сопровождаемый всеми этими размышлениями, Дункан добрался до искомого места.

Глава 2

Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все персонажи, события и высказывания вымышлены, а любые совпадения с реальными лицами и обстоятельствами случайны. Оценки и суждения носят субъективный характер.

Глава 2. Геометрия дыма

Добираться пришлось на попутке, а затем немного пройтись пешком. Нынешняя «цифровая» эпоха имеет комплексный подход к вопросам слежки за человеческим ресурсом. Любая государственность — из соображений человеколюбия и при поддержке кратковременных вспышек эмпатии, как формы внутреннего саботажа, — охотно берёт на себя ответственность за людские судьбы. Камер видеонаблюдения было пруд пруди! И хотя с появлением «взгляда, продиктованного эпохой» всяческих курьёзов меньше не стало, всё равно приятно осознавать, что о тебе помнят и не забывают: перст судьбы с печатью цифрового участия всегда где-то рядом, всегда на подхвате и готов оказать содействие.

Дункан аккуратничал, по возможности не светился под камерами, хотя и слышал о «железном правиле четырёх». Негласное правило, известное всё более узким кругам, гласило следующее: железно, из четырёх, в исправном состоянии находится лишь одна камера видеонаблюдения. Из оставшихся трёх одна служит макетом — для статусности и отпугивания самых непосвящённых; другая просто не работает; третья же работает, правда, в лучшем случае вполсилы, что не позволяет считать с неё хорошую картинку и, как следствие, — рассчитывать на эту камеру особо не приходится. Куратор систем и интерфейсов всевидящего ока зачастую может быть занят каким-нибудь щекотливым и безотлагательным делом — например, приношением в жертву пончиковых изделий пищеварительному тракту, — ну и любыми другими способами нарушать должностной регламент, так что вариант «пропетлять» — с вероятностью единица — выше в процентном соотношении. Но лучше всегда быть начеку.

Дункан и был начеку. Улица Никонова, 16А, обнаружила себя во всём своём вечернем, некогда уездном великолепии. Камеры здесь, конечно, были, но скорее по привычке и всё больше в поштучном исполнении: чем дальше от центра, тем меньшее количество этих приспособлений можно было приметить.

Окутанный вечерней дымкой, район более никуда не спешил — вся дневная суета растворилась в пёстрой иллюминации люминесцентных огней на фоне антрацитовой действительности российской прозы жизни.

Комбинаторное сочленение поднимающегося пара со дна люковых инфраструктурных впадин и прочих коммуникационных вертикальных узлов, совместно с парами выхлопных газов, речевыми выкладками крылатой общественности и почти неоновыми вывесками создавало атмосферу взятой паузы: все проблемы и невзгоды — на потом, сейчас просто живём и наслаждаемся моментом.

Вывеска на табачной будке приковывала взгляд своим лозунгом, нижевыведено на ней было следующее: «Классификация человеческих смертей по Безенчуку — выбери свой формат». Тут же рядом — полноценный табачный магазин, прошедший множественные аттестации, завизированный электронной печатью подлинности, — только для самых искушённых и осознанных курильщиков: табачных сомелье, smoke-энтузиастов, курительных эстетов, баронов от мира табачной культуры, адептов курительного ремесла. Предмет вопроса они знали от и до: вейпчики, жижа, кальянные принадлежности, трубки — сам Шерлок Холмс позавидовал бы глубине их познаний.

Внутренние органы и органы чувств этих людей перестроились с ними на одну волну: это был союз — как форма выживания, табачный порядок бытия, существование между вдохом и выдохом, между реальностью и антиреальностью. Собственный, неотвратимый стиль и ритм — со своим режимом и мерой. Сердце выступало в качестве курительного метронома и по совместительству — барометра, лёгкие лавировали где-то на грани, а мозг подавал сигналы организму нараспев, как учат на уроках «геометрии дыма» и «табачной графики», — кружевными петлями, плавающими кольцами, воздушными спиралями.

Центр здоровья «Инвитро» через дорогу — мало ли что может приключиться с курительными знатоками, — государство, как водится, всегда держит руку на пульсе.

«Шаурма на углях имени И. П. Бактерия Ильича Неистребимова и Брожения Евгеньевича Ферментова, с уважением к вашей микрофлоре» — ещё одна вывеска с почти неоновым свечением.

Несколько продмагов со всем необходимым, ещё одна «шаурма», ларёк с выпечкой — так выглядит примерная карта инфраструктурных наименований этого района.

Продмаги соседствовали друг с другом, двери обоих были открыты настежь, ассортимент бросался в глаза — было видно, что происходит внутри. Проходя мимо, Дункан стал свидетелем визуального действа. Группа ещё вчерашних школьников — трое юношей и столько же девчонок — залетели в магаз, уже будучи чуть навеселе. Прежде всего в них говорил юношеский запал, и лишь второстепенным витком выступала «увеселительная дребедень» и прочие «мелкие радости быта».

Их прекрасный возраст давал прибавку в виде «+500 к бусту» к и без того почти идеальной синергической связке «запал + увеселиловка». Ребята пытались перекрикивать друг друга срывающимися, ещё не до конца сформировавшимися голосами. Девчонки попеременно подносили смартфоны к лицу — «записывали сторис», затем отдаляли, оборачивались вокруг своей оси, демонстрируя перед собеседником панораму происходящего и пространство вокруг, вели трансляции, записывали «голосовухи», регулярно отвлекались на «крашей». Парни же в большей степени сосредотачивались на «дотке», «кс», стримерах, профессиональных игроках и игровых мемах.

— Это база, чел, — говорил один.

— Да а чё, по фану залетим на мидл, раздадим люлей, на изи, ёпт, — поддерживал другой.

— Да я тебе говорю, — не унималась одна из девчонок, глядя в телефон и подкрашивая пухлые губки, — Хабибка и Niletto — самые востребованные и перспективные крашики!

— Billie Eilish и Ariana Grande — топчик, у всех в плейлисте стоят! — голосила другая, прижимая руки к самой груди и демонстрируя вспыхнувший румянец на щёках.

— А я считаю, что бьюти-релизы должны поставляться только в футуристичных, тактильно приятных упаковках, — внезапно сменила вектор разговора ещё одна девушка. — Внутри сразу же лютый муд, снаружи — непередаваемый вайб.

— Литерали, girls, — согласилась фанатка Хабиба.

— Ну а если Electronic действительно словил выгорание и из-за этого NaVi заруинит весь турнир, тогда я точно нажрусь капец как люто, — сообщил кто-то из парней.

За тот недолгий промежуток времени ребята обсудили ещё множество тем, перепрыгивали с одной на другую, наконец им отпустили «увеселительные средства» для ещё большего поднятия духа, и они удалились вместе с приподнятым настроением, вайбом и тем самым заимствованным словесным импортом сомнительной идейной свежести — без таможенного оформления.

За соседним продмагом царила несколько иная атмосфера. В центре картинного представления расположился казан с подвесной системой для жарки на открытом пламени — с бурлящим варевом внутри. Термальные угольки и костёрчатые искорки в ритме танца, известном лишь им одним, доводили цикл разогрева питательных калорий до известной кондиции. Вокруг двое «пацанчиков» расположились на «кортах», прикид их, если верить прикидкам — всецело был выходцем из благородных немецких цехов транснациональной компании по пошиву спортивной одежды — классический Adidas.

Мужчина в более деловых текстильно-драпировочных тонах сохранял вертикальное положение, присущее обыкновенному homo sapiens. Одежда его состояла из интеллигентского пальтишки, безликого и непримечательного демисезонного канотье, лакированных туфель, кожаных перчаток, трости и курительной трубки — такой вот гнилостный гуманитарий, паразитарный мыслитель на базе вшивого интеллигентишки.