Право на жалость

Что ж — отличное местечко, чтобы проверить социальную маскировку. Потом будет некогда. Зал располагался ниже уровня тротуара и мне пришлось чуть похромать, чтобы спуститься на четыре деревянные ступеньки. Внутри было свободно, заняты были два столика из четырёх, у стойки сидел только один мужчина, который был весьма похож на уличных гопников.

Высокие столы без стульев стояли незанятыми, время ещё не пришло.

— Слушаю вас… сээр, — протянул бармен, мужчина лет сорока пяти, который мог быть и владельцем заведения.

— Бурбона. На четыре пальца. — Показал я ладонь.

— Бурбон? — Переспросил мужчина у стойки. — Это же американское пойло! — От него ощутимо несло дешевым джином.

— И я собираюсь заблевать им весь пол. От стенки до стенки…

— Мыть сам будешь. — Бармен оценивающе смотрел на меня, но напряжения в нём уже не было. На губах играло нечто похожее на улыбку, когда ещё не знаешь, стоит ли, но не отреагировать не можешь.

Зато возмутившийся мужик заливался во все… двадцать два? двадцать? зубов, периодически похлопывая меня по плечу.

— Ладно, — бармен прервал смех. — Чего тебе.

— Какой-нибудь островной виски. Такой, торфяной.

— Четыре пальца? — Усмехнулся он. Видно, что идиотская шутка его зацепила.

— Пары хватит. — Я не форсил. Но добавил. — Пока.

Взгляд бармена пробежался по бутылкам, он дёрнул плечами, затем нырнул за шелестящий деревянными чётками занавес и вышел с неоткупоренной бутылкой и двумя стаканами.

На мой немой взгляд он поднял бутылку повыше и заявил, что стоит она тут уже лет пять, и что-то никому не интересна. А раз уж я её распечатываю, то и он причастится, пока жена не пришла.

— Его жена — это что-то! — Поёживаясь, просветил меня сосед.

Бутылка была открыта, терпкий запах поплыл по залу. Несколько булькающих звуков, стакан, бесшумно проскользивший по стойке.

— Лёд надо?

— Ты ещё колу предложи, — парировал я, заработав одобрительный кивок.

— Георг. — Бармен поднял стакан на уровень глаз.

— Алекс. — Я отсалютовал в ответ.

— Кэррах, — сосед слил в себя остатки джина.

Виски был неплох, очень неплох. И я растянул его на десяток меленьких глотков.

— Сколько с меня?

— Восемь фунтов. Или пять, если вернёшься, и мы с тобой продолжим.

— Давай я оставлю десятку, а когда загляну, тогда и подобьёмся. — Я вынул небольшой бумажник. Один из. Достал купюру и положил на стойку.

— Кэррах, — обратился Георг к пьянчуге. — Выгляни на улицу, позови ребят. — Затем перевёл взгляд на меня. — А шутка из «Осы» была великолепна. Возвращайтесь, Алекс.

Мы с Кэррахом вышли на улицу, он, старательно изображая пьяного, что-то крутил жестами. Почти незаметно, но не в этот раз. Троица посмотрела на меня, один из них приподнял кепку, явно приветствуя.

Я приподнял шляпу, уважив местные обычаи.

Он кивнул и практически мгновенно потерял ко мне интерес.

Отлично. Именно то, что надо.

Магазин оказался совершенно таким как на фотографиях. И совсем пустой, если не считать пары скучающих молодых продавщиц.

— Простите, сэр. Вы, наверное, ошиблись. Здесь совсем утилитарная одежда. — Наперебой затараторили они, оценив костюм и плащ.

— И это замечательно, — улыбнулся я им, заработав презрительное фыркание Зверя.

Одна из девушек тряхнула головой.

— Сэ-эр?

— Мне нужна как раз такая одежда. Не могу же я прийти на встречу с бывшими сослуживцами в этом. — Я полупрезрительно провёл рукой сверху вниз по костюму.

— Ой, а по мне — замечательный костюм. — Не поняла посыла продавец.

Вторая тут же с шёпотом, похожим на змеиное шипение, отодвинула её в сторону.

— Буду рада помочь вам подобрать искомое. — Приглашающим жестом она предложила принять у меня шляпу, трость и плащ. Затем передала вещи коллеге и снова шикнула, придав той ускорения.

Зверь принял правила игры и улёгся возле пуфиков, наблюдая за мной и за суетящейся девушкой.

Заминка вышла один раз, когда мне пришлось попросить поставить в примерочную пуф, так как стоя я не смог бы переодеться. Продавщица сразу не поняла причину, но показав ей то, что скрывается под штаниной, я добился ускорения ещё вдвое и предугадывания своих желаний.

Потратив чуть больше часа, я обзавёлся отличным набором вещей, который превращал меня из бизнесмена среднего пошиба в отставника-военного. Ну а журналистский прикид я уже решил, что использую как образ искусствоведа, если это даст возможность подобраться поближе к какой-либо из целей.

Тут же был торговый пассаж с различными магазинчиками и, оставив к счёту ещё пятёрку чаевых, я вышел к нему, под «Спасибо, сэр. Заходите ещё».

Там в одной из лавок изобразил из себя внезапного командированного, зевая и тормозя, и прикупил на десять дней нижнего белья, о котором почему-то не подумали ни на базе, ни в Москве. Туда же пришлись пяток сорочек и несколько плотных, но простых длиннорукавок, которые отлично пойдут под бомбер.

Из зевающего состояния меня выбил голос хозяйки лавки, которая спрашивала, не собираюсь ли я одеваться попроще для повседневных событий. Я машинально кивнул, и она, держа меня за локоть, вывела ко входу и показала направление на ещё одну точку, где я мог бы разжиться кое-чем недорогим и нужным.

— Там муж торгует, вы если что-то купите, оставьте ему адрес, вечером завезём все покупки.

И в самом деле, уже сейчас я с пакетами выглядел несуразно.

В указанной лавке я наткнулся на клондайк одежды в городском слиле. Худи и пуховики, спортивные штаны на подкладе. Шерстяные кепи и ветровки. Не сильно богатый выбор компенсировался тем, что то, что мне приглянулось, было моего размера.

— Сильно устали от этой брони? Да, сэр? — Глаз продавца был намётан.

— Не то слово. Вылетел, даже домой не успел из офиса заскочить. Тошнит.

— Но «причаститься» вы успели. — Смеясь, заметил он.

— Ох, как же я там, в Германии, по хорошему виски скучал.

— Сочувствую. Кстати, не хотите ли?

— Только, если сделку сполоснуть.

— Ну, конечно же, сэр!

Зверь смотрел на меня с укоризной. Но я, когда хозяин отвернулся, чтобы убрать обратно в шкаф бутылку и стаканы, потрепал альтер-эго по холке, передавая извинения и чувство вины за то, что приходится натурализовываться таким вот образом.

Разошлись почти друзьями. Цены на одежду были не самыми низкими, но доставка и то, что всё нашлось в одном месте, компенсировало разницу.

«Конечно, легко казёнными деньгами разбрасываться», — съехидничало подсознание.

«Вернусь — отчитаюсь подотчётом», — вернул ему я.

Времени до наступления темноты оставалось немного, поэтому я взял такси и проскочил до Сити. Здесь нужно разметить паутину и нащупать троих пауков. Фонды, формально занимающиеся благотворительностью, но за красивыми витринами скрывающие финансирование лоббистских центров, скупку предметов искусства, легализацию вещей сомнительного происхождения и «челночную дипломатию».

Квадратная миля в центре Лондона ничем разительно не выделялась, но Зверь моментально почувствовал разницу, напрягшись, как будто за мной и за ним сразу стали следить. Может, это паранойя, может просто общее напряжение, а может — целая орда систем безопасности, натыканных на каждом здании, в каждом офисе и даже в магазинах, ресторанах и кафе.

Люди здесь выглядели как я. Другие оттенки одежды, разные стили, двойки, а не тройки, строгие платья. Но общий стиль был в духе «работа делает свободным».

Кого, впрочем, не декларировалось, но каждый считал, что его. И ошибался.

Глава 4. Декабрь 2017. Лондон

Из Сити мы со Зверем вышли выжатыми до последней капли. Страшный город. Страшные люди. Не зря его обходят местные, кому он не нужен по делу.

Кто-то может возразить, что так со всеми большими городами, но в другой части Лондона я не чувствовал себя настолько мелким и беспомощным. Может ещё и потому, что там не нужно было искать цель и под взглядами камер наблюдения.

Я понимал, что онлайн никто не смотрит, что они предназначены для поиска при каких-то спорных или критических ситуациях, что никому нет дела до мужчины, который периодически заходит в сувенирные и антикварные магазинчики в поисках вчерашнего дня.

Но чувство опасности билось птицей о прутья клетки.

Я нащупал всех троих. Беспечно треплясь в магазинчиках с продавцами, прицениваясь к великолепным вещицам, я отпускал своё подсознание, позволяя Зверю подняться туда, где размещался нужный кабинет. Давал ему посмотреть, услышать, запомнить запахи.

Он возвращался в ужасе. Нет, не так. В состоянии выбитости из реальности.

Происходящее наверху не имело ничего общего с человечностью, и если бы я не формулировал жёсткий приказ, формируя незримый поводок, если бы не обещал дать немногим позже сделать то, за чем пришли… Мы бы не дотянули до вынесения приговора.

Я думал, что нынешние апологеты финансового капитализма ошиблись, вышибив из знаменитой формулы Маркса товар. Они думали, что продают деньги за деньги, но не учли, что ничто не рождается из ничего.

Или же спрятали от непосвящённых то, что встало на его место. Души…

И миллионы людей рванули меняться. А квинтэссенция обмена располагалась здесь на верхних этажах Сити. Города, который никто не наестся. Слова Марины не выглядели теперь жестокостью или избыточностью решения. По крайней мере здесь и сейчас.

Я шёл к гостинице, а меня по-прежнему трясло. Зверь понуро семенил рядом. Кто-то с противоположной стороны улицы поднял кепку в приветствии, наверное, спутав меня с кем-то из знакомых. Я повернулся, чуть кивнул, приподнял шляпу, и ко мне потеряли интерес.

Душу грела только ёлочная игрушка, купленная в одной из антикварных лавок. Я не сомневался, что это новодел, а не «тридцатые годы, сталинский ампир, время надежд советских людей». Рисовка же, однако, очень напоминала советские послевоенные мультфильмы.

На шарике были мальчик, девочка и собака, наряжающие ёлку. Ушлый лавочник, заметив мой интерес, заломил несусветную цену под стать моему образу. На ходу придумал историю. Но мне было уже настолько плохо здесь, что, он успел прочитать что-то в моих глазах, спешно сбросив до двадцати фунтов и кинув в спину «Счастливого Рождества, сэр!».

Прошёл мимо паба. Жаль, не ирландец, такой анекдот мог бы получиться. В гостинице отдал портье ещё пару фунтов, забрав пакеты и заказав ужин в номер. Деньги исчезли моментально, но подобострастия в лице не появилось. Как, впрочем, не было и презрения.

«Работа такая…» — снова вспыхнуло в подсознании.

Номер после сегодняшнего выхода «в свет» показался танковой бронёй. Ещё одна стена, выросшая между мной и этим. Доставили ужин. Ещё один фунт исчез в чужих руках.

— Закончите трапезу, сэр, выставьте, пожалуйста, в коридор.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи, сэр. — Два пальца у маленькой красной шапочки. Закрытая дверь.

Упал на кровать, набросав под спину подушек. Зверь лёг рядом.

— Скучаешь?

Тонкий, едва слышный скулёж был мне ответом.

Утро подарило неяркий рассвет и отсутствие дождя. Для разнообразия облачился в журналистские одежды, взяв как верхнюю одежду куртейку из повседневной утилитарщины. Достал купленный вчера берет небесного цвета. Спустился на завтрак. Портье изобразил заинтересованность в моём образе, но после вопроса, где поближе можно приобрести блокнот для зарисовок мелко закивал и предложил свой, извлечённый из недр стойки.

Блокнот был покрыт пылью и содержал пару-тройку десятков карандашных набросков на первых страницах. Чем дальше, тем больше на мой взгляд росло мастерство рисовальщика. Но также падала его терпеливость. Первые линии были тверды, чувствовалась решимость, но они не могли удержать оборону перед быстрым разумом и желанием завершить поскорей.

Парень застеснялся, а на мои слова о том, что талант надо развивать, откровенно загрустил. Хотел было о чём-то мне сказать, но решил не раскрывать душу.

От денег за блокнот он отказался, и, уважая его достоинство, я бережно положил его в широкий карман пиджака.

После завтрака я вышел на улицу. Погода была не по-зимнему благосклонной, и, вспомнив о Гольфстриме, я пошагал к остановке такси. Уставший водитель не обращал никакого внимания на моё облачение, но мне предстояла ещё одна проверка.

Сегодня путь лежал к злачным местам Уайтхолла. Резиденция премьер-министра, Адмиралтейство, казначейство, Форин-офис. Не самый короткий маршрут для моих ног, но иначе было нельзя.

Рамка безопасности провизжала, реагируя на металл. Два констебля, помахивая переносными сканерами, тут же нарисовались рядом.

— Выложите, пожалуйста, все металлические предметы и электронику.

Демонстрируя законопослушность, я отставил трость, задрал штанину, обнажая крепления костей, просвечивающие под кожей. Один из них потерял самообладание, отодвинувшись с явными позывами, второй, помладше, был не таким чувствительным и только спросил:

— Война, сэр?

— Пьяный таксист. — С постным выражением лица человека, по пять раз на дню рассказывающего эту историю, начал я. — Шесть лет назад…

— Не нужно, сэр. Добро пожаловать. — Он протянул мне трость и с жалостливой усмешкой посмотрел на напарника.

Дальше — по накатанной. Пока я изображал из себя художника, Зверь входил в здания, искал цели, возвращался. Шёл со мной дальше. Я не пытался обратить на него внимание, не поддерживал его ничем, кроме взгляда, когда он выбирался и отряхивался. А руки в это время чёркали карандашом по бумаге.

Казначейство и Форин-офис мы обработали относительно быстро. Я едва успевал нанести несколько линий, обозначающих границы рисунка и рамки зданий. Нарисованное можно было бы узнать, но нужно было понимать, что именно ложилось на бумагу.

— Скажите, а почему вы так быстро уходите? — Я засмотрелся на Зверя, который смешно протискивался между ног чиновников, выходящих из парадных дверей министерства иностранных дел, и пропустил вопрос со стороны.

Ко мне подходила женщина моих лет, одетая в пару.

«Художница!» — Рявкнул внутренний голос. — «Нашёл, на свою голову, маскировку».

У неё в руках был аналогичный блокнот. Один карандаш за ухом, чуть прикрытый волнистыми тёмными волосами, второй — механический — она зажимом на ходу крепила в кармане куртки-разлетайки.

— Дана! — Женщина протянула руку.

Переложив трость в левую руку, я пожал её маленькую кисть с очень длинными тонкими пальцами.

— Мне нужно сделать несколько десятков шагов. — Она вскинула голову в непонимающем жесте. — Стоять гораздо тяжелее, чем двигаться.

— О, понятно. А можно посмотреть? — Дана бесцеремонно потянулась за блокнотом, Зверь непонимающе проводил её движение взглядом. Я было испугался, но другой реакции он не проявил.

— Неплохо, неплохо… — бубнила художница под нос, — хорошо, напоминает… а, плевать… — ох… — она на какое-то время затихла, перелистывая страницы, затем подняла взгляд, упёрлась в трость и через несколько шагов прервала молчание. — Это… тогда произошло?

Я помолчал, чтобы не быть поспешным.

— Да. Пытался восстановиться, думал заняться любимым делом.

— Сильно болело?

— Ну… как вам сказать…

— Я помимо вот этого вот — практикующий психолог. И в том, как вы работали и… работаете, я явно вижу океан боли.

Меня пробрала дрожь.

Найдя в моём жесте подтверждение своим словам, Дана продолжила непрошенный психоанализ.

— То, как вы перечёркивали линии, вот, смотрите, — она перелистнула на страницу с деревом, — явственно говорит о желании уничтожения, отнятия жизни. Вы явно пытались тогда свести счёты с…

Я тяжело вздохнул. Прислали же вороны.

Увлечённая женщина восприняла это как подтверждение своих теорий и стала развивать их дальше.

— А здесь мы явно видим, что несмотря на множественные линии, которые перекрывают основное рабочее поле, главная последовательность ведёт слева-снизу вправо-вверх, что свидетельствует об отсутствии деструктивных эмоций…

Я почти не слушал, позволяя ей построить теорию, чтобы не ломать шаблоны. Неожиданно она остановилась.

— Какой интересный подход…

— Что вы имеете в виду?

— Я про наброски. Здания. Вы же не сможете ни за один и ни за два раза сделать скетч.

— Верно. — Я пристукнул тростью.

— А значит, вы будете возвращаться несколько раз. Но в то же место вы не встанете, у вас будет чуть другой угол зрения.

— К чему вы клоните, Дана?

У неё горели глаза.

— То есть обратив внимание на место, которое вы выберете для создания наброска, и на то, что вы успеете нарисовать по памяти, мы сможем посмотреть на вас в динамике, отследить прогресс и восстановление…

Зверь посмотрел жалостливым взглядом снизу-вверх. Он звал меня уйти, пока нам с ним не выели мозг ложечкой.

— Дана, вы чрезмерно много сил вкладываете в анализ души по ничего не знача…

— Это вы просто не понимаете и прячетесь за слова, когда ваша душа ищет выхода через рисунок.

Она как будто выросла в размере. Мне казалось, что несмотря на то, что психо-художница ниже на голову, сейчас она смотрит сверху вниз. Это продолжалось несколько мгновений, затем она шмыгнула носом, протянула закрытый блокнот и прошептала.

— Простите. За это меня, наверное, и лишили лицензии.

Дана развернулась и с нарастающим шагом двинулась прочь.

Догонять её я не стал, но понял, что повторный визит на эту территорию придётся выполнять в этой же маскировке.

Довёл работу до конца, Адмиралтейство и десятый дом на Даунинг-стрит осматривал чуть искоса. Жалостливый бобби постоял рядом со мной, подпустив поближе и косясь в блокнот. Когда подъехал лимузин с высокопоставленным пассажиром, он мягко, но безапелляционно отодвинул меня обратно, извиняясь за правила безопасности.

Я мелко покивал, поднёс ладонь к берету, признавая его правоту. Он отсалютовал тем же и переключился на основную работу.

Общая картина выходила весьма своеобразная. В отличие от Сити, где три человека находились в разных зданиях, здесь трое работали вообще в одном большом кабинете, а ещё пятеро были разбросаны по всей территории.

И выходило, что последних придётся отработать так быстро, чтобы успеть покинуть прилегающую местность, пока не хватятся первых. Идущий впереди Зверь помотылял головой.

Да, не успеем. Нужно разносить события по времени.

Я вышел из закрытой зоны. Шёл, куда глаза глядят, мысли, по меткому выражению, одного из героев старой книги, пачкали мозги.

Но задача выглядела нерешаемой.

Купив букетик нарциссов, я зашёл в небольшой ресторан. Хотелось есть, согреться и подумать. Пожилая хостесс провела поглубже. Кося взглядом на букетик, она спросила, когда я ожидаю свою гостью.

— Не знаю, она обещала освободиться вот-вот. Можно заказать пока какого-нибудь чаю и десерт на ваш вкус?

Старая леди потрепала меня по плечу.

— Конечно, сейчас сделаем.

Чай был неплох, а вот десерт по-английски безвкусен. Никогда не любил пудинги. Но пришлось изобразить мгновенный восторг, а потом снова удариться в тоску и меланхолию «ожидания».

Периодически поглядывая на мерцающий экран смартфона, лежащего на столе и потягивая чай, я ковырялся в пудинге. Пару раз под сочувственный взгляд проходящих официантов щёлкнул по лепесткам нарцисса.

Голова при этом лихорадочно вытаскивала и сопоставляла всю фактуру о тех, кого через пару дней должны были признать виновными.

Восемь человек. Четыре здания. Даже не друг напротив друга. Разные кабинеты. Камеры на столбах и стенах. Зверь не сможет бегать туда-сюда. Я чувствовал, что сил даже просто посмотреть расположение целей, ушло больше, чем хотелось.

То, что в одной тесной БМП произошло само собой в горячке боя, сейчас становилось невозможным. Далёкая точка приложения сил. Смещение фокуса.

Попробовать с равноудалённой точки? Зверю пройти через стену.

Нет. Раз-другой, и либо он выдохнется, либо меня засекут на однотипных движениях. Продолжение моей воли нуждается в фокусе. Образы, причины, наказания. Сегодня Зверь был воплощением любопытства и ему было интересно ходить по кабинетам, принюхиваясь к тому, что там происходит, снимая карту местности.

Потом мне придётся работать. Жёстко, грязно, безжалостно. Ломая себя и Его. И мы не успеем. Никак не успеем.

Я погрузился в мысли, когда рычание, но какое-то жалкое, что ли, заставило зашарить глазами по сторонам.

— Она не придёт? Я дала вам половину часа.

Боги, за что караете…

— А если я скажу, что ждал вас?

— Мне будет лестно, но мне не шестнадцать. — Дана — воплощение бесцеремонности — уселась напротив. — Нарциссы. Подсознательное желание разлуки, боязнь отношений.

— Мне их вручил флорист.

— Ещё более жутко. Вы — не управляете своей жизнью. — Я вздрогнул. — Боитесь собственных эмоций. — Со мной вздрогнул Зверь. — Боитесь проявить себя как человека. — Захотелось завыть дуэтом. — Давите в себе личность, прорываясь только в несмелых набросках. — Вдох. Выдох.

— Это всё по нескольким картинкам в блокноте человека, которого вы видите первый раз?

— По вашему лицу, по поведению, по речи и реакциям. — Она заказала себе чаю, на миг прекратив трепать моё подсознание. — И даже по тому, что вы так и не сказали, как вас зовут. — Она пожала плечами. — Избегающий тип личности, явный уход в суб-я, доминирующая жажда разрушения.

— Алекс.

— Шаг на путь искупления никогда не бывает демонстративным. Вот и сейчас вы это сказали не искренне.

— Дана, вы меня простите, но сейчас совершенно потерян.

— Алекс, вы были потеряны ещё тогда, когда я вас увидела. — Она отпила свой чай. Тихо, почти бесшумно поставила чашку. — Дайте блокнот.

Не знаю, почему, я подчинился. Было понятно, что отвязаться без потерь от неё не выйдет.

Художница пролистала до последних набросков.

— Смотрите, Алекс. Вы пытаетесь втиснуть все здания в одно. Превратить четыре разных объекта во что-то одно.

— Угу, — буркнул я, наплевав на этикет. Но ей было всё равно.

— А если вы подойдёте с другой стороны. — Её голос креп. — И перестанете думать о них, как об одном, но перевернёте и превратите в ансамбль…

Карандаш почти сам собой вынырнул из-за уха, запорхал над бумагой. Повторяя мои рамки, она умудрялась создавать общую композицию. Здесь не было отдельных зданий. Здесь был ансамбль. Не такой, каким его задумывали архитекторы. Таким, каким можно было увидеть.

— Не нужно упаковывать всё в одно. Всему своё время. И место.

«Время… и место…» — кирпичики тетриса ложились, заполняя ряд.

— …беда начинающих художников, что они хотят уместить в композицию всё, что видят… часть обязательно должна остаться за рамками… нужно предисловие и эпилог… авторская недомолвка…

— Дана, — мой голос дрожал, — вы даже не представляете, насколько вы правы. — Пальцы с лёгким тремором тянулись к блокноту.

Она чуть самодовольно убрала карандаш и снова сделала глоток чая, глядя, как я смотрю на дом на Даунинг-стрит, вокруг которого размещены обрубки, буквально кусочки крыльев домов всего ансамбля.

— Вы — самоучка. Вас не учили такому видению. — Она говорила об одном, а я слышал другое. Совсем другое.

Машинально кивал, немного поддакивал. А в голове уже складывались детали реализации плана и последовательность исполнения.

— Алекс, вы меня слышите? — видимо, я сильно ушёл в себя.

Чтобы сорвать неловкость, я нелепо дёрнул скатерть, как будто зацепив её одеждой, и едва поймал падающую вазочку с нарциссами.

— Вы такой занятный. Как будто не от мира сего. Даже более странный чем я. — Она улыбалась, тоже думая о чём-то своём.

— Скажите, Дана, я могу вам чем-то отплатить за сегодняшнюю помощь?

— Ужином в хорошей компании. Только нарциссы не забирайте, не люблю цветы, — она допила чай в полтора глотка, чашка звякнула о блюдце, чуть сильней чем нужно по сценарию, — с художественной школы.

Я оставил деньги на столике, мы вышли на улицу, и под недоумённый взгляд Зверя я позволил взять себя под руку.

Это было ошибкой.

К завершению прогулки к ресторану я проклинал всё на свете. Она не замолкала ни на минуту, придумывая какие-то сумасшедшие конструкции и радуясь свободным ушам. При этом она не понимала намёков.

Попытка робко заявить, что мир немного приземлённей, чем ей кажется, вернулась пятнадцатиминутной лекцией с пятого на десятое, где суеверия, псевдофрейдизм… точнее взгляды обывателей на психоанализ, астрология и прочее были замешаны в крутой даже не коктейль, а пенобетон. С примесью гудрона.

Эта липкая дрянь опутывала сознание, не давая связно мыслить. Я честно проверялся по дороге, дважды, пытаясь дать ей возможность к атаке. Весь мой опыт взаимодействия с пси-оператором базировался на одном столкновении, но, думаю, будь она мозголомом, она бы не преминула слить наши создания.

«Кролик был очень вежливым, поэтому, что подумал он, никто так и не узнал», — ехидно прокомментировало моё джентльменство подсознание.