Право на жалость

Хотелось проорать: «Заткнись!», но оно было право. И этого хотелось в разы сильнее.

Ресторан был не из простых, но, Дану здесь знали — мне достался сочувствующий взгляд от швейцара.

Мы ещё не успели раздеться, как она переключилась на историю своей семьи, на наследство, запертое в каком-то фонде до взросления её брата, на скромное содержание, не позволяющее открыть свою психологическую школу, на её картины, ждущие выставки в Вене, в Альбертине.

Не открывая меню, она попросила мартини и заказала стейк.

Обводя рукой зал, она, даже не приглушив голоса, стала вещать о том, какая прекрасная здесь обстановка, как чудесно в этих древних стенах отпускать сознание, позволяя ему раскрываться.

Мартини прибыл первым.

— Алекс, вы — куколка. — Она не была пьяна, но и назвать её городской сумасшедшей было невозможно. — Вы боитесь… да, боитесь, стать бабочкой.

Я дрогнул, невольно проводя параллель с памятником.

Считав дрожь, Дана чуть не поперхнулась, и быстрее, пока вдохновение не покинуло её, погнала лошадей дальше.

— Вы не знаете, чего вы хотите, — я покачал головой, но получил только насмешку, — не знаете. Если бы знали, не рисовали бы так. Те наброски. В них крик нерождённого «Я». Творец, вы застили глаза расчётом.

— Дана, вы перегибаете. — Она мела абсолютную чушь.

На мгновение мне показалось, что изящная форма абсурдисткого постмодерна, но, поразмыслив, я отказался от этой мысли. Даже в постмодерне нужно думать. А здесь критического мышления не наблюдалось абсолютно.

— Дана, вы меня простите, но я не готов к такого рода беседам. И, если вы не сможете остановиться, то я буду вынужден прервать наш ужин.

— Трус. Давай, беги к мамочке. — Она в экзальтации махнула бокалом, плеснув небольшую часть на пол.

На наш столик смотрел весь зал. К счастью, без съёмок.

— Вы все трусы, вам правда глаза колет. Эти рисунки, в которых я распознала ваши эскапистские наклонности…

— Эти рисунки сделал девятнадцатилетний парень, вынужденный идти на монотонную работу. Парень, который не ждёт, пока повзрослеет его брат, чтобы как стервятник накинуться на наследство.

— Этот стиль, он…

— Этот стиль — в твоей голове. Ты такая же художница, как и психолог. Самозванка. — Я достал блокнот. Это — чужая рука. Это — моя. Это…

— Да. Ты видишь ансамбль. Он как трагедия — ядро и обломки спутников…

— Этот ансамбль нарисовала ты полтора часа назад.

Люди в зале хихикали. Официанты старались просочиться между столиками так, чтобы не закрывать сцену.

Театр «Глобус»…

«…мать… мать… мать…» — привычно откликнулось эхо.

Я усугублял раскол. Зверь сидел под столом и ждал завершения, уложив морду на мои ботинки. И хотя ступни были много выше, я ощущал биение его сознания и брезгливость. «Вляпались».

— Но ты сам говорил, что я права.

— Да. Идущие назад часы могут показать точное время несколько раз в день. — Я помедлил. — Или никогда. Не нужно искать порядок в танцующих в торнадо листьях.

— Это нонсенс! Абсурд! — Она рванула к блокноту, но я остановил её. Жёстче, чем следовало. — В тех штрихах, которые я видела. Там биение разорванного сердца. Я бы не пошла за тобой…

— Ты придумала себе красивую историю. Или некрасивую. Ты придумала в неё себя — спасительницу и фею. А теперь ты не понимаешь, куда деть объективную реальность, для которой у тебя не предусмотрено понятий.

За соседним столиком захлопал мужчина, чем-то смахивающий на Марлона Брандо в знаменитой роли. Получив ногой под столом от своей спутницы, он резко одёрнулся, но не перестал, сделав ещё пару хлопков.

— Но ты не понимаешь, — голос Даны стал тонок. У меня заныли зубы как от зудящего комара. — Душа — это не почерк. Я почувствовала…

— Dixi. — Почему-то именно латынь показалась уместной.

— Если у вас и была лицензия, то лишили её не за правду, а за то, что вы — опасная дура. Вам не нужны люди, личности. — Зверь подвывал в пространство, подхватив моё состояние. — Вам нужны декорации для вашего спектакля. Спектакля одного актёра. Вы плюетесь болью, выдавая её за диагноз, навязывая её другим. Тем, кто не успел увернуться.

Она перевернула лампу на столе, к счастью, не разбив её. Свет упал на румянец её щёк, превратив на контрасте кожу в подгнивающий апельсин. Пахнуло чем-то жутким.

Я вспомнил, когда-то под небрежно поставленной пломбой развился некроз, и открытый канал так же сифонил трупным запахом.

Здесь был некроз души.

— Как ты смеешь… я хочу помочь! Я учу вас видеть…

— Да, ты научила… что даже хаос может принять форму. Но не потому, что стал порядком, а потому что он может всё.

— Ты… ты говоришь — актёр. Но актёру нужны зрители!

— Это проблема антрепренёра. В моём театре для тебя ролей нет.

— Но душа… ей же нужна теплота и ласка… — мне показалось, что Зверь закашлялся.

— Заведи для этих целей морскую свинку. Они недорогие, и менять легко. Потренируешься.

Я положил под меню две двадцатки. Накинул куртку.

— Ты покупаешь меня? Как дешёвую шлюху?

— Я покупаю свободу.

— Ты… ты — монстр! Ты всё равно вернёшься рисовать. Я встречу тебя там. И ты поймёшь!.. — Каждое слово вылетало сквозь зубы.

— Обязательно. До встречи в следующей жизни. — Её глаза загорелись. — В виде улиток.

На этот раз аплодировал весь зал.

Бокал в спину мне не попал.

На улице я постоял пару минут рядом со швейцаром, который предложил было мне закурить, но всё понял и убрал сигареты. Недешёвые, надо сказать.

— Тоже попались, сэр?

— Часто она так? — вопросом на вопрос ответил я.

— За декабрь вы — третий. — Он пожал плечами. — Так-то она неплохая девушка, но избалованная. А когда оказалось, что дед решил переписать завещание в последний момент — её и накрыло.

— Да уж. — Я не знал, что и сказать.

— Вы не переживайте, сэр. Приедут её родители, заберут, успокоят. Через пару дней ещё кого-нибудь приведёт. Она безвредна.

Я достал десятку. Отдал швейцару.

— Купите ей за столик нарциссов.