Право на жалость

— Насмотрелся?

— Кто это? — вернул я вопрос.

— Вероятно, очередные мозголомы. Кэрис, — всё же я не ошибся с уроженицей Уэльса, — и Руан Дизраэли. Не родственники, — выдал заготовленную фразу генерал.

— Кто из них?

— Неизвестно. Они работают парой. И, сам понимаешь, особо работа не афишируется.

— Понятно. Тогда другой вопрос. Что мне Гекуба?

— Классику, значит, цитируем? На Уильяма, нашего, Шекспира, замахиваемся? — Тюрин за словами прятал что-то личное, не решаясь перейти к сути вопроса.

Я молчал, открыться — значит принять априори то, что тревожит генерала. И это явно будет произвольной программой. А я не был уверен, что откатаю и обязательную. Молчать — он лучше меня на тридцать лет умеет играть в эти игры.

Заговорили мы одновременно, не дав уронить друг другу лицо.

— Позавчера эта пара нанесла визит нашему военному атташе в Лондоне. После чего он стёр доступные ему по рангу сведения с камер наблюдения и вышел с ними.

— Если стёр, то…

— Он не знал, что сторожей тоже стерегут, и данные дублируются в тихом режиме. — Тюрин говорил негромко, с тщательно подавляемой болью в голосе.

— Мне нужно его найти?

— Нет. Найди их. Артур… Артур уже мёртв. — Антон Афанасьевич вздохнул. — Он смог дать последний бой. Пусть и так. Тело опознали ещё вчера. Они не отошли и полусотни шагов.

— Он был вашим другом?

— Один из нашего выпуска. — Генерал молчал. Я не смел прервать его молчание. — Найди их, Алексей. — Он посмотрел на меня, и я увидел в глазах страх. Страх не суметь дать последний бой. — Пожалуйста.

Тюрин поднялся. Не прощаясь, вышел.

А я сидел перед полутора десятками фотографий неправильно счастливой пары с ребёнком-олигофреном на руках. И страхом старого генерала, который не спешил уходить из кабинета.

Глава 3. Декабрь 2017. Москва - Лондон

Глава 3. Декабрь 2017. Москва — Лондон.

С братом я так и не попрощался. Не знаю, почему.

Наверное, мне было страшно. Нет. Он бы понял. Он всегда всё понимал. Но само по себе было больно, а стало бы больнее. И такое благословление получать не хотелось. Поймал в коридоре уставшую Маргариту и попросил её не озвучивать детали командировки. Она почти машинально кивнула и убежала по своим майорским делам.

В Москве, куда я прибыл в сопровождении Сергея, в одном из кабинетов на Лубянке с меня сняли множество мерок и через пару часов выкатили потрясающую коричневую тройку и тонкой работы кожаный плащ.

— Зонт к этому великолепию не предполагается, поэтому рекомендую выбрать шляпу. — Невысокий седоватый живчик-костюмер вился вокруг меня. — Для повседневного же ношения рекомендую на месте подобрать какую-нибудь куртку милитари-стайл, штаны военного образца и кепку. Нет, бейсболку. Только берите тканевую, не кожаную. Так вы будете похожи на отставника-инвалида и на вас не обратят лишнего внимания.

— А для образа при использовании инвалидной коляски?

— Если не злоупотреблять ею, — он предостерегающе поднял палец, призывая меня помолчать, — то образ отставника будет как раз. Но, повторюсь, не злоупотреблять.

— Так инвалидов же жалеют, и волей-неволей взгляд отводят. Эдакая стигматизация и добровольное исключение из памяти. — Вспомнил я информацию из общего курса.

Костюмер посмотрел на меня поверх очков.

— Сейчас на западе это уже «не играет». Такой отвод глаз будет выглядеть как оскорбление, поэтому можно быть готовым, что вас рассмотрят и запомнят. — Я старательно запоминал наставления. — А вот когда вы будете выглядеть гармонично, уверенным в себе, пусть и с тростью, тут диссонанс минимален. И необходимости соблюдать правила игры у окружающих не будет. Мазнут взглядом и пойдут дальше. А уж костюм, — он причмокнул, давая понять, что сам доволен результатом, — здесь трость будет сочтена частью образа, поэтому вы будете очередным самодовольным менеджером средне-высокого класса.

Мда. Век живи — век учись.

— Кстати, я же правильно помню, что вам сегодня присутствовать на открытой линии Президента и журналистов? — То, что затевалось как аудиенция, из-за слишком «громкой» подачи с повестками в суд превратилось в необходимость участия в чужой игре.

— Да, но я…

— Вот и потренируете навыки сливаться с толпой, отыгрывая роль. Я вам сейчас принесу пару комплектов. И мы подберём то, что будет оптимально вам подходить в рамках заданной темы.

Он исчез, не давая мне договорить, и я очередной раз восхитился профессионализмом таких вот «маленьких» людей, которые были на своих местах и понимали в своей области больше, чем кто бы то ни был, делясь знанием и совершенно не заносясь, и не чванясь.

Долго ждать не пришлось, и моему вниманию были предоставлены два набора вещей, каждый из которых мог помочь Кларку Кенту раствориться в любой толпе. Я выбрал потёртые джинсы, которые на вид были готовы умереть, разойдясь по швам, но оказались крепкими и надёжными.

К ним дисгармонично шёл оранжевый пуловер, на который надевался серый пиджак с нашитыми коричневыми кожаными накладками на локтях. В нагрудном кармане торчал платок и две ручки. Красный и синий колпачки. Оба чуть подмятые, как будто их кто-то грыз.

Я с удивлением обратил внимание на них, на что костюмер ответил, что это пассатижи и наждачка, и можно кусать самому без боязни.

На шею был предложен тонкий шёлковый платок с репродукцией какой-то картины Климта.

— Переодевайтесь, молодой человек. Не тяните время. — Мои размышления о сочетаемости всей этой вакханалии были прерваны самым бесцеремонным образом.

Через десять минут я красовался перед ростовым зеркалом и понимал, что сам бы такой образ ни в жисть не соорудил. А боялся несоответствия — зря.

На меня из зазеркалья смотрел прожжённый журналюга. Такой, который без мыла влезет, а потом вылезет с репортажем и эксклюзивным интервью.

— Вот так и ступайте. А костюмчик на служебную квартирку вам доставим. — Костюмер был явно доволен собой и полученным результатом.

— А не слишком ли для такого мероприятия? — мне всё же казалось, что для официального приёма это несколько чересчур.

— Посмотрите по сторонам — поймёте. Только сильно не глазейте. — Усмехнулся мой наставник на час.

— Что ж, спасибо за науку.

— Ни пуха, ни пера, сынок. — Тихонько прошептал он.

— К воронам. — Вспомнил я римские ругательства.

Кивок, улыбка и большой палец были мне наградой.

На открытую линию я пришёл чуть заранее, но далеко не раньше всех. Это было правильно. Моё появление осталось почти незамеченным. Несколько кивков мужчинам и женщинам, которые приняли меня за кого-то знакомого из братьев по цеху, дежурная улыбка, лёгкий оскал и хлопок по плечу в ответ на «No, seriously, look at you. I thought they’d sooner take a bullet than send you an invitation.»

Короля играет свита, а меня играл костюм. Костюмер был прав. И это даже немного пугало.

Ну что ж, закусим пулю и разыграем сданные карты.

Я прошёл к стойке регистрации, где меня сфотографировали и выдали бейдж. Майор из службы обеспечения отозвал меня в тень и объяснил, где мне лучше сесть, чтобы не попасть под камеры, которые будут обходить весь зал, транслируя репортаж.

Потом он о чём-то вспомнил, и хлопнул себя по лбу.

— Вам же нельзя через металлодетекторы?

Я кивнул, визгу будет — не оберёмся внимания.

— Значит так, я сейчас вас под руку проведу мимо. Ваша задача — испугано озираться по сторонам и немного отставать. Не сопротивляться, но всячески показывать, что вам это не нравится.

— Да легко. — Отозвался я.

— Не переиграйте. Вы — журналист. И судя по тому, как на вас поглядывают коллеги по цеху, — майор усмехнулся, считав мою реакцию, — вас они принимают за кого-то им известного. А значит, надо «угадать».

— Нет, надо делать так, чтобы угадывали они. — Возразил я, на что получил чувствительный хлопок по плечу.

— Сечёшь фишку! — Одобрительно улыбнулся майор, переходя на ты. — Ладно, давай к левому входу. Я тебя встречу.

Он пошёл вперёд, не обращая внимания на окружающих. Подошёл к пункту досмотра, о чём-то стал говорить с охраной, отодвинув рукой пару журналистов, которые остановились перед детектором, возмущённые, что их игнорируют.

Я пошёл быстрым уверенным шагом, стараясь уклоняться от снующих по залу людей. Вроде бы получилось.

Меня приняли на последних трёх шагах. Майор скороговоркой громко говорил по-английски, нарочито добавляя акцента и комкая слова так, чтобы уже в паре метров от него, не видя артикуляцию, нельзя было разобрать его речь.

Я изобразил чуть испуганное лицо, но в то же время постарался добавить возмущения и обещания проблем, если меня не пропустят.

Майор надвигался на меня как танк, я сделал пару шагов назад. Неожиданно он взялся за мой бейдж, сделал вид, что внимательно его изучает, хлопнул себя по лбу ладонью и мгновенно оказался сбоку. Подхватил под локоть и поволок с той же энергией теперь уже в нужном направлении.

Я крутил головой, замечая как сочувственные взгляды, так и пару ехидных, один из которых исходил от того мужчины, что так нагло приветствовал меня, обвиняя в чужих грехах.

Мы зашли внутрь, и майор указал моё место рядом с колонной, которое действительно было закрыто от одной из камер, а вторая на этот угол поворачиваться была не должна.

Одна из женщин-репортёров, увидела, как я смотрю на камеры, проследила за моим взглядом и пришла к тому же выводу. Меня не покажут в телевизоре. Наткнулась на суровый взгляд майора и сочувственно покачала головой, вздёрнув руку, со сжатой в кулак ладонью в знак поддержки.

Я благодарно кивнул ей, поддерживая образ, затем повернулся к майору и злобно на него посмотрел. Он ответил мне, ехидно улыбаясь, и ещё раз ткнул пальцем на кресло.

— Sit here. — Громко. Достаточно громко, чтобы привлечь внимание и показать, что с ним лучше не спорить и не шутить.

Я понурил голову и прошёл. Майор демонстративно следил за мной, и когда я уселся, погрозил кулаком: «Только попробуй пересесть».

Что ж. Даже пытаться не буду. Но на всякий случай совершенно по-мальчишески показал «козу» в спину, чем заработал пяток одобрительных взглядов из зала.

Впрочем, я быстро перестал быть «звездой на час», так как зал заполнялся, люди переговаривались между собой, старые знакомые, новые знакомства, чьи-то счёты друг к другу. Вопросы о вопросах, уберегаемые от чужих взглядов листочки с текстом, профессиональная ревность, суеверия, страхи и тщеславие.

До начала оставалось четыре минуты.

Открытая линия стартовала точно по графику. Вопросы от журналистской братии были однотипные и предсказуемые. Западный мир очень интересовался объявленной диктатурой, отменой моратория, вводом экстерриториальности наказания за преступления против человечности и государственного строя, а также причиной вызова английских должностных лиц и, с придыханием, Королевы.

Президент с лёгкой иронией отвечал на вопросы, как мне показалось, несколько разочарованный их предсказуемостью и примитивностью. У меня даже сложилось впечатление, что большинство журналистов не смотрели выступление, а использовали краткую выжимку. Хотя, может быть, это формулировки были предназначены для наивного зрителя, не погружённого в контекст.

Я периодически поднимал руку, строго по графику. На третий, седьмой и двенадцатый вопрос. Каждый раз взгляд Президента впивался мне в глаза, и я сидел, хотя и порывался вскочить по стойке смирно. Каждый раз он едва заметно кивал и предоставлял возможность задать вопрос кому-то передо мной, позади меня и соседке, сидевшей с другой стороны колонны.

К счастью, альтруистов, готовых передать «первородство», не нашлось, и я продолжал сидеть, изображая из себя жену Штирлица.

Один вопрос был интересный. Его задал тот ехидный журналист.

— Господин Президент, — почти без акцента спросил он. — Скажите, пожалуйста, планируется ли задержание тех английских должностных лиц, которые всё же решать прибыть на дачу показаний?

— Мистер Йоргенс, вы же следите за темой, правильно?

— Да, господин Президент.

— И повестки были переданы в открытом виде.

— Да, господин Президент. — Йоргенс уже начал понимать, что из него сейчас показательно сделают подушечку для булавок.

— В повестке было хоть слово о предъявляемом обвинении?

— Нет, господин Президент.

— Были ли переданы ордеры на арест? — Президент ни жестом, ни мимикой, ни голосом не показал, что он глумится над журналистом, но это было настолько очевидно, что зал поджался, готовясь к возможности размазать коллегу по цеху.

— Нет, господин Президент.

— Тогда я прошу прощения, а какого ответа вы ждали от меня своим вопросом?

Йоргенс оглянулся по сторонам, ища поддержки, лицо выглядело потерянным. Сейчас его не смог бы спасти даже вопрос «Так да или нет?» который нужно было задавать сразу. Или никогда.

Он попытался сесть, но откидное сиденье из-за того, что он ёрзал при ответах, успело подняться, и сейчас он едва успел удержаться за подлокотники, вызвав всё же тщательно сдерживаемый смех зала.

«Эпический провал, нарушение всех планов, шесть букв, вторая «и…» Филологи говорят — фиаско. Врут, наверное.» — подсознание вытолкнуло на поверхность старый анекдот.

А шоу продолжалось.

Один из запомнившихся вопросов прозвучал от хрупкой корейской журналистки.

— Скажите, господин Президент. А у вас нет опасения, что другие страны сочтут практику экстерриториальности применяемого наказания подходящей, и станут применять её… «направо и налево»? — последние слова дались ей с трудом, очевидно, она не сразу смогла подобрать нужное словосочетание.

— Замечательный вопрос. Однако, ответ на него донельзя прозаичен. Если вы немного отвяжете взгляд от событий в России, вы увидите примеры односторонних санкций, введённых мимо ООН, окунётесь в события новейшей истории на востоке Евразии, а также вспомните череду покушений ЦРУ хотя бы на жизнь Фиделя Кастро.

— Вы хотите сказать, что на Западе де-факто есть эта практика, а Россия вводит её де-юре?

— Знаете, в хорошем вопросе кроется половина ответа. В вашем вопросе — весь ответ. Я не просто хочу сказать, я это говорю.

— Большое спасибо за откровенность.

— И Вам спасибо за вопрос. — Кореянка садилась под аплодисменты. Что ж — это было честно, и здесь она уделала большинство.

Я едва заметно улыбнулся и почувствовал взгляд со сцены. Мне улыбнулись в ответ. Тоже едва заметно. Я кивнул, показывая, что понял.

— Следующий вопрос, пожалуйста. Да-да, второй ряд, посередине… — Вечер продолжался.

Ещё несколько раз поднятая рука, ещё несколько обменов взглядами, ещё одна полуулыбка, мол, видишь, Алексей, с какими людьми работать приходится? Ещё один кивок, мол, вижу, не завидую. Мужчинам, воспитанным на одном и том же материале, очень просто говорить без слов. И очень сложно этот разговор удерживать в душе.

Перед завершением в зал вошёл давешний майор, встал в моём ряду, убедился, что я его увидел. Строго, демонстративно посмотрел на меня, дёрнул головой. Я вздохнул, нарочито медленно поднялся и пошёл, пробираясь мимо «коллег по цеху».

Сочувственные взгляды и одна протянутая рука для пожатия. Ответил совершенно искренне. Кто бы ты ни была — спасибо.

На сцене Президент сделал паузу между вопросами, провожая наши спины.

Вышли в коридор.

— Ну и пересудов будет, — мрачно улыбнулся я.

— Нормально, такие эксцессы через раз происходят. Постоянный пул привык уже. — Беспечно отозвался майор. — А нам с тобой — за сцену. Одежда твоя верхняя уже там, поэтому уйдёшь через служебный выход.

— Идём, конечно.

В ярко освещённом коридоре у ничем не выделяющейся двери стояли два молодых лейтенанта. Проверив паспорт и выслушав сопровождающего майора, они открыли дверь и, козырнув, впустили меня.

Внутри находился ещё один офицер охраны. Он поприветствовал меня, и предложил сесть на одно из двух кресел. Не самые удобные, но надёжные.

Президент пришёл через десять минут. Договаривая на ходу последнюю фразу, он стоял в дверях, обозначая необходимость завершить беседу, но его визави не унимался. Наконец раздался голос давешнего майора, увлекающего человека за собой и офицер вышел из комнаты, оставив нас одних.

— Здравствуйте, Алексей. — Протянутая рука сняла все вопросы относительно этикета.

— Добрый вечер, господин Президент.

— Если невмоготу официоз, тогда уж лучше «товарищ Главнокомандующий». Но лучше просто по имени-отчеству. — Он скривился как от неприятных новостей.

— Прошу прощения, к следующему разу обязательно исправлюсь. — Я волновался как мальчишка.

— Это хорошо. Это правильно, что будет следующий раз. — Президент задумчиво прошёл по комнате, сел в кресле и предложил мне жестом сделать то же самое. — Я не буду тебе ничего сейчас советовать. Вижу, что и без моих советов нашлись умные люди.

Он остановился, посмотрел на меня. Нашёл что-то в моих глазах, что ему не понравилось.

— Алексей. Я понимаю, что стоящее перед тобой задание резко отличается от всего, что ты делал до этого. Я читал твоё дело. Ты — настоящий офицер, и то, что стоит перед тобой, должно тебе претить по сути своей.

Я попытался было возразить, но он вовремя меня прервал.

— Ты можешь сейчас хорохориться, идти наперекор самому себе. Это ни хорошо, ни плохо. Но я попрошу тебя подумать сейчас последний раз. — Президент замолчал, давая мгновения тишины. — Нужно ли тебе это? Тебе придётся измениться. Сильно измениться. И если ты считаешь…

Я прервал его. Это было очень невежливо, но я не хотел, чтобы ему пришлось давать обещания, которые нельзя озвучивать.

— Простите… Я принял решение. И готов нести за него ответственность. Я — офицер. И если Родина ставит задачу, мой долг…

— Твой долг — остаться офицером. Быть человеком, воспитать достойную смену. — Слова были очень жёсткими. Каждое из них весило очень много. А вместе… Вместе они были посильны, потому что в них не было ничего из того, что я не решил для себя. — Почему именно ты?

— Потому что другим будет ещё тяжелее.

— А тебе?

— А я обещал помнить.

— Кого?

— Всех. И каждого. — В горле пересохло. Я почти хрипел.

— Я понимаю. Теперь — понимаю.

Он поднялся, подошёл к двери. Обернулся, пытаясь запомнить меня.

— Возвращайся.

Щелчок замка был как выстрел.

«…не стану лгать — я пал когда-то.

Всегда. Сейчас…» — чужие стихи как всегда невовремя… вовремя пришли в голову.

Сергей проводил меня в аэропорт. Небольшой чемодан с одеждой журналиста, ноутбук с кучей документов на немецком и английском. Документы созданы в арабских и азиатских часовых поясах. Напоследок успели поругаться по-немецки, чтобы наблюдающие в случае чего, передали нужную информацию.

Пересадку в Мюнхене я почти не запомнил. Суета, движение, но немецкий орднунг остаётся орднунгом в любом положении — инвалид? Вот тебе коляска и сопровождающий. Вот тебе приоритетное прохождение досмотра, приоритетная загрузка в самолёт.

Передо мной по приорити пассу заходила бабуля — божий одуванчик, которая со своим чемоданчиком до полок допрыгнуть никак не смогла бы. Предложил помощь, попросил придержать трость и со второй попытки забросил неожиданно тяжёлый чемодан.

Крупповскую сталь везла, что ли?

Двинулся к себе в эконом, но был остановлен симпатичной стюардессой, которая тараторя стала предлагать остаться в бизнесе, мол, самолёт недогружен, а вы такой мужчина, такой мужчина, наша компания ценит... бла-бла-бла…

В общем, под одобрительный взгляд бабули я оказался рядом с ней, предвкушая развлечение на весь полёт.

Фрау оказалась адекватной, я даже успел спросить себя: «где кидают?». Разговор вела без сюсюканья, фотографий правнуков и прочего. Мы мило побеседовали о моём акценте — поволжские немцы в анамнезе привели её в восторг. Сама она была вдовой бывшего пленного унтер-офицера, который отбыл свой срок и с теплотой отзывался о России.

Сейчас летела к внучке в Лондон, дочь была замужем за «этим английским снобом» из Эдинбурга. Когда я попытался сказать ей, что Эдинбург — это, скорее шотландец, а не англичанин, она заверила меня, что в сортах scheisse она не разбирается.

Принесли вино, и я по этикетке понял, что одна из бутылок — это рейнское, и успел выбрать именно его, заработав сразу несколько баллов в глазах старой фрау.

К счастью, вино было неплохое, и мне не пришлось притворяться.

Выпили за «неожиданно приятных попутчиков». Фрау Магда успела рассказать, что живёт на ренту, потому что муж успел перед смертью продать свою компанию и выкупить несколько десятков квартир в строящихся домах, а теперь она сдавала это всё через управляющую компанию и у неё оставались даже деньги, чтобы периодически на Рождество и день рождения радовать внучку.

Затем почти без перерыва она переключилась на меня. Чем занимаюсь, где дом, как обстоят отношения с родителями. Придумывать почти не пришлось. Дела, разъезды, помогаю одним людям найти общий язык с другими. Небольшая компания, разбросанная по всей Евразии. Дом есть, но я давно в нём не был, всё некогда. Одно, другое, и хотелось бы осесть, но всегда находится что-то, что обязательно мешает.

Моя соседка кивала, окунувшись в свои мысли. И неожиданно выдала:

— В точности как покойный Людвиг. Тоже собой и семьёй озаботился по-настоящему, когда уже поздно было. Не делайте его ошибок, молодой человек. Не тратьте жизнь на ерунду.

— А что же не ерунда? — Я изобразил недалёкого бизнесмена.

— Ой, не притворяйтесь, — смеясь, махнула она бокалом. — Знаете что, приезжайте… послезавтра в гости. Я вас с Мари-Хелен познакомлю.

Это был вызов. Отказывать было нельзя, но и соглашаться — странно.

Мои сомнения она поняла по-своему.

— Да вы не переживайте, Алекс. Она девушка видная, только своего счастья не понимает. Такая же, как и вы — все силы в работу. Только она больше пока по учёбе, но и подработками уже себя тоже изматывает.

— Это так неожиданно. Вы же меня совсем не знаете.

— Вот и будет повод узнать. А Хелен, — она намеренно опустила первую часть имени, — будет полная dummerchen, если… — и Магда в один глоток приговорила остаток бокала.

Мне пришлось согласиться, и я получил нацарапанный лёгким почерком с милыми завитушками листок с адресом.

Странно, она даже не потрудилась узнать, буду ли я в Лондоне, и смогу ли… Очевидно, Магда привыкла всю жизнь строить так, что её не интересовало, готовы ли события прогнуться. А просто шла как ей было нужно.

Что ж, будем считать полезной строчкой в досье. А ухо навострим.

Чемодан старой фрау я снял без напоминания и повторной просьбы, получив взгляд тёщи на зятя, который наконец-то начал что-то делать без напоминаний.

«Ох, кому-то кислицы снятся, и не знает — отчего», — вспомнил я старую материну поговорку на этот счёт, но вслух только тепло распрощался, заработав старушечий поцелуй в щёку и тихий шёпот: «Только попробуй не прийти!».

Глаза её смеялись. Мои — уже нет.

Аэропорт был чужим. Даже чуждым. К счастью, тут мне не нужно было ни с кем встречаться, поэтому, вызвав такси, я сквозь мелкий дождь, моросящий из низких сероватых туч, добрался до гостиницы. Ужин заказал в номер — спускаться совершенно не было настроения, и под не очень вкусную еду, которую нужно было умудриться так испортить, продолжил изучать дела на специальном сайте, который открывался после последовательного ввода четырёх разных ключей.

Уснул там же, в постели. С ноутбуком под боком, который успел нагреться и отключиться. Будильник в телефоне прозвенел, когда я уже вовсю совершал моцион, проснувшись до местного рассвета.

Сегодня мне предстояло заглянуть в Сити, чтобы понять, что и как, но перед всем этим требовалось найти повседневную одежду. Ударившись в поиски, я не заметил, как потерял кучу времени в попытках найти интересующие меня магазины.

Нужное мне нашлось само, в одном из всплывающих рекламных окон, и было практически под боком. Двадцать минут с тростью.

Вчерашний дождь закончился, костюм требовал выгулять его, потому что аэропорт и перелёты — хорошо, но мало, и я, убрав ноутбук, на котором вышел из всех неправильных ресурсов, отправился на улицу.

Подняв шляпу в ответ на «добрый день, сэр» от дневного портье, я положил на стойку фунт и зашагал к выходу. В полузеркальном витраже увидел, что купюра исчезла, пока я подходил к вращающейся двери. Отлично.

Зверь появился рядом со мной. Он принюхался к воздуху, тротуару, кустам. Фыркнул с толикой презрения и несогласия. Засеменил рядом, время от времени совершая быстрые прыжки вперёд и дожидаясь меня, как будто подгоняя. А я учился идти степенно, не спеша. С достоинством, не выдавая, что первый раз в этом городе.

Вроде бы получалось. За теми, кто обращал на меня внимание, следил Зверь, делая стойку на прохожих, задерживающих взгляд дольше, чем нужно. Пара женщин с мужьями, которые что-то шептали благоверным, один юноша на роликах, попытавшийся пролететь в опасной близости, но вовремя понявший, что трость в руке — не игрушечная. Трое подозрительного вида мужчин, стоявших у входа в паб, на дверях которого висела кустарная табличка «Американцам и черепахам — запрещено».