Право на жалость

Александр Лозинский

Право на жалость

Пролог

Ты знаешь, кто ты?

Не по паспорту, не по званию и не по номеру в реестре «одарённых». Это всё — внешняя шелуха, обёртка для тех, кто боится заглянуть в зеркало.

А те, кто не испугается увидеть там себя, переозвучат вопрос: кто остаётся в тебе, когда ты закроешь глаза и услышишь гул силы, текущей через твои кости и жилы, нервы и вены? Когда мир становится неощутимым, а твой дрожащий от напряжения Номос расширяется до горизонта, вбирая в себя чужие жизни, как сухая губка — воду.

Вчерашние маргиналы и отщепенцы очень быстро поняли, какие возможности сулит работа на государство. Оказалось, что внутренний зверь очень легко спускается с поводка. Или это не зверь? Не чудовище? А зародыш нового бога? Того, который пришёл на смену божествам денег и личной свободы. Того, чьё имя — сила.

В Соединённых Штатах всем магам объявили недельную амнистию с условием работы на федеральное правительство. И те, кто вчера жёг Бостон и Чикаго, влились в подразделения специальных операций, получив законную возможность расправиться с обидчиками.

Дядя Сэм, ткнув пальцем с нового старого плаката, сказал: «Фас!» И города запылали снова, но уже тише для простых обывателей и громче для тех, на кого спустили не знающих пощады чудовищ, отточивших мастерство в бесконечных разделах влияния. Объединив с прямым эфиром и тотализатором, американцы снова показали всему миру, что по части шоу им нет равных.

И те, кто прятался от федералов, опасаясь нашивок на рукава, выстроились в очереди в призывные пункты. Ибо лучше стать охотником, чем жертвой и лучше раздавать автографы фанатам, чем прятаться в лесу и давить свои способности.

Дом Саудов, казалось, впавший в ступор после того как персы начали свой молчаливый хадж, прятал под бурнусами целый веер решений. Пустыня умеет укрывать от чужих взглядов, и то, что принимали за нерешительность, оказалось тихой кулуарностью. Объединение в монолитный кулак всех тех, кто понимал, что ещё чуть-чуть, и Тегеран отожмёт тихой сапой источники доходов, скупка оружия и людей, умеющих с ним обращаться, заключение договоров о взаимной защите, вовлечение африканских стран, которые с пугающей лёгкостью отправили «лишних» людей в джихад. За деньги.

Помимо этого, понимая, что со Смыслами воюют не людьми и не оружием, дом Саудов затеял тотальную ревизию того, что составляло его самость. Тысячи мулл и имамов начали читать в унисон, одинаково трактуя священные тексты. Сотни несогласных исчезали из инфополя, освобождая дорогу тем, кто несёт Слово в массы. Пустыня приготовилась к окончательному расчёту.

Великая Бхарата, пользуясь тем, что Поднебесная слишком занята восстановлением и попытками удержать роль Поставщика всего мира, приступила к осуществлению давнего плана по возврату исконных земель. Злые языки говорили, что это всё влияние Короны, которая как никто другой знала, где надавить и чем увлечь владык бывшей колонии. Вслух, конечно, никто не верил, но происходящие события были красноречивы.

Маги воды, подобно сумасшедшему, остановившему Ганг, меняли течения рек, осушали колодцы, уводили грунтовые воды. Никаких плотин, гидрологических мероприятий, ирригационных построек. Просто водный баланс не сходился. Воды стало не хватать. Для двухсот миллионов человек слово «жажда» стало реальностью. А высшие чины на переговорах разводили руками, пожимая плечами, и хитро щурили глаза, не выдвигая никаких требований.

Их печатали низкосортные газетёнки Нью-Дели и Мумбаи, из тиража в тираж одними и теми же словами повторяя о необходимости исправить несправедливость. А портреты водных магов носили на парадах, обожествляя их владельцев во всенародном исступлении.

Европа стала полем игрищ всех разведок мира. В попытке обрести субъектность старые семьи, государственные деятели, комиссары Евросоюза метались, создавая ситуативные альянсы, и тут же их разваливая в попытках выгадать ещё какие-то крохи. Уже себе лично.

Каждый второй был двойным агентом, каждый третий — тройным. И каждый первый записывался в агенты влияния. Все подозревали всех. Камнем, который держал гнёт на этой бочке, были мозгокруты, которых боялись все. Даже купившие себе охрану в виде нулей понимали, что по воле реальных хозяев их продадут, купят и снова продадут. Только уже дороже.

Такое положение дел было выгодно слишком многим, а потому, можно было ожидать, что оно не закончится примерно никогда.

На этом фоне изменения в России были восприняты как нонсенс. Глобальный слом строя, революция сверху, которую, казалось, низы приняли как данность. Заводы чадили, транспорт ходил без перебоев, поднимать на вилы президента никто не собирался. Как будто ничего не было.

Ещё не заняли областные думы молчаливые люди в штатском, ещё не полетели вызовы на допросы и не пришло ещё ощущение чего-то необратимого. Переворот произошёл настолько тихо и из-под полы, что всем пришлось ждать хоть каких-то действий новой старой власти.

Как в сказке. Страшной.

Просто ещё одно политическое чудо.

Но мир уже привык к чудесам. Научился превращать их в регламенты, обязанности. Ставить на службу и сортировать по степени полезности.

А мы? Мы начали становиться людьми.

Мы выдавливали из себя раба — по капле, через боль, через «не хочу», через «надо». Превращая свободу — в осознанную необходимость. Заставляя тех, кто распоряжается народами, понять — мы не просто ресурс. Мы учились говорить «нет». Себе и миру.

Принимали на себя грех решения. Ломали мир, себя, волю.

Но Антон Павлович умолчал о том, что страшнее всего. О том, что, избавившись от внутреннего раба, ты не становишься человеком. О том, что теперь предстояло выдавить из себя бога. Того бога, который требует своих рабов.

Нам очень легко оказалось поверить в свою исключительность, когда мы научились старить металл и пить чужие души. Опьяняющее понимание, что ты выше закона, потому что ты и есть Закон. Здесь и сейчас.

Этот бог уже в нас. Он опасней любых врагов. Он не боится браслетов-негаторов, плюет в глаза мозгокрутам, вламывается в чужое сознание, чтобы занять трон или превратить владельца в раба. Его воля питается нашей правотой и нашей верой в то, что «так было нужно».

Но он не всесилен.

Пока… Пока есть возможность на «могу» ответить «а нужно ли?»

Чего стоит человек, который может всё, но запрещает себе ещё больше?

Задайте его Жнецу с чёрными руками. Промолчит, затягивая кисти в перчатки.

Задайте Снежной Королеве, которую тошнит от инея на её пальцах. Полоснёт взглядом, и не отогреешься даже в горячей ванне.

Не будет ответа от них. Потому что они заняты.

Дрова нужно переложить до дождя. Набраться сил позвонить сыну, которого не видел тысячу лет. И не забыть посмотреть в глаза тому, кто будет выполнять за тебя… вместе с тобой… грязную, но такую нужную работу.

И в этой тишине, там, где слышишь не ухом, а всем своим естеством, может родиться единственный ответ на вопрос «кто ты?» Честный, один на всех.

Ты — тот, кто хочет остаться человеком там, где проще всего стать богом.

Или — его первым убийцей.

Глава 1. Декабрь 2017. Нижегородская область

Свет из-под двери пробивался, конфликтуя с приглушённым коридорным освещением. Я понимал, что ждут именно меня, но не мог не постучать, тем более, Зверь по каким-то своим звериным… зверским?.. причинам не спешил нырять внутрь.

— Заходи. Чего крадёшься? — голос уставшей Татьяны распрямил напряжённые ноги моего альтер-эго, и он мгновенно исчез за дверью.

Я потянул ручку, которая казалась колючей. Удивился сравнению. Не скользкая, не холодная. Понял, что боюсь. Чего?

Внутренняя неустроенность действовала на психику, слова, произнесённые в высоких кабинетах, не хотели оседать, как тяжёлая муть в быстром потоке. Сейчас меня будут спрашивать, что да как, а я не знал, что буду говорить. И буду ли.

Перешагнул порог. Таня правой рукой что-то писала на белеющих на столе листах. Левой держала кружку, по-видимому, подогревая содержимое, потому что на моих глазах из неё стал подниматься пар. Бросила взгляд на меня, мол, раздевайся. Поднесла кружку ко рту и, обжёгшись, стала уморительно дуть в неё.

— Что смеёшься? — начала было она с напускной серьёзностью и, не выдержав, прыснула. — Кому скажи — не поверят. Огненный маг обожглась самостоятельно подогретым чаем.

— Ну кто не поверит — пусть к Марине сходит, она остудит. — Шутка была так себе, но сбить пафос годилась.

— Кстати, о Марине. — Она отпила чай. На этот раз без происшествий. — Ты в курсе, что Ильяс учудил?

Я повесил верхнюю одежду и принялся переобуваться. В качестве «домашней» обуви мне придумали аналог японской деревянной обуви. С мягким верхом и высокой подошвой на одной ноге, и меньшей на другой. Подкладку сделали так, чтобы не цокал и не гремел, а общий рост чуть добавили, чтобы вес на обеих ногах ощущался одинаково.

Чуть непривычно, зато и в душ можно, и с постели вскакивать почти нормально. Расцеловал бы автора, но не признавались. Думал сначала на Таню, но она выглядела настолько удивлённой, что нельзя было не поверить.

— В общих чертах. Провёл черту между нормальными людьми и суперами. И довольно в жёсткой форме.

— Как ты изящно углы сгладил. Прямо человек-фуганок. Ладно. Не будем о грустном. — Таня помолчала, блуждая взглядом где-то вдалеке. — А знаешь, кто ей помог в себя прийти?

Я на мгновение замер. В памяти вспыхнули события той самой ночи.

— Родион?

— Ты знал?

— Нет. Честно сказать, я думал, что это Марина его в себя приводила, когда мы ему из лоскутков душу скроили. — Я стряхнул не желающий слезать ботинок. — Но раз ты так поставила вопрос, то в нашем бедламе — это самый очевидный ответ. — Ботинок с глухим стуком упал на придверный коврик.

— М-да. — Протянула Татьяна. — Ну, в общем да, как-то всё вот так вот получается.

— Как Родион, кстати? Я так и не переговорил с ним.

— Знаешь. Я ведь, как оказалось, тоже вот ни настолечки его не знала. — Она поставила кружку на стол, задумчиво грызя колпачок ручки. — Мы же больше по делу общались. И тогда, когда понятно с энтропией стало, и… потом. — Колпачок хрустнул. Таня посмотрела на него, покачала головой, положила на край стола. — А когда ты его… ну, оживил… Я поняла, что он такой же как был раньше. Нескладный, несуразный. Человек-бардак.

— А способности ему вернулись? — я проследил взглядом за колпачком ручки, который исчез под мохнатой лапой Зверя и, упав на пол, задребезжал, отправленный к стене лёгким ударом. Серая тень мелькнула за ним.

Теперь уже место во рту заняла ручка.

— Да. Не в полную силу, но мы и не просили разгоняться. Но как будто наше Я, которое отвечает за преобразование потока, спрятано гораздо глубже и просто так не исчезает.

Я наконец-то закончил переодеваться в домашнее и уселся напротив, с удовольствием вытянув ноги. На столе лежали в странном порядке листы со схемами и записями. Цвет свежих пометок и текста отличался от оригинала, обозначенного карандашом.

Заметив мой интерес, Таня смущенно собрала бумаги в стопку. Перевернула их и положила сверху ручку.

— Не сейчас.

— Хорошо, — не стал давить я. У меня и своих секретов насыпалось выше головы. — Так что с Родионом и его «Я»?

— Он умеет то же, что и раньше. Энтропия. Практически мгновенно он сделал это с металлом, деревом и пластиком. — Она нервно хохотнула. — Второго Халка у нас под рукой не оказалось…

Я постучал по столу три раза. Затем по дереву… ой, по голове. И сплюнул.

— И ты, Брут. — Таня грустно улыбнулась. — Не оригинал.

— Главное, чтобы работало.

— Не знаю. Я озвучила, а Настя подхватила, что есть опасность, что восстановление временное, ненастоящее. Он похож на того Родиона. Но… Иван тоже был похож.

— Вы подозреваете подмену? — Зверь на мгновение оторвался от игрушки, вздыбив шерсть. Мы каким-то боковым зрением уловили, повернули головы, но он уже успокоился и выглядел как прежде.

— Нет-нет! — Таня повернула голову обратно и замахала руками перед собой. — Просто боимся, что его посконное Я растворится в новом эмоциональном слепке.

Я накрыл её ладонь.

— Вы боитесь или опасаетесь? Есть ли предпосылки?

— Нет. Просто одна дурёха решила на воду подуть, а вторая вместо того, чтобы отогнать страхи, начала рассказывать ещё более страшную сказку.

— Других у нас всё равно нет. — Я затарабанил пальцами по столу. — А сам он как?

— А никак. — С какой-то подспудной злостью пристукнула она рукой, сбивая меня с ритма. — Типа «делай, что должно и будь, что будет».

— И что в этом плохого? Ему-то видней. Это его личность!

— Ты не понимаешь! — Повторный удар по столу. — Мы же душу в него вложили. — Она не заметила, как повысила тон, переходя на высокие эмоции. — А он!

— Танюш. Это комплекс Пигмалиона. Остановитесь. — Я помолчал, давая время переварить сказанное, — это его жизнь, его личность. Он имеет право быть собой. Быть тем, кем он сам хочет.

— Ты! Ты…

— Я не договорил. Прежде чем вынырнуть из его сознания, я видел там трон в последнем зале. И он шёл занимать этот трон. — Таня молчала, поедая меня глазами. — Я не знаю, из чего создан этот трон, но подозреваю, что из обрывков эмоций, которые я находил на всём пути по его сознанию.

— Ты же не рассказывал…

— Да. Теперь говорю. И я более чем уверен теперь, что лоскутки, из которых собрал эмоциональный отпечаток, не его личность — а то самое восседалище, на котором своим Я будет править Родион.

Я сделал нажим на имени, чтобы показать уверенность. Хотя, признаться, у меня её не было. Картинка проступала в голове в продолжение разговора, как текст, написанный молоком. Но признаваться в этом я не стал.

— Кто ты, Лёш? — в голосе Татьяны был трепет и благоговение.

— Не знаю. Не хочу знать. Когда-то, тысячу лет назад, ты приклеила смешную картинку на мою дверь. — Она смущённо склонила голову. — Тогда мне это казалось лестным. Потом услышал слово «Жнец». Показалось смешным.

— Сейчас ты боишься осознать?

— Да. Ты сама сказала, что памятник — не любят.

— Я не отказываюсь от своих слов. — Таня с вызовом вскинула подбородок. Глаза горели.

— И я от своих тоже.

Теперь была её очередь накрыть ладонь ладонью. Глупый, смешной, нелепый и такой нужный и важный жест для двух взрослых людей, которые не знают, кто они.

— Пойдём спать? — я даже не знаю, кто сказал. И сказал ли или только подумал.

Утро не задалось.

Мы проспали. Не сильно, но в самый раз, чтобы начать бестолковую суету с нехваткой времени на утренние ритуалы. Мы мешали друг другу, смущали друг друга, смеялись со Зверя, который нам подыгрывал, внося суматоху в ту маленькую скорлупку, которую мы называли домом.

И вроде бы успели, но коммуникаторы пропищали необходимость двигаться в большой зал, и мы попрощались с завтраком. Людей собралось много, все офицеры со стороны силового блока, и все маги. Были даже Настя с братом и Маргарита.

Грешно, конечно, говорить так о женщинах, но выглядели они жутковато. Хотя внутренняя уверенность давала надежду, что всё не зря.

Пока мы рассаживались в кресла, с кухни прибыла делегация. Бутерброды и нарезки овощей, плюс фляги с уже остуженным свежесваренным компотом.

Юрий командовал технической частью. Опустив экран, он занимался проектором, что-то внушая технику по громкой связи.

Всё это создавало ощущение какого-то киносеанса, но звёзды на погонах переворачивали его на все сто восемьдесят.

Наконец, приготовления были завершены. На экране появился светлый прямоугольник, несколько резких движений для выравнивания по краям, мгновенная вспышка, сменившаяся телевизионной заставкой.

Рядом с экраном из темноты вышел Тюрин. Ночь сказалась и на нём, но мне показалось, что у него появилось, для чего жить. Не только долг, но и что-то иное. Не слабость, просто рядом с Атлантом, удерживающим небо, встал ещё и Геракл.

— Товарищи офицеры, курсанты и кадеты. Я прошу, — акцент был сделан на этом слове, но не в сторону ужесточения, а наоборот, как будто приказ был бы чем-то лишним, даже кощунственным… — вас очень внимательно отнестись к тому, что сейчас вы увидите и услышите. — Он поправил и без того безупречно сидящий китель. — По завершении — не расходиться.

— Я не знаю, кто будет выступать, но битлы у них на разогреве, — мрачно пошутил подсевший справа Родион.

— Привет-привет, — не стал развивать тему я. — Как оно? Хотя, смотрю, ожил, шуточками суток на пять гауптвахты бросаешься.

— Спешу впитать все краски мира. — Слева от меня вздрогнула Татьяна. — А ну как опять…

— Второй раз — не полезу. И одного — выше крыши.

— Почему? — с обескураживающей наивностью развёл он руками. — Дорогу ж знаешь.

— Именно поэтому. И знаю, что ничем хорошим не заканчивается.

— Ладно-ладно. И, наверное, спасибо? Да?

Я протянул руку. Он, развернувшись, вцепился в неё своей и долго, не отрываясь, смотрел мне в глаза, выискивая там что-то понятное только ему одному.

— Спасибо.

С правой стороны его одёрнула Настя, на миг прикрыв глаза, и я понял, что она и сейчас пытается в нём что-то высмотреть, понять, диагностировать.

Впереди стандартная заставка сменилась обратным отсчётом и на нас зашикали сзади.

Короткий тонкий писк — три, два, один. На экране возникло лицо Президента.

— Здравствуйте, товарищи офицеры. Как вы уже знаете, в стране произошёл ряд серьёзных событий, обусловленных внешним вмешательством. Моё настоящее обращение адресовано именно вам, как людям, которые присягали государству, и сейчас видят, как основы государственности меняются в одночасье.

— Прежде всего… совместное решение… и спикеров обеих палат… — я смотрел на тех, чьи лица сейчас освещались отблесками с экрана.

Родион сидит, раскрыв рот, чуть дальше Настя — пропускает мимо ушей, у неё своя война. Ещё дальше мой племянник — юноша не понимает и половины, но тембр голоса не оставляют сомнений, что грядут большие перемены.

Слева — Татьяна. Вчера она уже осознала, сейчас же — слова как паровой молот загоняют осознание в душу. Марат, едва видимый, если соблюдать приличия и не высовываться из ряда. Руки собраны в замок перед собой, подёргиваются. Наверняка, «читает» зал. Будь я Сергеем — попросил бы.

«Будь ты Сергеем, Марат бы и не отказал», — шепнул сам себе с обоих плеч.

А с экрана продолжалась речь. Точнее, монолог с приглашением к полемике?

— …восстановить попранную честь… и вы, офицеры, как никто другой понимаете, что есть моменты, когда командир обязан… что будет расстрелян после… — никакой фальши, никакой игры. Телесуфлёр? Непохоже. В речи нехарактерные слова, заполняющие паузы. Он и вправду говорит, что думает… — не прошу прощения, но призываю исполнить долг… доказательства… по завершении… кто-то считает для себя невозможным… воздержаться от насилия… нам здесь жить…

Я понимал, что так будет, уже знал, зачем, как и почему это всё. И всё равно чувствовал, как по спине текут тяжёлые капли. Наверное, нельзя было иначе. Вероятно, промедление было подобно смерти. Но почему же так тяжёло?

И как же тяжело тем, кто ещё не втянут в это всё? Кого сейчас будут варить в трёх водах.

Речь произвела впечатление не только на меня. Родион выдохнул только когда экран погас после слов «Я доверяю вашему решению». Таня последние пару минут вцепилась в мою руку, царапая ногтями в особо тяжёлые моменты.

Посмотрела на неё, на меня. Виновато улыбнулась — губы не хотели слушаться. Переложила на подлокотник, который пустил лёгкий дымок. Спохватилась.

Загоревшийся свет обозначил полковника Коливошко около экрана.

— Прошу минуту тишины. Я не хочу спорить с Президентом. — В зале послышались смешки. — Но предлагаю вам самим выбрать, что будет в приоритете: диалог или материалы дела, послужившие предпосылками.

— А совместить можно, товарищ полковник? — интересно, кто это такой живчик.

— Поверьте, не стоит.

— Тогда давайте диалог. Вы ведь уже знаете, что там? — другой голос, вроде бы Полуян.

— Да, Ян. — Сергей Степанович выдержал паузу. Вздохнул так, что эхо отдалось внутри нас. — Знаю. И вам не понравится.

Кто-то из впереди сидящих поднял руку.

— Расскажите в общих чертах. Вчерашнее обращение видели не все.

— В общих чертах — всё плохо. Дума и Совет Федерации в течение минимум трёх месяцев были под контролем магов-псиоников. Кроме того, наши альтернативные коллеги, — Сергей поморщился, — примерно аналогичный срок тоже были под таким контролем, что и вылилось в сражение под Армавиром.

— Но ведь магов больше нет. Правильно?

— Да. Вы правы. Но общее мнение такое, что у противника это были не последние маги такого рода. И если уязвимость есть, то она будет использоваться и дальше.

— Да ну, Сергей Степанович, это же не значит, что нужно разгонять парламенты до уровня городской думы?

— А ты, Снег, вот лично ты, готов разгребать последствия, которые наступят при срыве подготовки к зимнему сезону в Норильске? — Пример, конечно, полковник привёл жёсткий. На грани. — Или недофинансирование профилактических мероприятий по гидрозащите в Сочи?

— А как будто губернатор сможет всё объять и сделать. — Мне понравился аргумент. Чувствовалось, что от души идёт.

— Пойми. У каждой проблемы есть фамилия, имя и должность. А сейчас — нет. Ничего нет. Коллективное безответственное. — Злой тон Сергея заставлял верить в то, что ему не всё равно. — Говорили, рассматривали, первое чтение, второе, третье. При том, что никто персонально ничего в обсуждаемой теме не понимает.

— А как же они голосуют? — Лена. Сразу видно — штатская, никакого понимания субординации.

— Кому-то помощники, которые немного в тему погружены говорят, кто-то по партийной схеме. Сказали «за» — нажмёт «за», сказали — «против», сольёт, даже если будет понимать, что это во вред.

— Так их же отозвать тогда можно? Если во вред? — Лена не садилась.

Сергей поджал губы и покачал головой несколько раз из стороны в сторону.

— Но это же нечестно…

— Прости, Леночка, но это реальность. — Она села на своё место, отмахнувшись от Кирилла, протянувшего руку.

— Товарищ полковник. — Татьяна взлетела из кресла. — А мы можем гарантировать, что губернатор, мэр, и по нисходящей, окажутся компетентными и честными?

— Нет! — Слово отражалось от стен и потолка. Сергей молчал, давая каждому начать думать дальше. — Но им передадут компетентных людей из числа сокращаемых, а также нарежут персональной ответственности.

— Как будто это помогало, — Таня не сдавалась. — Как там в анекдоте: «Нацарював бы рублiв сто, та й втiк».

— Некуда будет бежать.

— Это вы про экстерриториальность наказания? — Медленный кивок. — То есть, это не страшилка? — второй кивок. — И много у нас… Судоплатовых?

— Спроси Алексея…

— Это… правда? — её указательный палец, направленный на меня, дрожал, пока в уголках глаз формировались слёзы, блестящие в неровном свете.

— Да.

— И когда ты собирался мне сказать?

— Когда получил бы разрешение старших по званию. — Мне было нестерпимо больно говорить эти слова, но это был единственный способ не допустить бури.

— И… и кто будут первые… жертвы?

— Приговорённые. Преступники. Враги. — Я говорил и пытался поверить самому себе.

— Майор, остановись. И ты, капитан. — Нас прервал Сергей. — Таня, — перешёл он на личное обращение, — ты мыслишь категориями обывателя…

— …да! — Прервала она его. — И не стесняюсь этого. Потому что необходимостью можно оправдать всё, что угодно. И отряд семьсот тридцать один, и помощь Бокассе. — Я боялся, что сейчас она полыхнёт, но, к счастью, эмоции были контролируемы. — А вы ещё даже не провели суд. Два нуля в военный билет уже вписали перед номером? Лицензию на убийство королева подписала?

Я вздрогнул на слове «королева». Это не осталось незамеченным.

— Вы… Вы!.. — Татьяна задыхалась от ярости. — Вы соображаете, что собираетесь сделать? Это же глава государства…

— Татьяна Сергеевна, возьмите себя в руки. Прежде всего, это лицо без гражданства или подданства и даже без определённого места жительства. — В каждой шутке есть доля шутки, и те, кто в курсе правового статуса Елизаветы, непроизвольно всхохотнули. — А что касается главы государства, так это не препятствие. Англичане это сами всем показали.

Таня дрожала от смеси гнева и обиды.

— А что касается приведения приговора… — упор на эти слова должен был дать понять, что действия будут происходить в правовом поле, но общий накал обнулял смыслы, стоящие за ними. — Сначала будет суд…

— …судилище! Кто на него явится?..

— …суд, — спокойно и даже немного упрямо повторил Сергей. — И уже он определит и вину, и наказание.