Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4

Когда перепуганная пара, спотыкаясь, вылетела на улицу, Похотливый мгновенно обмяк. Он брезгливо стряхнул невидимую пылинку с лацкана, вернул лицу выражение оскорбленной добродетели и величественно водрузил пенсне на место.

– Дикари-с, – бросил он пустому залу с интонацией византийского патриарха. – Совершенно не способны возвыситься над биологической вульгарностью до чистых эмпиреев духа. Официант, мой счет!

Пробоно, pro bono

Платон Пантелеймонович Похотливый восседал в углу кофейни с таким видом, будто на его плечах покоились руины Римской империи, а в кармане жилетки – ключи от тайн мироздания.

Его взор, придавленный массивным пенсне, скользил по лицам прохожих с брезгливым состраданием истинного аскета. Пока толпа суетилась в погоне за призрачным комфортом, в его голове, как в реторте алхимика, переплавлялись вековые истины.

– Тщета и томление духа, – изрек он, обращаясь к сизому пару над чашкой безвкусного ячменного напитка. – Мы заперты в темнице собственного невежества, где даже искры божественного огня заменены мигающим сиянием рекламных вывесок.

В этот момент за соседний столик приземлился молодой человек с ноутбуком. Он выглядел так, будто только что выпил всю энергию Солнечной системы.

– Представляешь, – возбужденно бросил юноша в трубку телефона, – я решил взять этот кейс pro bono. Юридическая помощь, все дела. Чистое волонтерство ради общего блага.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «пробоно» вошло в его ушную раковину, как заноза в шелк. Он медленно повернул голову, и его взгляд стал тяжелым, как чугунная плита.

– Вы сказали «пробоно»? – голос его дрожал от нахлынувшей «эрудиции». – О, юноша, вы касаетесь основ мироздания. Pro bono publico – ради общественного блага. Это когда профессионал отдает свои таланты безвозмездно, дабы восстановить справедливость в мире, погрязшем в меркантильности. Это высший акт гражданского мужества, это... это...

Платон Пантелеймонович вдруг запнулся. Его глаза подернулись маслянистой пленкой. Логическая цепочка в его голове, начавшаяся с античных добродетелей, сделала резкий, ломающий кости поворот.

– Ведь что такое, по сути, эта ваша бесплатная помощь? – продолжил он, и голос его из бархатного баритона стал превращаться в надтреснутый шепот. – Это же чистая похоть духа. Вы отдаетесь ситуации даром. А где даром, там, мил человек, и начинается самая гниль. Вот взять бабу. Она ведь тоже иногда «пробоно» выступает, когда ей в голову моча ударит или медовухи переберет. Вы думаете, вы закон защищаете? Нет, вы как та Лерка из шестой парадной, которая за просто так всем хвост крутит, лишь бы в центре внимания оказаться.

Юноша отодвинулся, но Платон Пантелеймонович уже вошел в пике. Его высокопарный слог осыпался, как штукатурка в притоне.

– Это же сладострастие в чистом виде! – брызгал он слюной, переходя на хрип. – Ты ее, Фемиду-то эту, по углам за бесплатно жмешь, бумаги свои в нее суешь, а она, сука такая, только и рада, что ты, дурак, без гонорара потеешь. Пробоно... тьфу! Это же как прийти в бордель и пытаться там в шахматы играть – финал-то один: все равно все кончится в койке с какой-нибудь расхристанной девкой, которая тебе вместо параграфа закона голую задницу покажет. Вот она, твоя филантропия! Сначала ты иск бесплатно пишешь, а потом у тебя уже в штанах горит от осознания собственного величия, и ты лезешь к ним всем под юбки, потому что «я же добрый, мне положено».

Он грохнул чашкой о стол. Коричневая жижа выплеснулась на его некогда белый воротничок.

– Все они – пробоно! И политика ваша, и погода! Вон тучи собрались – сейчас как дадут дождем, на халяву, всех замочат, как шлюх под брандспойтом. Грязища, слякоть, бабы потные... тьфу, мир – это один сплошной бесплатный вертеп, где каждый норовит сунуть свою бескорыстность в чужую щель!

Платон Пантелеймонович замолчал, тяжело дыша. Его пенсне сползло на кончик носа, открывая безумный, плотоядный взгляд человека, который только что доказал, что любая добродетель – это лишь прелюдия к грехопадению.

Провокативная педагогика

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою просвещенную плоть по весеннему бульвару с грацией породистого комода. Наш герой обладал редким даром: он умел молчать так, что окружающим становилось стыдно за свой низкий уровень IQ.

Похотливый занял стратегическое место в кофейне «Академический гусь». Вокруг шумел Санкт-Петербург, не подозревающий о своей дремучести, и Платон Пантелеймонович великодушно скользил взором по лицам посетителей и вывескам в окне, мысленно исправляя чужие грамматические ошибки. Мир в его глазах был устроен строго, иерархично и чрезвычайно прилично – как хороший швейцарский пансион, где он, разумеется, числился главным попечителем.

В этот момент за соседний столик приземлилась пара – строгая дама в очках и молодой человек с растрепанными чувствами и учебником в руках.

– Послушайте, коллега, – громко сказала дама, – ваша сухая теоретическая лекция провалилась. Студенты спали! Вам нужна провокативная педагогика.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Его левое ухо хищно повернулось в сторону собеседников. Провокативная педагогика! О, этот термин заставил его мозг выстроить мгновенную, монументальную логическую цепь.

– Провокативная педагогика... – прошептал он в чашку с эспрессо, и глаза его масляно заблестели. – Какое глубокое, какое... чувственное латинское по происхождению словосочетание. Ведь что есть провокация в обучении? Это же чистый, незамутненный акт совращения ума! Это когда преподаватель, отринув ложный стыд и академические панталоны, сознательно разрушает барьеры между собой и аудиторией. Он использует юмор, тонкую иронию, даже дозированный сленг – все ради того, чтобы вонзиться в девственное сознание студента и вызвать там мощный интеллектуальный отклик! Это же педагогический экстаз, призванный повысить мотивацию, растолкать это ленивое, заплывшее жиром Эго обучающегося!

Платон Пантелеймонович подался вперед, его приличный облик начал стремительно осыпаться, как сухая штукатурка. Мысли понеслись по накатанным рельсам, увлекая за собой культуру и синтаксис.

– Вот взять, к примеру, эту самую мотивацию через разрушение барьеров. Это ведь как в жизни, когда ты подкатываешь к бабе в прокуренном баре на окраине. Ты же не цитируешь ей Канта, верно? Ты снимаешь галстук, подмигиваешь и выдаешь какую-нибудь сальную шуточку, чтоб она сразу поняла: церемоний не будет. Провокативная педагогика – это когда ты берешь эту зажатую, закомплексованную деваху, в смысле – науку, и срываешь с нее эти душные, строгие юбки параграфов! Ты оголяешь саму суть! Студенты спят? Конечно, спят, если ты бубнишь как импотент на партсобрании! А ты зайди с козырей. Ты шлепни по столу крепким словцом, подмигни патлатому с задней парты, мол, хорош в телефоне залипать, щас мы эту тему раскатаем так, что у тебя искры из глаз посыплются.

Платон Пантелеймонович перевел дух и продолжил:

– Педагог должен быть как опытный жиголо: подразнить, довести до кипения юмором, заставить суку-информацию сдаться без боя. Юмор и ирония – это же лучшая смазка для тугих мозгов! Дозированный мат-перемат, легкий стеб – и вот уже девки на первой парте не конспекты строчат, а дышат часто-часто, потому что знания в них входят как по маслу. Да любая бабища, даже самая злая министерская проверка, поплывет, если устроить ей этот... как его... интерактивный абьюз на кафедре. Разрушать барьеры надо жестко, с корнем вырывать эти заборы приличий, чтобы между тобой и аудиторией только пот, драйв и голые, бесстыжие факты!

Строгая дама за соседним столиком поперхнулась латте и испуганно уставилась на Платона Пантелеймоновича, с губ которого уже капала слюна буйного просвещения. А он, окончательно расстегнув пиджак и вытирая вспотевшую шею, победоносно смотрел вдаль, уверенный, что только что вывел идеальную формулу современного образования.

Провокация

Платон Пантелеймонович Похотливый замер за столиком с выражением такой бескрайней значительности, словно мироздание ежесекундно запрашивало у него разрешение на вращение земной оси.

На коленях у него покоился томик Шопенгауэра, а в глазах застыла скорбь о несовершенстве мироздания. Он созерцал прохожих через пенсне, мысленно облачая их в тоги и приписывая им стоические добродетели.

– Эфемерность бытия, – шептал он, глядя на пролетающий тополиный пух, – суть лишь прелюдия к вечному покою духа. Мы все – искры в костре Творца.

В этот момент за соседний столик приземлилась шумная компания. Официант, торопясь угодить гостям, неловко взмахнул подносом, и одна-единственная капля вишневого сиропа сорвалась вниз, бесцеремонно шлепнувшись на белоснежную скатерть прямо перед Платоном Пантелеймоновичем.

Платон Пантелеймонович замер. В его голове заскрежетали шестеренки.

– Обратите внимание, господа, – произнес он вдруг громогласно, обращаясь к пустоте, – каков символизм! Эта алая клякса на девственном полотне... Ведь это чистой воды политическая провокация мирового масштаба. Мы видим здесь аллегорию на действия западных держав: они так же бесцеремонно вторгаются в суверенное пространство нашей тихой гавани, пытаясь вызвать ответную реакцию, спровоцировать хаос ради личной выгоды!

Он подался вперед, и его пенсне угрожающе качнулось.

– Но что есть провокация в своей первооснове? Это ведь зов. Это дерганье за ниточки низменных инстинктов. Вот и правительство наше – как та бабенка из второй парадной, Зинка. Тоже, знаете ли, выйдет на балкон в одном исподнем, семечки лузгает и вроде как на небо смотрит. А сама, стерва, знает, что я на нее гляжу. Это же чистая замануха, психологический прессинг!

Платон Пантелеймонович облизнул сухие губы, и его тон растерял остатки петербургского лоска.

– И вот ты стоишь, как дурак, смотришь на эти ее «геополитические высоты», а в башке уже не Шопенгауэр, а как бы эту провокаторшу за загривок да в каморку. Потому что вся мировая дипломатия – это когда тебе филейной частью крутят, обещают безвизовый режим, а в итоге ты сидишь с пустым кошельком и чесоткой. Зинка-то тоже: глазки строила, про высокие материи втирала, а как до дела дошло – «дай тысчонку на папиросы». Тьфу! Все они, и политики, и бабы, на одном станке точены – сперва разогреют своей провокацией, а потом ты виноват, что у тебя штаны жмут и в душе скверно.

Он громко шлепнул ладонью по столу, перевернув чашку.

– Вот и ты, девка! – заорал он на проходящую мимо даму в строгом костюме. – Ишь, застегнулась до подбородка, стерва! Провоцируешь, значит? Хочешь, чтоб я думал, будто там у тебя Российская национальная библиотека? Да знаю я вас, кобыл драных! Под этим пиджаком у тебя такие же потные булки, как у всех, и ждешь ты только случая, чтоб раздвинуть свои…

Охранник заведения мягко, но решительно взял Платона Пантелеймоновича под локоть.

– Позвольте, – бормотал Похотливый, упираясь и пытаясь укусить охранника за рукав. – Это же чистая диалектика! Провокация – это щель в заборе приличий, куда каждый кобель норовит сунуть нос! Вы не имеете права прерывать философский дискурс! Все вы – подстилки мирового хаоса!

Продуцент

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и с видом утомленного демиурга взирал на суету бытия. В его сознании, словно в античном портике, прогуливались тени великих: тут Кант поправлял пенсне, там Спиноза шлифовал линзы.

Мировая гармония, по мнению Платона Пантелеймоновича, зиждилась на строгой иерархии смыслов, где он сам занимал место где-то между просвещенным монархом и верховным жрецом эстетики.

– Взгляните на этот закат, – обратился он к официанту, небрежно поправляя шелковый пластрон. – В нем чувствуется некая телеологическая завершенность, не находите? Природа выступает здесь как высший продуцент, генерирующий визуальные смыслы для нашего бренного взора.

Официант, юноша с глазами испуганного оленя, лишь молча переставил чашку. Платон Пантелеймонович вздохнул о скудости умов. Его мысли переключились на термин «продуцент». В биологическом смысле это ведь основа основ – организмы, способные производить органические вещества из неорганических с помощью фотосинтеза или хемосинтеза. Растения, водоросли, автотрофы. Без них мир – сухая пустыня, без них нет жизни, нет первичной биомассы, которую потом сожрут консументы.

И тут случилось оно. За соседним столиком пышная дама в леопардовом манто случайно опрокинула на себя вазочку с зеленым фисташковым мороженым. Зеленая жижа медленно поползла по рельефному бюсту.

В глазах Платона Пантелеймоновича вспыхнул недобрый, маслянистый огонек. Философская плотина дала трещину.

– Вот оно, господа! – воскликнул он, подаваясь вперед, и голос его из бархатного баритона превратился в хриплое карканье. – Вы видите этот хлорофилловый оттенок на ее фасаде? Это же символ! Продуцент – это не просто травка в поле, это метафора первичной энергии, которая питает все наше скотское существование. Вот эта мадам, она же как жирная почва, ждет своего сеятеля. Понимаете, к чему я клоню?

Он облизнулся, и его благообразный облик начал стремительно линять, как дешевые обои в притоне.

– Все эти ваши фотосинтезы – чушь для институток! Настоящий продуцент – это когда баба так наливается соками, что хоть сейчас в силосную яму кидай. Гляньте, как у нее это мороженое между буферов затекло, а? Чистая органика! Она же сама как перезревшая грядка, так и просит, чтоб ее хорошенько вспахали ржавым плугом. Какая там политика, какой Кант? Все сводится к одному: как бы затащить эту клумбу в чулан и показать ей, как работают настоящие «природные силы».

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, его лощеный вид окончательно испарился.

– Вы посмотрите, как она это вытирает! Как потная кобыла после сенокоса. Эй, милочка! – крикнул он, окончательно переходя на хриплый лай. – У тебя там под леопардом, небось, целый тропический лес запрел? Вот где настоящий биоценоз, вот где жизнь кипит, в этих складках жирных... Слышь, ты, продуцентка недоделанная, иди сюда, я тебе покажу, как органику перерабатывать!

Официант уже занес руку, чтобы позвать охранника, но тут произошло нечто непредвиденное. Вместо того чтобы упасть в обморок или разразиться визгом, дама в леопардовом манто медленно повернула голову к Платону Пантелеймоновичу. Ее глаза, до этого казавшиеся сонными, сверкнули тем же лихорадочным блеском, какой бывает у патологоанатомов при виде редкой патологии.

Она небрежно слизнула фисташковую каплю с пальца и проговорила голосом, в котором медовая тягучесть профессорской кафедры смешивалась со скрежетом портового кабака:

– Послушайте, вы, недотыкомка в панталонах... Ваша дедукция хромает на обе ноги, как сифилитичный сатир. Вы изволили упомянуть продуцентов? Как тонко, как претенциозно! Но вы, как типичный маскулинный шовинист, забыли, что автотрофы – это самодостаточные единицы. Им не нужен ваш «ржавый плуг», чтобы синтезировать энергию из квантов света.

Она шагнула к нему, и Платон Пантелеймонович невольно вжался в спинку стула. Дама нависла над ним, обдав ароматом тяжелых духов и запахом свежего перегноя, исходившим от ее декольте.

– Если я – продуцент, – продолжала она, понижая голос до интимного рыка, – то вы, сударь, даже не консумент первого порядка. Вы – типичный редуцент. Сапротроф! Существо, которое питается исключительно гнилью, падалью и тем, что осталось от чужого банкета жизни. Вы же только и можете, что копаться в чужих нечистотах своими мыслишками, разлагая высокую эстетику до уровня привокзального нужника.

Она вдруг бесцеремонно схватила его за галстук и притянула к своему лицу. Ее манеры окончательно превратились в лохмотья.

– Слышь, ты, философ кофейный... Думаешь, под этим леопардом тропики? Да там такая экосистема, что твой вялый «пестик» отсохнет в первую же секунду от токсичного шока. Ты мне про влажный перегной задвигаешь? Да я тебя самого в этот перегной закатаю так, что из тебя только лопухи для подтирки вырастут. У меня там, милок, не просто биоценоз, у меня там хемосинтез в условиях абсолютной тьмы и высокого давления.

Она плотоядно оскалилась, и Платон Пантелеймонович с ужасом заметил, что у нее на зубе прилип кусочек укропа, похожий на маленького изумрудного паразита.

– Хочешь посмотреть на мою «первичную продукцию»? – прохрипела она, запуская руку в глубокий карман манто и выуживая оттуда помятый, сочащийся соком огурец. – Видишь этот плод фотосинтеза? Он крепкий, зеленый и пупырчатый, в отличие от твоих дряблых силлогизмов. Иди-ка сюда, мой дохлый консумент, я научу тебя, как правильно утилизировать органические отходы в условиях замкнутого пространства за этой ширмой...

Платон Пантелеймонович почувствовал, как его хваленая эрудиция превращается в жидкий кисель. Он, привыкший быть единственным агрессором в этом мире тонких материй и толстых намеков, вдруг осознал: его зажали в угол профессиональным гербарием.

– Позвольте... – пролепетал он, пытаясь восстановить статус-кво. – Мы же в приличном собрании! Эстетика продуцента подразумевает созерцание, а не... не этот ваш биологический террор!

– Заткнись, сапрофит! – рявкнула дама, хватая его за шиворот мощной пятерней. – Сейчас мы проверим твою теорию на практике. Перейдем от фотосинтеза к прямому поглощению.

Она потащила его в сторону подсобного помещения, мимо онемевшего официанта, который только и смог, что перекреститься меню. В тесном чулане, среди швабр и мешков с необжаренным кофе, пахло пылью и застоявшимся вожделением. Платон Пантелеймонович оказался прижат к стеллажу с моющими средствами.

– Смотри на меня, ты, жертва естественного отбора! – прошипела дама, срывая с него пластрон. – Ты хотел «грязной органики»? Ты хотел видеть, как природа берет свое? Так вот, я – твоя экологическая катастрофа. Мой метаболизм требует жертв, и твой хилый гуманизм пойдет на удобрения.

Она притерлась к нему всем весом своего леопардового могущества. Платон Пантелеймонович почувствовал, что его костлявые колени упираются в нечто мягкое, но пугающе неотвратимое, как сель.

– О, этот запах! – вдруг взвыл он, теряя остатки человеческого облика. – Это же запах гниения высших порядков! Ваше манто пахнет как свалка в июльский полдень, и это... это божественно! Вы – не просто продуцент, вы – черная дыра в пищевой цепочке!

– Соси лапу, философ! – хриплым басом отозвалась она, впиваясь в его губы ртом, в котором вкус фисташкового мороженого смешался с привкусом дешевого табака и ярости. – Сейчас я покажу тебе, как в природе происходит круговорот веществ. Ты у меня не просто выделишь энергию, ты в ней захлебнешься!

В темноте чулана послышался треск рвущейся ткани – это безупречные панталоны Платона Пантелеймоновича не выдержали натиска стихийной силы. Высокопарные мысли о Канте окончательно сменились влажным чавканьем и животными стонами.

В этой тесной коморке два безумца нашли свою нирвану: среди грязных тряпок и ведер они самозабвенно превращали свою эрудицию в первобытный ил, доказывая, что в конечном счете любой продуцент заканчивает свои дни в объятиях самого ненасытного потребителя.

Прозелитизм

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне «Амброзия», скрестив ноги так изысканно, будто его скелет был отлит из слоновой кости. Перед ним лежал томик Канта, а в глазах застыла скорбь о судьбах европейской цивилизации.

Весеннее петербургское солнце, это бесстыжее светило, золотило его солидную залысину, а в голове у Платона Пантелеймоновича плавали образы столь возвышенные, что обыватель, глядя на него, непременно захотел бы покаяться в грехе невежества.

– Мироздание, – шептал он, едва шевеля губами, – есть лишь отзвук великой тишины, в которой дух ищет своего отражения.

Его взгляд упал на группу молодых людей за соседним столиком. Они горячо обсуждали что-то, активно жестикулируя.

– Да поймите вы, – донеслось до уха Платона Пантелеймоновича, – это чистой воды прозелитизм! Они просто пытаются переманить всех на свою сторону, не считаясь с логикой.

Платон Пантелеймонович замер. Термин «прозелитизм» подействовал на него как запах валерьянки на кота, но кота, обремененного пятью неоконченными высшими образованиями. Он медленно поправил пенсне.

– Прозелитизм... – произнес он, обращаясь в сторону испуганной официантки. – Милочка, осознаете ли вы масштаб драмы? Ведь прозелитизм – это не просто стремление обратить другого в свою веру. Это яростная, почти животная потребность навязать свое мироощущение, это экспансия духа! Это когда неофит, едва обсохнув после купели новой идеи, бросается на ближнего с целью поглотить его волю. Это же метафизическое насилие над личностью!

Официантка попятилась, а Платон Пантелеймонович уже вошел в раж. Его голос стал ниже, а высокопарный штиль начал давать трещину, сквозь которую полезло нечто липкое.

– Ведь что такое прозелит? Это же, по сути, тот же тип, что и в любви... если это можно назвать любовью. Вот идет такая баба по улице, вся из себя в духовных исканиях, а ты ей – р-раз! – и свою веру в неокрепший ум вливаешь. Это же как с этой... как ее... Лизкой из академии наук. Она мне про Канта, а я вижу – глаза-то бегают, ищет, кому бы поддаться. Прозелитизм, ангел мой, это когда ты ее к стенке прижал и начинаешь в уши дуть про спасение души, а сам уже прикидываешь, как у нее под юбкой эта самая душа устроена.

Он подался вперед, смахнув чашку с кофе. Коричневая жижа потекла по столу, напоминая о бренности бытия.

– И вот она, дура, верит! Думает – приобщение к истине. А это просто голый инстинкт доминирования. Я ей говорю: «Лизонька, отрекись от прошлого, иди в мою секту любителей прекрасного». А сам смотрю, как у нее пуговицы на кофте от натуги трещат. Это ж высший пилотаж – так заболтать бабу, чтоб она сама колготки сняла во имя великой идеи. Все эти пророки – те еще кобели, я вам скажу. Чем выше слог, тем грязнее помыслы. Мы же все, по сути, ловим этих овечек на крючок веры, чтоб потом, в темном углу, показать им настоящий, так сказать, догмат без прикрас.

Платон Пантелеймонович облизал губы, и его глаза, еще минуту назад горевшие огнем интеллекта, теперь маслянисто блестели, как два куска залежалого сала.

– Так что прозелитизм – это, считай, прелюдия. Сначала ты ей цитируешь Писание, а через пять минут она у тебя в каморке уже изучает устройство мироздания в горизонтальном положении. И никакой Кант тут не поможет, когда в дело вступает старый добрый основной инстинкт под соусом духовного возрождения.

Он громко икнул и полез в карман за платком, случайно вытащив вместе с ним засаленную фотографию из журнала для взрослых.

Прокрастинация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, подперев челюсть указательным пальцем – жестом, который, по его мнению, придавал ему сходство то ли с роденовским «Мыслителем», то ли с министром иностранных дел в момент принятия судьбоносного решения. Перед ним остывало латте.

«Мир, – мысленно изрекал Платон Пантелеймонович, помешивая ложечкой напиток, – есть не что иное, как бесконечная анфилада нереализованных потенций. Мы все пребываем в состоянии экзистенциального замирания. Взгляните на этот социум. Энтропия духа. Люди суетятся, не осознавая, что истинное бытие сокрыто в созерцательной лени».

Платон Пантелеймонович как раз предавался изысканному анализу феномена прокрастинации. Он считал ее не пороком, а высшей формой интеллектуального гуманизма.

«Что есть откладывание дел на потом? – вопрошал он внутренним голосом, напоминающим звук виолончели. – Это сложный нейробиологический танец между префронтальной корой и лимбической системой. Мы не просто бездельничаем. Мы бережем свои ментальные ресурсы от вульгарного соприкосновения с реальностью. Прокрастинатор – это архитектор несбывшихся возможностей, он строит храмы из намерений, которые никогда не будут осквернены завершением».

В этот момент за соседний столик присела барышня в нежно-голубом платье. Она достала из сумочки зеркальце и принялась поправлять локон. Зеркальце пустило солнечный зайчик, который на мгновение ослепил Платона Пантелеймоновича.