Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 4

Щелкнуло.

– Вот видите! – воскликнул он вдруг вслух, обращаясь к перепуганному официанту. – Типичный пример экзистенциального паралича! Она уже десять минут смотрит в стекло, вместо того чтобы созидать. Но в этом и кроется корень женской природы. Женщина – это ведь и есть воплощенная прокрастинация. Она манит тебя обещанием счастья, а на деле только тянет резину, как жеваную ириску на батарее.

Платон Пантелеймонович подался вперед, его пенсне хищно блеснуло.

– Ведь что такое девка? Это же чистый саботаж рабочего процесса. Ты думаешь: «Вот сейчас я напишу трактат о судьбах Отечества», а в голове у тебя уже вертятся ее ляжки, как окорока на вертеле. И ты сидишь, слюни пускаешь, откладываешь перо, потому что представляешь, как эта голубая юбка задирается выше ватерлинии.

Он шумно втянул воздух, и его высокопарный тон окончательно дал трещину, обнажив нечто приземленное и хриплое.

– Вся эта ваша «прокрастинация» – просто ширма для похотливого кобеля! – почти прорычал он. – Мы ж почему дела-то не делаем? Потому что ждем, когда какая-нибудь мадам вильнет кормой, чтоб мы могли за ней увязаться. У нас в башке не «лимбическая система», а сплошной бордель с немытыми полами. Вот эта фифа за соседним столом – она ж специально губы красит, чтоб я отчет в налоговую не дописывал. Она – мой главный недострой! Я бы ее так прокрастинировал в подсобке, чтоб у нее все шестеренки заклинило. Тянешь, тянешь до последнего, а потом – бах! – и вместо годового отчета у тебя в руках только расстегнутый лифчик и полное опустошение.

Платон Пантелеймонович с грохотом отодвинул стул, его лицо побагровело.

– Прокрастинация, батенька, – это когда ты хочешь вдуть всему миру, но ссышь подойти, и поэтому просто сидишь и чешешь свое эго под столом! Ладно, пойду допишу отчет... завтра.

Он встал, неловко задев столик, и направился к выходу, тяжело дыша и провожая плотоядным взглядом каждую юбку, попадавшуюся на пути его великого интеллектуального поиска.

Пролиферация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с той особенной миной государственного значения, которая обычно свойственна либо старым академикам, либо людям, не имеющим к науке никакого отношения. Перед ним лежал «Вестник цитологии», и Платон Пантелеймонович, поправляя пенсне, чувствовал себя едва ли не демиургом, созерцающим хаос бытия сквозь призму строгой биологической дисциплины.

– Мироздание, – веско шептал он в пенку своего латте, – есть не что иное, как фрактальный танец деления. Взгляните на пролиферацию! Это же гимн жизни. Клетка, сей кирпичик сущего, увеличивает массу за счет синтеза органелл и ДНК, а затем – хлоп! – и их уже две. Цитокинез, господа, есть высшая форма порядка. Когда ткань разрастается в процессе регенерации или нормального роста организма – это божественная симметрия.

Тут его взгляд упал на молоденькую официантку, которая, неловко повернувшись, задела подносом край стола. Несколько капель сливок упали на его лакированный ботинок.

– Ах, дитя мое, – начал Платон Пантелеймонович, и голос его из академического баритона вдруг превратился в маслянистый тенор. – Вы только что продемонстрировали мне наглядную иллюстрацию патологической пролиферации. Ведь когда деление клеток выходит из-под контроля, когда они начинают плодиться без удержу, наплевав на апоптоз – это уже, простите, опухоль. Злокачественное разрастание! Как и ваши формы, милочка...

Он откинулся на спинку стула, и благообразная маска эрудита начала сползать, обнажая нечто донельзя плотоядное.

– Вот вы идете, юбка трещит, клетки ваших бедер, небось, делятся с такой яростью, что никакой гистолог не разберет. Это же чистый вертеп под кожей! Пролиферация – она ведь как баба в кабаке: сначала вроде приличная, делится по протоколу, а потом как пойдет в разнос, как начнет наращивать мясо во все стороны, только успевай венеролога звать. Вы думаете, это биология? Нет, это распутство на молекулярном уровне.

Платон Пантелеймонович наклонился вперед, обдавая испуганную девушку запахом дешевого коньяка и застарелого превосходства. Его речь стала тяжелой, как мокрое сукно.

– Посмотри на себя, девка. Твои фибробласты небось так и прут, так и пухнут под этим фартуком. Это ж не рост организма, это натуральный блуд деления. Клетки твои, видать, совсем стыд потеряли, лезут друг на друга, множатся, как кролики в грязной клетке. Ткань-то разрастается, а? Сама-то чувствуешь, как в тебе эта опухоль бабьей дури пухнет? Скоро ж из берегов выйдешь, никакая цитостатика не удержит твою похоть клеточную. Жрешь, небось, в три горла, чтоб метастазы своей красоты по всему залу раскидывать?

Официантка попятилась, а Платон Пантелеймонович, уже не стесняясь, разглядывал ее лодыжки, что-то удовлетворенно бормоча о «бесконтрольном митозе» и «сочных мишенях для биопсии». В его голове все сошлось: и величие науки, и та мутная, вязкая жижа, которую он привык называть платонической любовью.

Пролонгация

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, облаченный в бархатный пиджак цвета просроченного кредита, и с достоинством истинного патриция обозревал окружающее ничтожество. Его пенсне гневно поблескивало, отражая заголовок утренней газеты: «Пролонгация зерновой сделки: перспективы и риски».

«Пролонгация... – мысленно смаковал он, поправляя галстук-бабочку. – Само это слово дышит античным достоинством. Это ведь не простое продление срока, это экзистенциальный акт воли, заставляющий неумолимый Хронос застыть в реверансе перед нуждами цивилизации. Как важно в нашем бренном мире уметь длить момент, растягивать государственную необходимость, словно патоку...»

В этот миг официантка, ставя на стол чашку, неловко задела сахарницу. Белые кубики рассыпались по скатерти, а сама девушка, охнув, замерла в полусогнутой позе, пытаясь их собрать.

Глаза Платона Пантелеймоновича мгновенно остекленели. Благородная латынь в его голове вдруг сменилась хриплым придыханием.

– Вот вы, милочка, сейчас замерли, – произнес он вслух, и голос его из академического баритона превратился в маслянистый дребезг. – А ведь это и есть живая иллюстрация пролонгации. Продление... затягивание процесса. Вы же понимаете, что в глобальном смысле любая пролонгация – это когда ты хочешь, чтобы удовольствие не кончалось, а оно, сука, так и норовит сорваться в финал.

Официантка испуганно взглянула на него. Платон Пантелеймонович подался вперед, обдавая ее запахом дешевого одеколона и непрошеной мудрости.

– Вот взять ту же зерновую сделку, – продолжал он, и его лексикон начал стремительно осыпаться, как штукатурка в притоне. – Все эти министры в галстуках только и думают, как бы им подольше «пролонгировать» свои полномочия. Это же чистый секс, детка. Они мнут это решение, тянут кота за все подробности, лишь бы не вынимать инвестиции из общего котла. Пролонгация – это когда ты уже весь в мыле, ресурс на исходе, а тебе надо еще пятнадцать минут изображать энтузиазм, чтобы электорат не разочаровался.