Спящие холмы

Раз в неделю Пит отлучался в город, возвращаясь с сумкой продуктов и рюкзаком, полным новых книг и самых разных журналов из магазинчика господина Горна. Читал он быстро и жадно и не брезговал даже рекламными каталогами, пролистывая их от корки до корки.

…Сын вернулся на мельницу, и Марион, изнывавшая от тревоги и ненавидевшая его новую, беспорядочную и малопонятную, жизнь, вздохнула с облегчением. Но шли дни, в воздухе запахло весной, в городе происходили страшные вещи – пропадали дети, а Пит продолжал сидеть в кресле с книжкой в руках, и материнская надежда, что он вернётся на стройку, таяла, как сугробы во дворе. Пит отклонял все её попытки поговорить, отвечая одно и то же:

- Я устал.

- От чего ты устал? От безделья?

Он сделался вялым и молчаливым, по утрам, как чужой, говорил обидное: "Здрасьте…" Марион расстраивалась, плакала и однажды за ужином решилась на серьёзный разговор.

- Пит, - сказала она сурово, - моё терпение лопнуло.

В некотором замешательстве он уставился на неё.

- Ты помнишь, кто я?

Он кивнул. От этого безразличного кивка её лицо закаменело ещё больше.

- Скажи! - с холодной яростью потребовала она. - Словами!

Пит, ненавидевший ссоры и женские упрёки, поспешил ответить:

- Ты моя мать.

- Слава богам! А то я стала сомневаться. Каша вкусная?

- Каша? - Он посмотрел в тарелку.

- Тебе вкусно?

- Да, - сказал он устало и на мгновение прикрыл глаза. - Я пойду?

- Нет.

Марион взяла свою палку, с трудом поднялась с места и поковыляла к плите, чтобы налить чаю. За последний год мать прилично располнела, к тому же, Пит помнил её черноволосой, а теперь её пушистые волосы, собранные на затылке в аккуратный пучок, составляли классический контраст с чёрным платьем.

- У тебя волосы седые, - сказал он ей в спину.

- Надоело красить.

- Что-то я забыл, сколько тебе лет…

- Семьдесят пять.

- Не может быть, - пробормотал Пит. - Во сколько же ты меня родила?

- Хорошо бы сменить землю на грядках. Если ты мне не поможешь, боюсь, мы нынче останемся без зелени… и без цветов. Ноги опухают. Конечно, столько лет работать почтальоном. Такое бесследно не проходит.

- Тебе было пятьдесят три!

Её взгляд смягчился. Она кивнула.

- Настоящее чудо, правда? А ведь твой отец был старше меня на шесть лет. Мы всегда хотели ребёнка, и ты все-таки родился.

- Разве так бывает? Скажи, если я приёмыш. Я не расстроюсь.

Мать тихонько засмеялась.

- Да что ты такое говоришь, глупый? Ты же вылитый отец, и лицом и фигурой. Такой же красивый. Кровиночка моя…

Она подала ему чай, поставила на стол вазочку с печеньем, присела рядом. От её злости не осталось и следа. Мать всегда была добродушной и терпеливой, и заставить её выйти из себя могла только очень веская причина. Похоже, я в самом деле провинился, подумал Пит.

- Отец выпросил тебя у мельницы, - без тени улыбки сказала мать. Пит хмыкнул. - Не веришь? Пей чай, пока не остыл.

Пит погремел ложечкой, размешивая сахар.

- Так что там за история?

Мать взглянула на него, вздохнула.

- Как ушёл с работы, совсем замороженный стал. Сколько ещё, сын, ты будешь сидеть дома и читать книжки? Надо возвращаться к жизни, иначе жизнь сама придёт к тебе, повернётся такой неприглядной стороной, что взвоешь. Давай, я поговорю с Николасом? Он хороший человек, поймёт. Вернёшься к ребятам на стройку…

- Да хватит уже, сколько можно? - беззлобно сказал Пит. – Значит, вы мечтали о ребёнке?

Мать ответила не сразу. Сидела, опустив глаза, и теребила край передника распухшими в суставах пальцами.

- По правде сказать, уже и мечтать перестали. Отец на работе очень уставал, а потом и вовсе тяжело заболел.

- А кем он работал?

- Каменщиком, кем же ещё.

Пит подавился и пролил чай на штаны.

- Дай, по спине постучу?

Пит отмахнулся от предложения, прокашлялся.

- Как - каменщиком?

- Всю жизнь на стройке.

- Ты не говорила…

- А как бы я тебя устроила на работу? Григ помог. Они с отцом дружили.

- Григ с Зелёного проезда? Угловой дом с башенками?

- Он самый. Григ давно не работает, но знакомства-то остались. Он человек со связями. Если что, обращайся к нему, сынок. Ну, вот. Когда Стефан заболел, я пошла к знахарке в долину. Она сказала какую-то глупость, так мне тогда показалось. Пусть, говорит, твой муж почистит мельницу. Справится - не только, мол, здоровье вернётся, но и счастье привалит. С тех пор Стефан и копошился на мельнице после работы да в выходные. Приходит как-то среди ночи и давай на мне тесёмки рвать. Я спросонья перепугалась… «Что с тобой, ты спятил?!» - А он смеётся: «Аноэ, Марион! Аноэ! Просыпайся, во мне пробудилась мужская сила!» Принёс с собой какие-то пилюльки и уговорил меня их проглотить. - Бледные щёки матери порозовели. - Всю ночь не спали. Вот ты и завязался у нас после этих аноэ.

- Почему я его не помню?

- Убился он, - надломленным голосом сказала мать. - Ещё до твоего рождения упал с лестницы.

- Где?!

- Да на мельнице этой треклятой. Она дала, она и взяла. Взамен тебя.

- Глупости!

- Может быть.

- Ты из-за этого запрещала мне туда заходить?

Мать печально кивнула.

- Счастливые были дни. Звучит невероятно, но мы со Стефаном помолодели. У него исчезли боли в спине, сошла седина, я забеременела. Беда приключилась перед самыми родами. После похорон я три дня лежала без движения, кормили с ложечки. Когда разрешилась, повитуха сказала: «Хитрая ты. Переносила ребёнка, звезду ждала». В чём тут хитрость? Какую звезду? Всё само собой получилось.

Потом они немного поговорили об убитой в Спящей крепости ведьме. Мать сама завела разговор:

- Говорят, зверем оборачивалась и на Хозяйку кидалась. Мурры её прикончили.

Мурры… Пит вспомнил дождливый осенний день и короткое мгновение счастья: он в подземелье несёт тяжёлого мурлычущего кота.

- Ты улыбаешься, Пит? Это не смешно, это страшно!

- Я о другом думал, ма, - поспешно ответил он. – Не обращай внимания.

2

Как-то утром мальчик принёс записку от господина Горна. Старик был старомоден и предпочитал переписку телефонной связи.

Дорогой Питер! Отправляюсь в деловую поездку и хочу заранее предупредить, что в моём магазине не осталось и календарного листка, не прочитанного тобой. Это и приятно и грустно. В любом случае, рад, что помог расширить границы твоих представлений о жизни. О, чуть не забыл. В твоём полном распоряжении сборники поэзии, составленные Сказителем, и учебники по математике. Дай знать, я отправлю посыльного. Р.Горн.

В ответ потрясённый Пит торопливо нацарапал карандашом на записке: "Согласен на стихи".

На следующий день мальчик принёс то, что Пит называл стихами.

…Белокожей была девушка, с глазами, как ночь, с бровями тоньше стрелы, с нравом, как у тарантула. Пояс, расшитый серебром, длинная дудка и сердце, стучащее нараспев, да ещё большая любовь - вот всё, что было у Серке. Но разве этого мало?

К девушке гордой

Пришёл Серке, говорит ей:

"Будь женой моей, ладно?

А она отвечает: "Нет,

Не буду твоей женой,

Не ладно.

Ты достань мне,

Серке, два камня

В уши продеть,

Два камня

Жёлтых, как глаза у кошки,

Чтоб и ночью они горели.

Тогда в юрту к тебе пойду я,

Тогда буду женой твоей,

Тогда - ладно".

Понял Серке, что не быть ему с красавицей, чьи пальцы легче, чем первый снег, трогающий лицо. Пошёл он прочь. День шёл, два, на третьей заре вышел к широкой воде, к светлой воде Аю-Куль. Вдруг слышит, кто-то громко мяукает. Оглянулся – дикая кошка барахтается в воде, вот-вот пойдёт ко дну. Бросился Серке в воду и спас кошку. Сел он у озера на камень, заиграл на дудке - осмеянный, несчастный Серке. "О чём ты плачешь, Серке?" – отряхиваясь, спросила спасённая кошка, тощая чёрная кошка с розовой мордочкой. Рассказал он ей о своей беде. "Кош, айналайын, прощай, мой милый", - промяукала кошка и в камышах колючих скрылась. Глядит Серке, а на земле лежат два ярких камня, два желтых кошачьих глаза.

Закричал Серке:

"Эй, кошка,

Дикая кошка, откликнись!

Ты погибнешь здесь, слепая, -

Как ты будешь

На мышей охотиться?"

Но молчало озеро,

Камыши молчали.

Поднял Серке глаза кошачьи, жгущие ладони, вернулся к девушке белой, как гусь, с нравом, как у тарантула, прицепил ей на уши два ярких камня, что не гаснут ни днём ни ночью. "Никуда с ними не скроешься, - сказал. - Сбылась твоя мечта, ты довольна?"

Если ты, приятель, ночью встретил

Бегущие по степи огни,

Значит, видел ты безумную,

Укрывающуюся от людей.

А Серке казахи встречали

И рассказывают, что прямо,

Не оглядываясь, он проходит

И поёт последнюю песню,

На плече у него

Сидит кошка,

Старая, дикая кошка,

Безглазая…1[1]

(Вариация «Песни о Серке» Павла Васильева. Серке - легендарный казахский певец, герой народных сказаний. Дальше цитаты из произведений Павла Васильева)

Пит изучил поэтические сборники с холодным любопытством человека, освободившегося от самой, пожалуй, хлопотной из человеческих страстей. Одно от неё беспокойство, думал он, страдания, ссоры, драки и убийства. И никаких гарантий - сегодня любишь, а назавтра понять не можешь, что это было. И даже взаимная любовь не всегда бывает счастливой. Так зачем её вообще выдумали?

Поскольку запас лирики в магазине господина Горна быстро иссяк, а изучать математические трактаты Пит не согласился бы и под пытками, ему пришлось подыскать себе новое занятие.

Часть вторая. Лето

Глава 1

1

Опять приехал врач из Рицев – без предупреждения! Просто неслыханно! Симпатичный кудрявый человек возраста Эдама, слегка за тридцать, по имени Фабьен. Айлин отчаянно нуждалась в домашнем докторе, но не могла радоваться – перед глазами стоял родной сын. Естественно, она сразу позвонила этим Рицам:

- Кто вас просил?! Вы уже обманули меня однажды! И навсегда лишились моего доверия, это вы понимаете? Как - почему? Прислали сына и не предупредили! Пять лет не знала, кто он! Что – материнское сердце?! Да, не подсказало! Врача вашего отошлю назад! И не заплачу!

Всё это было невозможно – отказаться от услуг профессионала, любезного, скромного господина Рица и отослать не заплатив. Но Айлин хотя бы выпустила пар. Конечно, пусть работает, раз уж так вышло. Всему есть предел, но пусть работает. Давление скачет, пальцы хрустят, поясницу ломит, нервы никакие - у нового врача много забот. И она оставляет за собой право проверить его геном, а то мало ли чудес на свете. Анализатор уже увезли на ремонт в даль дальнюю, но когда-то же вернут обратно?

…Поднявшись с первыми лучами солнца, Айлин невольно побеспокоила спавшую у неё в ногах Сантэ.

- Прости, дорогая…

Мурра сонно мяукнула и осталась досматривать сны.

Виктория, статная, в белых переднике и колпаке, накрахмаленных до хруста, уже вовсю хлопотала на кухне. Она удивилась, увидев хозяйку в столь ранний час.

- Ой, госпожа Айлин… Доброе утро.

- Доброе. Мне бы кофейку, Виктория. Есть? - Улыбаясь, Айлин уселась за длинный обеденный стол у окна.

- Сварила первым делом, как опару завела. Сейчас, сейчас… - Повариха засуетилась, достала из буфета чашку Айлин и корзинку со вчерашней выпечкой.

- Посиди со мной, расскажи, как вы тут. Как Таечка?

- Конфетами объедается, и никуда от неё не спрячешь, нюх на сладкое - как у собаки. - Виктория подала Айлин кофе, налила себе и села напротив. - В остальном, вроде, всё хорошо. Мада Длит отправила Летку на курсы в Браму… Ой, я не должна так говорить… Маду Лету отправила.

- Я всегда думала, Летка - её полное имя, - сказала Айлин. – В Дубъюке много подобных имён. Получается, мы её унижали? Неприятно.

- Да она никогда не жаловалась…

- Немного неожиданно, что подчинённая стала твоей начальницей, правда?

- Вот и мада Длит спросила, сможешь пережить, проблем не будет? Я взяла денёк на раздумье, а потом изложила, что уже имею всё, о чём мечтала, а Летке нужно расти. Лете. Она расторопная, исполнительная, хорошо знает кухню. Кому же, как не ей, здесь заправлять?

- Я согласна. На своём месте Лета была незаменима.

Любимая помощница Виктории всегда всё делала быстро и с блеском. Кухня радовала взор: подвешенные над плитой медные кастрюли сияли чистотой; ножи прилипали к магнитной рейке именно в том порядке, как любила Виктория; всё на своих местах, и нигде ни пятнышка, ни лужицы – большего и требовать нельзя.

- Барри гоняет новых помощниц, но девчонки хорошие. Вот подучится мада на курсах и будет не хуже некоторых составлять меню, закупать продукты и нами руководить. А насчёт того, что мне придётся называть её мадой, так мы уже договорились. Она не хочет обращаться ко мне по имени, будет звать, как раньше, - помявшись, сказала Виктория. – Мадой.

Айлин широко улыбнулась.

- А ты?

- А я тоже буду звать её мадой! Уже зову, и ничего, язык не отвалился. Вот, велела в колпаке готовить. Непривычно, но надеваю.

- Умница, - похвалила Айлин. – И эти маковые рогалики очень вкусные. А как Мир Багорик?

Виктория помрачнела.

- Видно, что их тянет друг к другу, но она держится на расстоянии.

- О… Вообще-то, я хотела знать, как ему у нас работается. - Виктория всплеснула руками, раздосадованная своим промахом, но Айлин поспешно сказала: - Говори, чего уж теперь. Так значит, у них с Летой взаимная симпатия?

- Честно, не знаю, что из этого выйдет, госпожа Айлин, - удручённо сказала Виктория. - Я за неё очень переживаю, засиделась она в девках. Миру Багорику так её преподнесла, так расписывала, какая она чудесная, что он её уже заранее полюбил. И вдруг – повышение! Но даже не в этом дело. Опасен, мол, и всё. Такой парень! Работящий, покладистый! Барри в нём души не чает, только представьте!

- Лета сказала, он опасен? - встревожилась Айлин.

- Ну, да! Только вы меня, пожалуйста, не выдавайте, госпожа Айлин.

- Не выдам. А чем он опасен?

- Сама не понимает, в чём дело, но страшно ей. А как не верить-то? Уже не раз её страхи подтверждались.

- Надеюсь, всё выяснится. Ты не слышала, Мир не жаловался на головные боли? Может, в разговоре как-нибудь обронил?

Виктория покачала головой.

- По-моему, у него отличное здоровье.

- Значит, не такой уж он и Монца, раз дом его терпит, - пробормотала Айлин.

- Хочу признаться, госпожа Айлин, снять камень с души… Госпожа Фанни хотела мне тут как-то помочь, заодно и супы научиться варить. Так я не пустила. Не на моей кухне, сказала. Грубовато вышло, теперь переживаю. Но как вспомню тот парадный обед, руки холодеют…

- Я бы тоже не пустила.

- Правда? Значит, вы не сердитесь?

- Нет, конечно. И зачем ей что-то варить? Придумает же… Виктория, будь добра, передай персоналу: вступаем в режим экономии. Экономим буквально на всём.

- Прячьтесь все! - расстроилась Виктория. - Барри и так нас вечно пилит…

- Хорошо, что напомнила. Назначаю его главным по экономии.

Виктория схватилась за сердце.

- Не надо, госпожа Айлин! Будет полный дурдом!

- Ну-ну, - подбодрила Айлин, поднимаясь из-за стола. - Придётся немного потерпеть.

- Как всегда… Сначала печаль, радость потом.

В кухню вошёл Гордон с огромной охапкой первых роз - белых и розовых, крупных, душистых, в капельках росы. Айлин ахнула.

- Чудо как хороши, Гордон! А какое волшебное преображение парка… Даже не хочется уходить с прогулки. Ну, почему я раньше даже не подозревала о твоих талантах?!

Садовник сиял.

- Вы очень добры, госпожа Айлин, благодарю!

- А как соседи? Надеюсь, не причиняют неудобств? Я слышала, Шотка переехала к Антею. Пёс не мешает? Птица?

- Всё отлично! – заверил Гордон. - Хорошие ребятки. Мы с Цветой только рады. Раньше во флигеле было пустовато, Цвета целыми днями одна, а сейчас дом ожил. – Гордон понизил голос и сказал доверительно: - Своих детей у нас нет, и она счастлива, что может о ком-то заботиться. По выходным зовём их на пироги, да и обедаем вместе почти каждый день.

- Замечательно, - улыбаясь, сказала Айлин и ненадолго задержалась на кухне, чтобы посмотреть на ежиху Лялю, которая выбралась из кошачьего лаза и принялась лакать молоко из блюдца.

2

Фанни только вошла в кабинет к Айлин, как появился Лунг с сообщением, что приехал господин Кабошон, ювелир дома Монца.

- Я же могу присутствовать? – спросила Фанни, усаживаясь на диван. – По нашей с тобой договорённости, бабушка.

- У меня от тебя секретов нет…

- А лицо кислое. Не переживай, я постараюсь быть тактичной.

- Постарайся.

В сопровождении секретаря вошёл Кабошон – великан с кейсом в одной руке и букетом белых лилий в другой. Лунг по своему обыкновению устроился в уголке. Кабошон, косясь на него и Фанни, сказал:

- Я не имел возможности сделать это раньше, так как был завален работой, но сейчас позвольте поздравить вас, госпожа Монца…

- С чем? - удивилась Айлин.

- Газета «Взгляды» подробно осветила противостояние Спящей крепости и тёмной ведьмы! - взволнованно пророкотал Кабошон. - Ваше мужество, госпожа Айлин, этот брильянт в прекрасной оправе…

Айлин жестом остановила его.

- Я просто выполняла свой долг, господин Кабошон. Букет предназначается не мне, а девушке, сыгравшей более важную роль в этой истории… - Она взглянула на Фанни.

- Я как раз собирался сказать, госпожа Фанни, что вы самая достойная наследница из всех возможных!

Смущённая Фанни приняла от Кабошона букет.

- Спасибо… Но я не…

– О чём это вы? – недовольным тоном сказала Айлин. – О каких ещё наследницах?

- Простите, сам не понял, что сказал. - Кабошон извлёк из кейса и разложил на столе перед Айлин несколько бархатных футляров для драгоценностей, разного цвета, и раскрыл их. - Ваш заказ ко дню рождения мурров выполнен, госпожа Монца. Извините за небольшую задержку.

Айлин любила заказывать подарки задолго до общего дня рождения мурров, который праздновали зимой.

- Похоже, у вас много работы? Местные заказы?

- Разные.

Айлин не сдержала саркастической усмешки.

- На душе светло, когда слышишь о благоденствии нашего общества. Я бы с радостью взглянула на список ваших клиентов, господин Кабошон, чтобы не получать отказы на благотворительных аукционах и распродажах. А то ведь отговорка одна: нехватка средств и чуть ли не нищета. - У Кабошона вытянулось лицо, и Айлин поспешила его успокоить: - Нет-нет, я не требую. Это мысли вслух. Модный ювелир-то чем виноват? – Она рассмотрела изящный медальон из розового золота, усыпанный бриллиантами. - Для Мягкой Кошки Югаев? Хорош.

- Согласно рангу, - пробормотал ещё не пришедший в себя Кабошон. – Ровно сорок пять камней чистейшей воды.

- Ровно?

- У госпожи Киши-Китоки скоро день рождения, и я подумал, что символичность не помешает.

- Если бы этот подарок мог её утешить…

- Всё так… Ужасное горе - потерять внука…

- А этот, полагаю, для Дрём-Лисов? Семейка обожает крупные изумруды.

- Слишком шикарные, - буркнул Кабошон.

– Формально, это не для них, а для Рыжей Кучки. - Айлин указала на медальон белого золота, с крупным чёрным бриллиантом в россыпи мелких. – Бастет? Я угадала? Ах, господин Кабошон, как же это красиво… Танита с её тонким вкусом оценит ваши труды.

- Я старался, - просто сказал он. - А это для Сантэ и Господина Миша. Благородная шпинель и сапфиры в вашем любимом белом золоте. Вам нравится, госпожа Монца?

- Изумительные, - сказала Айлин, рассмотрев камни, и взяла футляр с платиновым медальоном, украшенным двумя огромными жёлтыми камнями. – Как два кошачьих глаза. Для Вана? Топазы? Нет? Неужели бриллианты?

- Эвклазы, – с чувством сказал Кабошон. - Удалось купить на аукционе в Петре.

Айлин нежно погладила камни.

- Такие впечатляющие вижу впервые.

- Вынужден признаться в том же.

- И наконец? – спросила Айлин, тяжело вздохнув.

- Да. – Кабошон осторожно вынул из кейса футляр, обтянутый чёрным бархатом, и так же осторожно положил на стол перед Айлин. – Хотите взглянуть?

- Нет, но придётся.

Она тронула защёлку на футляре. Крышка взлетела с резким щелчком, и Кабошон поспешил отвернуться.

Внутри лежал завёрнутый в прозрачную вуаль увесистый медальон из жёлтого золота. Он был полностью покрыт искуснейшей мелкой вязью из витиеватых знаков, маскирующих девиз Тьмы. Айлин не стала вглядываться и быстро захлопнула футляр.

- Нынче без камней?

- Гравёры стали в чувствительную сумму…

- Надеюсь, никто не пострадал? У них нет родственников из наших мест? Кровь, знаете ли, не шутка, а у нас тут всё так перемешалось.

После проблем в прошлом году Айлин беспокоилась. У гравёра отнялись руки, и хорошо, что только на несколько дней.

Кабошон залился румянцем.

- Мы всё учли. Гравёров пригласили издалека и проверили самым тщательным образом, а также довели их количество до шести. Гравировали по одному символу за раз, по очереди. Кроме того, делали значительные перерывы, чтобы ослабить возможный вред.

- Очень мудро. - Айлин встала и через стол протянула к Кабошону руки. Тот вскочил, взял её суховатые пальцы в свои мягкие белые ладони и легонько сжал. Это был их своеобразный ритуал. – Вы большой мастер, господин Кабошон. Такая изящная работа, нет слов…

- Благодарю, польщён. Опыт, госпожа Монца. То, чего не хватает молодости.

- И талант! Что ж, настал миг расплаты?

Но Кабошон всё ещё не мог вздохнуть с облегчением.

- Если честно, страшусь назвать цену. Но вы же видите, все камни - первого порядка, исключительный материал.

Айлин пододвинула к нему лист бумаги и ручку и, когда Кабошон осторожно начертал несколько цифр, кивнула.

- Ерунда.

Он не смог скрыть восторга.

- Вы так щедры!

- Для моих друзей мне ничего не жалко! - громко, с выражением произнесла Айлин, и Кабошон с благодарным бормотанием принял четыре запечатанные пачки ассигнаций, которые она вынула из стола.

- Тут больше, чем нужно, - заметил он, складывая пачки в кейс.

- Можете дать сдачу. А можете назвать своих любимых заказчиков.

Ювелир посмотрел на раскрытый кейс.

- Но ведь большой беды не будет?

- Какая беда? Одна радость. – С милой улыбкой Айлин вновь придвинула к нему лист бумаги и ручку.

- Особенно, если моё имя нигде не прозвучит…

- Это само собой.

Кабошон быстро написал несколько фамилий - Айлин взглянула.

- И Дрём-Лисы в числе первых? А я слышала, они всегда так торгуются, будто последнее отдают. – Кабошон смущённо хмыкнул. - И ещё один вопрос, господин Кабошон. Как вы считаете, если мы упакуем медальоны в эффектные авторские коробки и продадим на аукционе, их стоимость хорошо подрастёт?

- Как минимум в два раза, госпожа Монца. Но я думал…