Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

Виктор кивнул и двинулся за слугой по длинным, гулким коридорам особняка.

Комната, куда его привёл слуга, оказалась небольшой, но вполне обжитой: кровать с пуховой периной, дубовый стол, шкаф для платья, кафельная печка, испускавшая ровное сухое тепло. На стуле лежал аккуратно сложенный новый камзол — тёмно-синий, без шитья, но добротного сукна, с простыми оловянными пуговицами. Рядом — пара чулок, батистовый шейный платок и туфли с серебряными пряжками.

Виктор сбросил тулуп, сел к столу и вынул чистый лист. Привычка историка — фиксировать наблюдения сразу, пока они свежи, — брала своё. Мелким, убористым почерком, которым писал Шумилов, он вывел:

«Преображенский полк. Состояние тревожное. Разброд. Колеблющихся больше, чем верных. Недовольство скупостью Меншикова. Влияние Долгоруких заметно — через денежные раздачи. Щепотьев — возможный союзник. Козлов — вероятный враг. Человек в капюшоне — ключевая фигура, проверил знание новгородских дел. Справлялся обо мне в монастыре. Голицыны — готовят кондиции. Двор — малый приём через два дня. Арсеньева — свояченица Меншикова, при императрице.

Главное: Настоящий Шумилов до болезни активно работал и у Долгоруких, и в слободе. Его исчезновение связали с болезнью государя. Теперь его возвращение — под вопросом. Если вскроется, что он работал на две стороны, — мне конец».

Он задул лампу и лёг в кровать. Перина была мягкой, подушка — пуховой, одеяло — стёганым. После монастырского тюфяка с соломой это казалось царской роскошью.

Но сон пришёл не сразу. Виктор лежал в темноте и думал о том, что настоящий Шумилов явно вёл сложную игру. Ходил к Долгоруким. Крутился в полку. Исчез. А теперь вернулся — но уже не он. И те, кто знал его прежде, чувствуют подмену, даже если не могут её сформулировать.

Виктор закрыл глаза и позволил себе последнюю мысль перед тем, как провалиться в сон:

Я пока жив. И пока я жив — история ещё не написана.

Глава 3. Малый приём

25 января 1725 года. Санкт-Петербург, Зимний дворец. За три дня до смерти императора.

Утро двадцать пятого января выдалось морозным и ясным — редкое сочетание для Петербурга, который обычно встречал зиму туманами и слякотью. Солнце висело низко над Невой, заливая набережные таким ослепительным светом, что снег казался сахарным, а тени — налитыми синевой. В такие дни город выглядел почти празднично, и лишь чёрный шпиль Петропавловского собора напоминал: праздник здесь всегда соседствует с тревогой.

Виктор проснулся слишком рано. Он долго лежал, глядя в низкий потолок отведённой ему комнаты и размышлял. Сегодня предстояло первое явление двору — не в качестве просителя или зеваки, а в свите самого светлейшего. От этой мысли внутри всё сжималось в тугой, холодный ком. Нет, не страх даже, просто обострённое чувство реальности происходящего. Ещё месяц назад он перебирал архивные описи, а теперь должен идти в Зимний дворец, видеть живую императрицу Екатерину Алексеевну, говорить с людьми, чьи имена остались в учебниках истории. И, что хуже всего, — не выдать себя ни единым жестом, ни единым взглядом.

Он встал, умылся ледяной водой из кувшина оделся в новый тёмно-синий камзол, повязал шейный платок и пригладил волосы. Зеркало отразило чужое, но уже почти привычное лицо: худощавое, с резкими скулами, с тёмной, начавшей отрастать бородкой. Глаза смотрели настороженно — но это было кстати: секретарь светлейшего и не должен выглядеть беззаботным.

Волков ждал его в приёмной ровно в восемь. Секретарь князя был, как всегда, безупречен: тёмно-зелёный кафтан, парик с буклями, серебряные пряжки на туфлях. Он окинул Виктора быстрым, оценивающим взглядом, каким офицер осматривает новобранца перед смотром.

— Сойдёт, — резюмировал он. — Не придворный щёголь, но и не подьячий из приказа. То, что надобно. При дворе вас должны заметить ровно настолько, насколько нужно светлейшему. Не больше.

— И насколько же это?

— Достаточно, чтобы вы запомнили лица. Недостаточно, чтобы лица запомнили вас. — Волков поправил манжет. — Приём малый, для своих. Государыня будет в малой столовой, не в тронном зале. Гостей — человек тридцать, не считая прислуги. Приглашены только те, кому светлейший доверяет. Ну, или думает, что доверяет. Среди них — генерал Бутурлин, адмирал Апраксин, граф Толстой, барон Остерман. Из дам — княгиня Голицына, графиня Шереметева и Варвара Михайловна Арсеньева, свояченица светлейшего. С ней вам надлежит познакомиться в первую очередь.

— Как мне представиться?

— Секретарь светлейшего по особым поручениям. Имя — Иван Григорьевич Шумилов. Происхождение — дворянин новгородский. — Волков усмехнулся. — Не бойтесь, бумаги я подготовил. Ежели спросят про род — сошлитесь на разорение после шведской войны, это все поймут. И ещё: сегодня не заговаривайте ни с кем первым, пока князь не представит. Стойте у стены, смотрите, запоминайте. Вечером доложите.

Он протянул Виктору небольшую, туго набитую папку.

— Здесь списки гостей с краткими приметами. Выучите, пока едем.

***

Зимний дворец, ещё не перестроенный Растрелли в барочное великолепие, а скромный, петровский, двухэтажный, с высокими голландскими окнами и черепичной крышей, встретил их запахом воска и лёгкой сырости. У крыльца толпились сани и кареты. Лакеи в ливреях перекрикивались, кучера хлопали руками в рукавицах. Виктор, выбравшись из саней следом за Волковым, поймал себя на мысли, что смотрит на всё это глазами историка, а не участника, — и одёрнул себя. Здесь нет историков. Здесь есть только живые люди, и каждый из них может оказаться опасен.

Внутри было теплее, но ненамного. Дворец отапливался голландскими печами, и в покоях императрицы воздух был почти уютным, а вот коридоры и приёмные продувались сквозняками. Гвардейцы в зелёных мундирах вытягивались при виде светлейшего, который вошёл через несколько минут после Виктора — в окружении двух адъютантов и собственного карлика-шута, неизменного спутника. Меншиков шагал широко, не глядя по сторонам, и сама его походка, размашистая и твёрдая, говорила: я здесь хозяин.

В малой столовой уже собрались приглашённые. Комната была обшита дубовыми панелями, украшена гобеленами с морскими сценами (дань петровскому флоту) и освещена двумя дюжинами свечей в массивной люстре. У дальней стены, под портретом Петра в латах, стояло кресло императрицы, пока пустовавшее. Гости разбились на группы: военные — ближе к камину, дипломаты — у окна, дамы — отдельно, вокруг небольшого столика с закусками.

Виктор, как и велел Волков, занял место у стены, неподалёку от двери, и принялся изучать собравшихся, сверяясь с памяткой.

Генерал Бутурлин, командир преображенцев, стоял у камина, расставив ноги и заложив руки за спину. Высокий, сутуловатый, с грубым, словно вырубленным топором лицом и седыми усами. Он говорил что-то адмиралу Апраксину — сухому, пожилому человеку в тёмно-синем морском кафтане с орденом Андрея Первозванного на груди. Рядом с ними вертелся невысокий, подвижный человек в парике с чрезмерно длинными буклями — барон Остерман, вице-канцлер, которого Виктор знал по историографии как одного из самых хитроумных политиков эпохи. Остерман не вступал в разговор, но слушал с таким вниманием, что, казалось, каждое услышанное слово немедленно сортировалось и укладывалось в невидимые ячейки его памяти.

Дамы собрались у столика. Княгиня Голицына — полная, величественная, в тёмно-лиловом платье с жемчужной вышивкой — держалась с достоинством, которое граничило с надменностью. Рядом с ней, но чуть поодаль, стояла графиня Шереметева, молодая, красивая, с нервным, почти испуганным лицом. И, наконец, Варвара Михайловна Арсеньева.

Виктор узнал её сразу, хотя прежде не видел ни одного портрета. Она не походила на придворных красавиц. Высокая, стройная, с бледным, почти без румянца лицом и тёмными, гладко зачёсанными волосами, открывавшими высокий лоб. Одежда — тёмно-синее платье без лишней отделки, с белым кружевным воротом, — подчёркивала скорее ум, чем положение. Она не кокетничала, не смеялась в ответ на шутки, не искала взглядов. Просто стояла, чуть склонив голову, и слушала, как княгиня Голицына обсуждает последние новости из Москвы. Но в этой неподвижности было что-то, заставлявшее возвращаться к ней взглядом. Может быть, глаза — серые, ясные, смотревшие прямо, без придворной поволоки.

«Умна, глазаста», — вспомнил Виктор слова Меншикова. Князь не преувеличил.

В этот момент появилась императрица.

Екатерина Алексеевна вошла без предупреждения и без церемоний — как входила всегда при Петре, когда тот не терпел этикета. Ей было около сорока, но сейчас она выглядела старше: лицо осунувшееся, под глазами тени, губы сжаты. Одета она была, однако, подобающе: в серебристое платье, расшитое цветами, с высокой причёской и жемчужным ожерельем в несколько нитей. За ней следовали две фрейлины и лекарь Блюментрост — сухой, длинноносый немец с кожаным чемоданом, который он не выпускал из рук даже на приёме.

Гости поклонились. В ответ Екатерина кивнула с тем особым, усталым достоинством, которое бывает у людей, привыкших прятать тревогу за вежливостью.

— Благодарю, что собрались, — произнесла она негромко, но так, что услышали все. — Сегодня не будет долгих речей. Государь нездоров, и сердце моё не лежит к праздности. Но я желала видеть тех, на кого могу положиться.

При этих словах Виктор заметил, как переглянулись несколько человек. Бутурлин нахмурился. Остерман чуть прищурил левый глаз. Меншиков, стоявший в центре зала, остался неподвижен, но пальцы его правой руки привычно легли на эфес.

— Прошу садиться, — сказала Екатерина, опускаясь в кресло. — Обед подадут позже, а пока я хочу слышать новости.

Начался общий разговор — тот род светской беседы, который лишь притворяется непринуждённым. Говорили о погоде, о здоровье императора (вскользь, не называя диагноза), о прибытии в Ревель английской эскадры, о слухах из Голштинии. Виктор слушал и запоминал. Он знал из собственных исследований, что именно в эти дни английский адмирал Норрис действительно вошёл в Балтику с эскадрой, демонстрируя недовольство Лондона русскими претензиями в голштинском вопросе. Но здесь, в этой комнате, эта новость звучала не как исторический факт, а как прямая угроза.

— Англичане требуют отозвать герцога Карла-Фридриха от русского двора, — негромко докладывал Остерман, обращаясь скорее к императрице, чем к собранию. — Посол Норрис передал через датского резидента, что ежели Россия не прекратит вмешательства, британский флот может перейти к действиям.

— То есть к войне? — резко спросил Бутурлин.

— К демонстрации, — мягко поправил Остерман. — Но демонстрация на Балтике легко может стать войной, если кто-то проявит слабость. А мы сейчас

Он не договорил, но все поняли. Слабость — это умирающий император. Слабость — это неясность с престолонаследием. Слабость — это Долгорукие и Голицыны, которые могут воспользоваться моментом.

Екатерина слушала, прикрыв глаза. Потом подняла взгляд на Меншикова.

— Александр Данилович, а ты что скажешь?

Меншиков чуть склонил голову.

— Я скажу, матушка-государыня, что английский адмирал далеко, а русская гвардия близко. Флот Норриса не пройдёт через лёд. А к весне мы будем готовы его встретить так, как учил нас государь.

— Но государь болен, — тихо произнесла Екатерина. И в этой фразе было больше боли, чем она могла себе позволить.

Наступило неловкое молчание. И тогда в разговор вступила Варвара Арсеньева.

— Ваше величество, — сказала она спокойным голосом, — если позволите, я хотела бы заметить: именно сейчас нам надлежит держаться так, словно государь рядом. Он всегда учил не показывать слабости перед внешним врагом. И сейчас самое время доказать, что мы этот урок усвоили.

Екатерина подняла на неё глаза и впервые за весь приём едва заметно улыбнулась.

— Ты права, Варюша. Именно так.

Виктор отметил про себя: свояченица Меншикова говорит в присутствии высших сановников как равная. Её слушают. Ей улыбается императрица. Значит, она не просто «умна» и «глазаста» — она имеет вес.

После этого разговор перетёк в более спокойное русло. Подали обед — лёгкий, но без излишеств. Уха из свежей невской корюшки, холодная телятина, пироги с капустой и грибами, взвар с мёдом. Ели стоя, переходя от стола к столу; этикет малых приёмов был куда свободнее парадного. Меншиков подозвал Виктора, представил его Бутурлину как «человека, который ведёт бумаги по провиантским делам», и генерал, кивнув, тут же забыл о нём — что и требовалось.

А потом, когда гости начали расходиться и императрица удалилась в свои покои, Волков тронул Виктора за локоть.

— Идёмте.

— Куда?

— Варвара Михайловна желает с вами говорить

Она ждала в боковой гостиной — небольшой комнате, обитой голубым шёлком, с книжным шкафом у стены и клавесином в углу. У окна стоял маленький столик с двумя чашками, чайником и вазочкой с засахаренными фруктами. Сама Варвара сидела у клавесина, но не играла — просто сидела, сложив руки на коленях. Когда Волков ввёл Виктора и тут же удалился, закрыв за собой дверь, она поднялась и оглядела его тем самым прямым, оценивающим взглядом, которым смотрела на приёме.

— Иван Григорьевич Шумилов, — произнесла она скорее утвердительно, чем вопросительно. — Мне говорил о вас светлейший.

— Надеюсь, он не слишком преувеличил мои скромные достоинства, — ответил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже чуть иронично. В разговорах с умными женщинами, он знал, лучше держаться с лёгкой самоиронией, чем с почтительностью.

Варвара чуть приподняла бровь.

— Светлейший вообще склонен к преувеличениям, но не в делах, касающихся службы. Он сказал вы хорошо разбираетесь в документах. Это правда?

— Я учился этому.

— Где?

Вот она — первая проверка.

— В Новгороде, — ответил Виктор, припоминая легенду, составленную Волковым. — Служил в Канцелярии городовых дел. Занимался описями конфискованных имений.

Варвара кивнула, но взгляд её остался цепким.

— Светлейший также сказал, что вы недавно перенесли горячку и при этом потеряли память. Это правда?

— Правда.

— И вы не помните того, что было до болезни?

— Почти ничего.

— Странно, — произнесла она задумчиво. — Человек без памяти — как книга с вырванными страницами. Не знаешь, что на них было: долги, обещания, предательства. Опасно такого человека приближать к себе.

— Возможно, — ответил Виктор, глядя ей прямо в глаза. — Но, с другой стороны, человек без памяти — это чистый лист. На нём можно написать что угодно.

Варвара помолчала, и по её лицу пробежала тень усмешки — быстрая, почти неуловимая, но Виктор её заметил.

— Хорошо сказано, — признала она. — Садитесь, Иван Григорьевич. Чай стынет. Я люблю пить чай и не люблю когда он остывает

Шумилов сел. Она разлила чай — крепкий, тёмный, явно не из дешёвых, — и придвинула вазочку с засахаренными фруктами.

— Я позвала вас не для праздной беседы, — начала она, когда оба сделали по первому глотку. — Светлейший просил меня присмотреться к вам. И я хочу сделать это сама, без его подсказок. При дворе много говорят. Говорят о скорой перемене. Говорят, что есть люди, которые хотят использовать эту перемену для собственной выгоды. Вы понимаете, о чём я?

— Понимаю

— Тогда скажите мне, Иван Григорьевич: чей вы человек?

Виктор отставил чашку. Это был опасный вопрос. Ответить «светлейшего» — значит признать себя чьим-то инструментом. Ответить «государев» — прозвучит высокопарно и фальшиво. Ответить уклончиво — вызовет подозрение.

— Я человек дела, — сказал он наконец. — И хочу, чтобы Россия не погрузилась в хаос. Если для этого надо служить светлейшему — я служу ему. Если надо будет служить императрице — буду служить ей. Но я не служу ни Долгоруким, ни Голицыным, ни кому-либо ещё.

Варвара выслушала, не перебивая. Потом поставила чашку на стол.

— Это хороший ответ, — сказала она тихо. — Правильный. Но знаете, что меня настораживает?

— Что?

— Вы говорите как человек, который знает будущее. Или думает, что знает. А такие люди либо пророки, либо безумцы, либо интриганы, которые водят всех за нос. Я пока не решила, кто вы. Но я узнаю!

Виктор чуть наклонил голову, признавая её правоту. Внутри у него всё похолодело. Она была слишком умна. Опасна. И в то же время — невероятно притягательна именно этим: умом, прямотой, отсутствием жеманства.

— Узнавайте, — сказал он. — Я не прячусь.

— Прячетесь, — возразила Варвара. — Каждый человек прячется.

Разговор на этом закончился. Она поднялась, давая понять, что аудиенция окончена.

— Я буду иметь вас в виду, Иван Григорьевич. Идите. И постарайтесь не попасть в беду раньше, чем я разгадаю вашу тайну.

Виктор поклонился и вышел. В коридоре его ждал Волков с непроницаемым лицом.

— Ну что? — спросил он.

— Она опасна, — признался Виктор.

— Ещё как, — хмыкнул Волков. — Поэтому князь её и держит при себе. А теперь идёмте: светлейший желает слышать ваш доклад. Не об Арсеньевой — о том, кого вы видели и что заметили. И ещё — у меня для вас новое поручение.

— Какое?

— Завтра вы поедете к Голицыным.

Глава 4. Дом Голицыных

26 января 1725 года. Санкт-Петербург. За два дня до смерти императора.

Утро началось с серого, низкого неба и мелкого града барабанившего по стёклам. Погода переменилась за ночь. Ясный мороз уступил место пронизывающей сырости с залива, и теперь Петербург выглядел так, как выглядит обычно в конце января, — съёжившимся, нахохлившимся, словно продрогший путник. Нева дымилась полыньями; вороны каркали над ледяными торосами.

Шумилов спустился в приёмную к восьми, как и было велено. Волков уже ждал его — на этот раз один, без слуг. Секретарь светлейшего выглядел озабоченным, он расхаживал взад-вперёд перед дубовым столом и крутил в пальцах свою неизменную печатку.

— Завтракали? — бросил он вместо приветствия.

— Нет.

— Хорошо. Поедите у Голицыных. Князь Дмитрий Михайлович хлебосолен, грех отказываться. А теперь слушайте внимательно, потому что от того, как вы себя сегодня покажете, зависит многое. Очень многое

Он развернул на столе большой лист гербовой бумаги, исписанный убористым почерком.

— Это родословная Голицыных. Основные ветви, браки... Светлейший сказал, что в родословных вы разбираетесь Так вот, подтвердите или умрите!

Шумилов пробежал по бумаге глазами. Род Голицыных он знал — по архивам, по диссертации, по десяткам прочитанных документов. Князь Дмитрий Михайлович Голицын, старший в роде, действительный тайный советник, президент Камер-коллегии, один из образованнейших людей эпохи. Его младший брат Михаил Михайлович-младший, фельдмаршал. Племянник — Василий Владимирович, командир Семёновского полка. Все они держались особняком от Долгоруких, не участвовали в их шумных заговорах, но это не означало лояльности Меншикову.

— Я знаю эту родословную, — сказал он, отрываясь от бумаги. — Но зачем она мне сегодня?

— Затем, что вы пойдёте к князю Дмитрию Михайловичу под видом архивариуса, присланного из Москвы для описи книг и рукописей из собрания его покойного дяди, князя Василия Васильевича. Князь Василий умер летом прошлого года, библиотека его до сих пор не разобрана и князь Дмитрий уже дважды посылал в Москву за архивариусом. Вчера я перехватил его письмо. Сегодня вы явитесь вместо московского архивариуса.

— А настоящий архивариус?

— Заболел, — скупо усмехнулся Волков. — Прямо в дороге, не доезжая до Петербурга. Наш человек в Новгороде задержит его на неделю. Так что время у вас есть.

Шумилов мысленно восхитился: Меншиков работал быстро. И цинично.

— Как меня зовут на этот раз?

— Своё имя оставьте. Иван Шумилов, архивариус из Разрядного приказа. Бумаги и одежду я подготовил. Вас ждут.

Он кивнул на свёрток, лежавший на стуле. Там оказался скромный, но добротный кафтан серого сукна, подобающий чиновнику средней руки, и кружевной шейный платок поскромнее вчерашнего. Ничего, что выдавало бы секретаря Меншикова.

— И последнее, — добавил Волков, когда Виктор-Иван переодевался за ширмой. — Князь Дмитрий — человек осторожный. Он будет проверять вас. Не на документах — документы я сделал безупречно. Он будет проверять вас на знании книг. Вы ведь разбираетесь в книгах?

— Разбираюсь, — ответил Виктор, поправляя ворот. В конце концов, историк — это тот же архивариус, только зарплата меньше.

— Тогда с Богом. Сани у крыльца

***

Дом Голицыных на набережной Мойки был куда скромнее особняка Меншикова — двухэтажный, каменный, без колонн и лепнины, но с высокой голландской крышей и большими, ясными окнами, в которых отражалось серое петербургское небо. Ни караула, ни гайдуков у входа — только старый привратник в ливрее, который, узнав имя, кивнул и провёл гостя в дом.

Внутри пахло книгами. Этим особенным, сухим, чуть сладковатым запахом старых кожаных переплётов, восковых свечей и едва уловимой плесени — не запущенной, а благородной, какая бывает в домах, где поколениями собирают библиотеки. Стены прихожей увешаны картами и гравюрами: «План Москвы», «Осада Нарвы», портрет Петра в латах. В углу — дубовый шкаф с рядами фолиантов за стеклом. У лестницы — мраморный бюст какого-то античного философа. Виктор не сразу опознал в нём Сенеку: каменный лоб мыслителя был заляпан воском от свечи.

— Господин Шумилов? — раздался голос.

Из боковой двери вышел человек лет сорока пяти, сухощавый, с высоким лбом и небольшими, глубоко посаженными глазами, смотревшими изучающе, но без враждебности. Одет он был по-домашнему: в простой суконный камзол без шитья и белый шейный платок, повязанный небрежно, по-учёному. Виктор сразу понял: это не дворецкий, это кто-то из своих.

— Матвей Иванович, секретарь его сиятельства, — представился тот, чуть поклонившись. — Князь ждёт вас в библиотеке. Прошу за мной.

Они поднялись на второй этаж по широкой лестнице, миновали коридор, увешанный портретами Голицыных разных поколений (Виктор успел заметить сходство: те же высокие лбы и тонкие губы), и вошли в двусветный зал.

Библиотека Голицыных была огромна. Два яруса книг, уходящих к потолку. Узкие галереи с деревянными перилами. шкафы тёмного дуба с медными застёжками. приставные лесенки на колёсиках. и два больших стола, заваленных бумагами, картами, свитками и раскрытыми книгами. Свет лился из высоких окон, смягчённый лёгкой кисеёй. И в этом свете, у дальнего стола, стоял князь Дмитрий Михайлович Голицын собственной персоной.

Князь был выше, чем представлял себе Виктор по гравюрам. Худощавый, прямой, с длинным лицом и седыми волосами, собранными в простую мужскую косу. Он выглядел не как царедворец, а как профессор старой школы. Одет в тёмно-зелёный камзол, без орденов. В руке — раскрытая книга в потемневшем переплёте. Рядом на столе — серебряный поднос с двумя чашками и кофейником. Видно, ждал гостя.

— Иван Григорьевич Шумилов, — произнёс он, откладывая книгу, и голос у него оказался мягким, с московским выговором, растягивавшим гласные. — Из Москвы, стало быть?

— Так точно, ваше сиятельство, — ответил Виктор, кланяясь. — Прислан по распоряжению Разрядного приказа для разбора книжного собрания покойного князя Василия Васильевича.

— Долго же вас ждали! Я уж думал, московские архивариусы все повымерли

— Не повымерли, ваше сиятельство, но срочные дела задерживают. После смерти государевой сестры царевны Натальи Алексеевны библиотека её перешла в казну, и нас, архивариусов, рвут на части.

Это была чистейшая правда — реальная, историческая, хорошо известная Виктору по документам. Царевна Наталья Алексеевна, любимая сестра Петра, умерла в 1716 году, и её обширное книжное собрание действительно поступило в казну. Князь Дмитрий, знаток и любитель книг, он не мог не знать об этом.

И точно, Голицын одобрительно кивнул.

— Понимаю Царевна была великой любительницей чтения. Её библиотека — сокровище. Надеюсь, вы с нею обращались достойно?

— Старались, ваше сиятельство.

— Что ж, поглядим, как вы обращаетесь с нашим собранием. — Голицын обвёл рукой зал. — Здесь книги моего дяди, князя Василия Васильевича, и мои собственные. Увы, они смешались. Надобно отделить одно от другого, составить опись и выяснить, что из собрания дяди достойно передачи в Академию наук, а что останется здесь. Справитесь?

— Постараюсь.

— Не постарайтесь — сделайте! Матвей Иванович покажет вам каталоги. Если будут вопросы — я здесь. Обедать будем вместе. — Он чуть помедлил. — И вот что... Вы ведь, кажется, из новгородских дворян, я правильно помню?

Виктор напрягся. Откуда Голицын знает происхождение Шумилова? Неужели навёл справки так быстро? Или Волков что-то напутал в бумагах?

— Так и есть, ваше сиятельство.