Наследники Петра. Том 1. Чужое тело

Виктор помнил имена, значившиеся в запечатанном конверте, который он прочёл в санях, разломив сургуч и прикрывая бумаги полой тулупа от ветра. Меншиков не боялся, что гонец сунет нос в бумаги: князь, похоже, специально дал прочесть, проверяя, сделает ли порученец правильные выводы. Среди подозреваемых значились трое: поручик Иван Козлов, сержант Фёдор Щепотьев и некий солдат по фамилии Дронов, о котором было сказано лаконично: «Дерзок, говорлив, имеет дружбу с людьми Долгоруких». Ниже приписка другим почерком — вероятно, самого Волкова: «Дронова проверить в пьервую очередь. Ежели заговорит — доставить». И подпись: не привычная «светлейший», а короткое, энергичное «М.».

С этого и следовало начать. Но соваться к Дронову сразу было бы глупо. Сначала — осмотреться, послушать, понять расстановку сил.

Слобода встретила его запахом дыма, конского навоза, и мокрой шерсти. Дома здесь пониже, чем в центре, — в основном деревянные, с высокими крыльцом и глухими заборами, за которыми изредка слышался собачий лай. Вдоль главной улицы тянулись коновязи. У полковых бань, из которых валил густой пар, толпились солдаты с вениками и деревянными шайками, хохотали, хлопали друг друга по спинам. Где-то в стороне бил барабан — размеренно, однообразно, отбивая шаг учебной роты. Виктор прислушался Ритм чёткий, прусский, с характерной оттяжкой на четвёртую долю. Петровская муштра. Орднунг.

Он отпустил возницу у кабака с грубо намалёванной вывеской: кривой двуглавый орёл держал в лапах штоф и глиняную кружку. Под вывеской нацарапано углём, явно не самой твёрдой рукой: «Государство угощает». И ниже, помельче: «В долг не даём». Заведение явно посещалось нижними чинами — может быть, и сержантами, но не офицерами: те пили в другом месте.

Он вошёл.

Внутри сильно накурено и слишком шумно. Сизый табачный дым плавал слоями, подсвеченный масляными лампами. Длинные дубовые столы, лавки, глиняные кружки, оловянные тарелки с квашеной капустой и крупно нарезанной солониной. За стойкой целовальник — красномордый мужик с руками-лопатами — разливал что то из штофа Посетители: солдаты в расстёгнутых мундирах, у некоторых на груди виднелись нашивки за ранения, у одного не хватало уха; несколько сержантов с тросточками — знаком отличия. Ещё пара писарей с чернильными пятнами на пальцах и угрюмый купец в углу, который явно не рассчитывал оказаться в такой компании и теперь боялся поднять глаза от тарелки.

Виктор, войдя, на мгновение замер у порога, давая глазам привыкнуть к полумраку, и быстрым взглядом оценил помещение. За дальним столом сидели четверо гвардейцев и о чём-то негромко, но горячо спорили. Справа, у окна, — одинокий сержант с кружкой пива и кислым выражением лица. Лицо пересекал старый шрам — от левого виска до угла рта. Именно таким Виктор представлял Щепотьева. Отдельно от всех расположился человек в штатском платье, по виду — купец или подрядчик, нервно крошивший хлеб на столе.

Виктор взял кружку кваса (пить хмельное пока не стоило: голова должна оставаться ясной), сел так, чтобы слышать дальний стол, и принялся неспешно цедить напиток. Квас оказался крепким, хлебным, с кислинкой — явно домашнего приготовления, а не разбавленная бочковая бурда.

До него долетали обрывки разговора:

— говорят, государь-то уж не встаёт Лекаря руками разводят.

— Враки! Государь — он крепкий. Сколь раз болел? И подымался! Помнишь, как в двадцать втором? Все уж хоронить собрались, а он через седмицу — на ногах, и давай бумаги подписывать.

— То в двадцать втором. А нынче, сказывают, почки отказали. А с почками, брат, не шутят. У меня дядька от того же помер — мочился кровью и сох.

— Типун тебе на язык. Государь нашему брату — отец. Без него что? Свара начнётся.

— А коли не подымется? Тогда что?

— Тогда — Пётр Алексеевич, кому ж ещё? Внук природный. Кровь царская.

— Скажешь тоже — природный Царевич Алексей от престола отречён был, да и помер в застенке, царство ему небесное

— Тиш-ше ты, дурень! Про такое — молчок. За такие слова, знаешь, куда?

Наступила напряжённая пауза. Виктор сделал вид, что целиком поглощён квасом, но внутренне весь обратился в слух. Разговор возобновился тише, почти шёпотом, так что приходилось напрягать слух до звона в ушах:

— У Долгоруких, слыхал, уж всё готово. Как только государя не станет — они полки подымут.

— А светлейший?

— А что светлейший? У него гвардия, да только солдат — он за тем пойдёт, кто хлеб даст. А хлеб нынче у кого?

— У Долгоруких, выходит?

— У Долгоруких казна своя, это верно. Они не скупятся. Давеча в третьей роте солдатам по рублю на брата раздали. Просто так. Без вычетов. Солдат это любит

— И много они так раздали?

— Говорят, сотен пять, а то и боле. Деньги немалые. И посулили ещё как Пётр Алексеевич на престол сядет — всем гвардейским жалованье удвоят, а особо отличившимся — земли в новгородских вотчинах.

— Удвоят? Это хорошо. Да только двойное-то жалованье не везде двойную службу стоит. У светлейшего, слыхал, тоже закрома не пустые.

— У светлейшего закрома полные, да только он их для себя держит. А Долгорукие — они для всех. Понимашь разницу?

Виктор мысленно отметил: аргументация — хлебная. Долгорукие действуют грамотно, подкупают гвардейцев не обещаниями политических свобод, а простым и понятным рублём. В реальной истории это было слабым местом Меншикова: при несметных богатствах он был скуповат, когда дело касалось чужих карманов. Солдаты это чувствовали.

Он отхлебнул ещё кваса и продолжил слушать.

— А что Козлов говорит? — спросил один из солдат — молодой, безусый, с нашивками капрала. — Поручик-то наш что думает?

— Козлов своё говорит: порядок, мол, нужен. Порядок — это закон. А закон — это Пётр Алексеевич. Потому что он по крови, а не по случаю.

— Эко он ловко повернул По крови Хотя, оно, конечно, верно! Только при государе Петре Алексеевиче кто править-то будет? Мальчишка же совсем.

— А регент. Регента назначат.

— Кого? Меншикова?

— Вот уж нет. Меншикова Долгорукие на пушечный выстрел к престолу не подпустят. Говорят, регентом будет Алексей Григорьевич Долгорукий. Или князь Дмитрий Голицын. А светлейшего — в отставку, а то и подалее.

— Подалее — это куда? В Берёзов? — хохотнул кто-то.

— Хоть в Берёзов, а хоть а далее. Лишь бы подальше.

Виктор внутренне похолодел. Берёзов. Именно туда и сошлют Меншикова в реальной истории, через два с лишним года после смерти Петра. Но здесь, в этих разговорах, ссылка обсуждалась уже сейчас, ещё до кончины императора. Значит, Долгорукие готовят почву. И готовят основательно.

Он допил квас и поставил кружку. Нужно было решать, как подступиться к нужным людям.

Одинокий сержант у окна — Виктор был почти уверен, что это Щепотьев — вдруг поднял голову и глянул прямо на него. Взгляд был тяжёлым, изучающим, без тени приветливости. Виктор успел отвести глаза, но понял — поздно. Его заметили.

Сержант поднялся — коренастый, широкоплечий, с могучей шеей, на которой бугрились жилы, — и неторопливо, вразвалочку подошёл. Двигался он, несмотря на грузность, с той мягкой, пружинящей походкой, которая выдаёт человека, привыкшего к рукопашному бою.

У стола остановился, нависая.

— Не признал тебя, — произнёс он хрипловато, явно простуженным голосом. — Ты чей будешь? Из писцов, что ль?

Виктор отставил кружку. Спокойно. Без резких движений. Руки держал на виду.

— Из писцов, — подтвердил он. — Из городовой канцелярии. Прислали описи проверять по полковому имуществу. У вас, сказывают, недостача по амуничным деньгам за прошлый год.

Он бил наугад, но попал, судя по реакции. Сержант нахмурился, оглянулся через плечо — не подслушивает ли кто? — и понизил голос произнёс:

— Недостача Ты, писец, потише бы Про описи — это к каптенармусу, не ко мне. Я такими делами не ведаю.

— А ты кто таков? — спросил Виктор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, с лёгким нахальством, какое положено мелкому приказному. Опыт общения с чиновниками в своём времени подсказывал: слишком почтительный писец вызывает подозрение, слишком наглый — раздражение. Истина где-то посередине.

— Сержант Щепотьев, первой роты, — ответил тот и скрестил руки на груди. — А ты, выходит, Шумилов?

Виктор внутренне напрягся. Один из тех, кто значился в списке Меншикова. И он уже знает его имя. Плохо.

— Про тебя спрашивали, — продолжал Щепотьев всё тем же глуховатым тоном.

— Кто спрашивал?

Щепотьев усмехнулся, и усмешка эта была недоброй. Шрам на щеке побелел — Виктор знал, что такое случается с застарелыми рубцами, когда человек напрягает лицевые мышцы.

— А вот пойдём-ка со мной, там всё и узнаешь

Он положил руку на плечо Виктора — тяжёлую, будто тиски, привычную к тяжести фузейного ствола, — и потянул к выходу. Виктор физически ощутил, какая сила скрыта в этом невысоком, кряжистом человеке. Сопротивляться бессмысленно. Кричать — тем более. Он бросил взгляд на целовальника, но тот уже отвёл глаза. Здесь привыкли не вмешиваться в чужие дела

На улице стемнело. Февральский вечер опускался на Петербург быстро, как театральный занавес: только что было сумеречно — и вот уже тьма, разбавленная лишь тусклыми масляными фонарями у полковых караулок. Мороз усилился, он забирался за ворот тулупа, заставляя ёжиться. Щепотьев, не отпуская плеча Виктора, повёл его вдоль по улице, мимо шлагбаума, мимо полосатых будок часовых, которые провожали их равнодушными взглядами, — к приземистому каменному зданию в глубине слободы. Полковая гауптвахта.

— Я ничего дурного не сделал, — заметил Виктор как можно миролюбивее, почти добродушно. — Служба у меня такая: ходить, описи сверять, бумаги составлять. Скучная служба, честно сказать.

— Знаю я ваши описи, — хмыкнул Щепотьев, не оборачиваясь. — Ты ещё до Рождества в слободе крутился, а после Нового года тебя видали у дома Ивана Долгорукова, что на Адмиралтейской стороне. А как государь слёг — ты пропал. Три недели о тебе ни слуху ни духу. И вот объявился. Совпадение, скажешь?

Виктор похолодел. Настоящий Шумилов, выходит, и до болезни успел наследить — крутился и в слободе, и возле Долгоруких. Его исчезновение связали с болезнью государя и теперь считают подозрительным вдвойне: и активность, и внезапное исчезновение, и столь же внезапное возвращение.

— Я после Рождества в горячке лежал, — ответил он, уже не скрывая, но и не выкладывая всего. — Три недели без памяти. Что было до того — почти не помню. Сами знаете: мозговая горячка память отшибает напрочь. Монахи в Александро-Невской обители подтвердят.

— Монахи-то подтвердят, — пробормотал Щепотьев. — Да только не все монахам верят то.

Он толкнул тяжёлую, обитую войлоком дверь и впихнул Виктора внутрь.

В караулке горела одна-единственная масляная лампа, водружённая на дубовый стол. Комната была казённой до мозга костей: голые каменные стены, деревянный помост для спанья, пара табуретов, на стене — регламент караульной службы в рамке. За столом сидели двое.

Первый — молодой офицер, лет двадцати пяти, с тонкими, щёгольски закрученными усиками и холодными серыми глазами, какие бывают у людей, рано привыкших командовать. Камзол обер-офицерского сукна с зелёными обшлагами сидел на нём ладно, без единой складки, что выдавало хорошего портного. Поручик Козлов, подсказала память Виктора: имя из списка Меншикова. Судя по лицу — умён, спокоен и опасен.

Второй — человек в чёрном плаще, с лицом, скрытым в тени глубокого капюшона, надвинутого почти до подбородка. Он сидел неподвижно, как изваяние, и при появлении Виктора не шелохнулся. Но в этой неподвижности было что-то гнетущее. От него веяло не угрозой — веяло властью. Не той, что даётся чином, а той, что проистекает из знания.

— Вот, — доложил Щепотьев, подтолкнув Виктора к столу, — тот самый. Шумилов. Из городовой канцелярии, говорит. А сам, мы знаем, у Долгоруких трётся. Или, по крайней мере, тёрся до того, как пропасть.

Поручик Козлов поднял голову от бумаг, которые рассматривал, и оглядел Виктора без видимой враждебности, но и без малейшего тепла. Так смотрят на уравнение, которое нужно решить.

— Господин Шумилов, — произнёс он тихо, но отчётливо, как человек, привыкший отдавать приказы вполголоса, — мы люди военные и лишних слов не любим. Объясните без увёрток, зачем вы посещали дом Ивана Долгорукова в начале января и с кем там говорили. А потом объясните, почему сразу после этого исчезли на три недели и где пропадали.

Виктор понимал: если сейчас солгать — ложь вскроется немедленно. У них есть свидетель, привратник. Возможно, есть и другие глаза. Выходило, что настоящий Шумилов действительно был у Долгоруких до своей болезни — и это объясняло интерес Меншикова к скромному подканцеляристу. Светлейший, видимо, не просто так выделил Шумилова из сотен чиновников: тот уже до болезни работал по Долгоруким. Вопрос — на кого.

Оставалось играть правдой, дозируя её осторожно.

— Господин поручик, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и даже с ноткой оскорблённого достоинства, — я действительно был в доме Долгоруких в начале января. По поручению Канцелярии городовых дел. Речь шла об описи конфискованных имений по новгородскому делу. У Долгоруких имеются бумаги, касающиеся тех вотчин, и мне велели сверить реестры. Я выполнил поручение и удалился. С кем говорил — того не помню, потому что вскоре после того слёг в горячке и три недели лежал без памяти. Александро-Невская обитель, келарь отец Никодим — справьтесь. Горячка мозговая, мог и вовсе рассудка лишиться. Память мне отшибло напрочь. Что было в те дни и с кем я там виделся — хоть убейте, не вспомню!

Козлов обменялся быстрым взглядом с человеком в капюшоне. Тот едва заметно покачал головой: не то отрицая сказанное, не то давая сигнал продолжать.

— А сегодня вы зачем здесь? — продолжал Козлов, снова поворачиваясь к Виктору. — В слободе, в солдатском кабаке? Почём нам знать, что вы не лазутчик, подосланный с каким-нибудь злым умыслом?

— Проверяю амуничные списки, — стоял на своём Виктор с упрямством, какое мог себе позволить только мелкий чиновник, привыкший к бумажной волоките. — Прислан из канцелярии. Могу предъявить бумаги.

Он вынул из-за пазухи сложенный лист — чистый бланк с печатью городовой канцелярии, который на всякий случай прихватил из кельи, когда разбирал вещи настоящего Шумилова. Бланк был подлинный, с водяными знаками, с печатью, оттиснутой на сургуче: двуглавый орёл и надпись по кругу — «Канцелярия городовых дел Санкт-Петербург». Виктор мысленно поблагодарил прежнего хозяина тела за аккуратность: Шумилов держал бумаги в порядке.

Козлов взял документ, поднёс к лампе, изучил печать и водяной знак. Видно было, что человек привык иметь дело с документами и умеет отличать подделку. Потом вернул лист владельцу, и на его тонких губах мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Допустим, — произнёс он. — Бумага подлинная. Но вы, господин Шумилов, должны понимать: время сейчас смутное Человек, который объявляется у Долгоруких, потом исчезает на три недели, а потом вдруг всплывает в Преображенской слободе, — такой человек вызывает вопросы, на которые приходится отвечать. Иногда — неудобные вопросы.

— Я понимаю, — ответил Виктор, глядя прямо в холодные серые глаза. — И именно поэтому хотел бы знать: кто обо мне расспрашивал? Если это люди, желающие зла государству, — я должен сообщить о них по начальству. Таков порядок.

Козлов слегка приподнял бровь — не то оценил дерзость, не то удивился наивности.

— По начальству? — переспросил он, откидываясь на спинку стула и постукивая пальцами по столу. — А кто, по-вашему, ваше начальство, господин Шумилов? Князь Меншиков?

— Моё начальство — Канцелярия городовых дел, — сказал Виктор с той особенной интонацией, с какой говорят заученную формулу. — Я служу не лицам, а государству. Так присягал.

Это был рискованный ход. Но именно такие слова — о государстве, о присяге, о безличном служении — могли понравиться гвардейцам, которые присягали Петру и считали себя не чьими-то ландскнехтами, а опорой державы. Виктор бил в эту точку сознательно. Он помнил из документов: преображенцы и семёновцы, особенно старые служаки, болезненно реагировали на любые попытки превратить их в инструмент придворных партий. Они хотели служить престолу, а не лицам.

Человек в капюшоне вдруг шевельнулся. Движение было медленным, но Виктор уловил его краем глаза: длинные, тонкие пальцы легли на стол. Пальцы человека, привыкшего к перу и бумаге, а не к шпаге.

— Красиво говорит, — произнёс он, и голос у него оказался глухим, но неожиданно чётким, словно каждое слово он предварительно взвешивал на аптекарских весах. — А ты, Шумилов, вот что скажи. Помнишь ли, как в Новгороде описи вёл? Про четыре вотчины, что на имя Шереметевых записаны были, а потом отошли в казну? Помнишь, кто подписывал приёмные листы?

Это была проверка. Не просто вопрос, а ловушка: человек в капюшоне проверял, действительно ли перед ним тот самый Шумилов, или же самозванец, занявший его место. Виктор не знал ответа. Архивные материалы по новгородским конфискациям он изучал, но фамилию конкретного писца, подписывавшего приёмные листы в 1723 или 1724 году, не помнил. Да и не мог помнить: в диссертации он фокусировался на финансовых потоках, а не на делопроизводственной рутине.

Поэтому он пошёл ва-банк — с единственным оружием, которое у него было.

— Не помню, — признался он, и это «не помню» прозвучало почти вызывающе. — Три недели в горячке лежал, мозговой. Память отшибло напрочь. Имена, даты, бумаги — всё как в тумане. Монахи уж соборовать хотели, еле выкарабкался. Если знаете — напомните! Буду благодарен

Повисла пауза. Такая глубокая, что слышно как потрескивает фитиль масляной лампы, а на улице перекликаются часовые. Виктор стоял, чувствуя, как на спине, под грубой тканью тулупа, выступает испарина — и как морозный сквозняк из-под двери тут же её остужает.

Потом человек в капюшоне коротко, сухо рассмеялся.

— Правду говорит, — сказал он, обращаясь к Козлову. — Я справлялся вчера через своих людей: Шумилов и правда лежал в Александро-Невской обители без памяти. Монахи соборовать собирались, келарь подтвердил. Лекарь, что его пользовал, сказывал — горячка мозговая, мог и вовсе рассудка лишиться. Так что память ему действительно отшибло. Это не подстава, Козлов. Отпусти.

Козлов помедлил, словно взвешивая услышанное, потом коротко кивнул Щепотьеву:

— Проводи господина Шумилова до извозчика. И проследи, чтобы без приключений. Не ровён час, наскочат на него в темноте — потом отвечай.

Щепотьев молча отступил на шаг, освобождая проход. Виктор поклонился — ровно настолько, насколько кланялся бы подканцелярист поручику: с почтением, но без подобострастия, — и вышел.

Уже на улице, когда отошли от гауптвахты на безопасное расстояние и за спиной стихли шаги часового, Щепотьев вдруг остановился и придержал Виктора за рукав. Ночь вокруг стояла глухая, беззвёздная; только снег скупо отсвечивал в свете дальних фонарей, да где-то за казармами лаяла собака.

— Ты, Шумилов, вот что — начал он и осёкся, словно подбирая слова, непривычные для служивого. — Я не знаю, чей ты человек на самом деле. И знать не хочу. Но если ты от светлейшего — передай ему кое-что...

Виктор промолчал, ожидая продолжения. В темноте лицо сержанта казалось вырезанным из серого камня — неподвижное, с глубокими тенями в глазницах.

— Не все в полку против него, — произнёс Щепотьев негромко, почти вполголоса, но так, что каждое слово падало раздельно и веско. — Есть и такие, кто за порядок. Только порядок нынче дорог! Очень дорог И не все могут его заплатить

— А ты, выходит, за порядок платишь? — спросил Виктор так же тихо.

Они стояли друг против друга: бывший подканцелярист в нагольном тулупе — и сержант гвардии, коренастый, шрамолицый, с глазами, в которых отражался далёкий свет фонарей.

— Я за Россию плачу, — ответил Щепотьев глухо. — А кому плачу — это уж моё дело. Ты вот что, Шумилов Ты бы поосторожнее. За тобой следят. И не только мы. Твоё исчезновение многим показалось подозрительным. И твоё возвращение — тоже.

Он резко повернулся и зашагал обратно к гауптвахте, увязая сапогами в снегу и не оглядываясь. Виктор остался стоять в темноте, глядя ему вслед, и в голове вертелась одна-единственная мысль.

Этот сержант из списка подозреваемых, возможно, вовсе не враг Возможно, он — колеблющийся. А колеблющихся в такой борьбе всегда больше, чем убеждённых. И тот, кто перетянет их на свою сторону, — тот и победит.

Эту истину Виктор помнил из истории. Он сам когда-то написал об этом статью в «Вопросах истории» — о роли колеблющихся элит в дворцовых переворотах XVIII века. Тогда это была теория. Теперь — практика.

Извозчика он нашёл быстро: тот самый мужик в рваном треухе, что привёз его в слободу, мирно дремал в санях, натянув на уши драный тулуп. Лошадь стояла, понурив морду, и, кажется, тоже дремала. Виктор растолкал возницу и назвал адрес — особняк Меншикова на Васильевском острове.

Докладывать пока рано, но несколько имён и предварительных выводов уже сформировались в голове. К тому же после встречи с Козловым и человеком в капюшоне требовалось предупредить светлейшего: интерес к Шумилову известен врагам. Или станет известен в самое ближайшее время. И ещё одно: кто-то справлялся о нём в монастыре. Значит, у Долгоруких есть глаза даже там. Это меняло дело.

Час спустя, когда особняк на Васильевском уже погрузился в полумрак, Виктор стоял перед Меншиковым и кратко, по-военному, докладывал о событиях в слободе.

Князь выслушал. Лицо его оставалось бесстрастным, но пальцы правой руки выбивали дробь по эфесу шпаги — единственный признак напряжения.

— Значит, Щепотьев сказал: есть и такие, кто за порядок, — повторил Меншиков задумчиво. — Это интересно. Очень интересно. Щепотьева я считал человеком Долгоруких — верным, купленным с потрохами. А он, выходит, сам по себе. Не куплен, а колеблется. Это даже ценнее, чем верный человек

— Он напуган, — заметил Виктор. — И, кажется, ищет, к кому примкнуть. Но ищет не того, кто больше даст, а того, кто окажется прав.

— Правых у нас нет, — усмехнулся Меншиков, и усмешка эта была горькой. — Есть только те, кто победит, и те, кто проиграет. Но если Щепотьев ищет правого — пусть ищет. Мы ему эту правду предъявим. Ты, Иван Григорьевич, продолжишь ходить в слободу. Но теперь — осторожнее. Слишком быстро ты примелькался. То, что ты исчез тогда и теперь возник снова, — это плохо. Люди Долгоруких насторожатся. Завтра пошлём туда другого человечка, пусть покрутится среди солдат, а ты займёшься иным.

— Чем именно? — спросил Виктор.

Меншиков обернулся. В серых глазах мелькнуло то самое выражение, которое Виктор про себя назвал волчьим: холодное, оценивающее, не пропускающее ни одной детали.

— Ты говорил давеча, что неплохо разбираешься в родословных. Это правда?

— Правда!

Теперь можно было не скромничать. Скрывать свои знания Виктор больше не собирался: они были его единственным капиталом в этом мире.

— Тогда займёшься Голицыными, — сказал Меншиков. — Князь Дмитрий Михайлович затеял что-то бумажное, тихое, но, судя по всему, крайне опасное. Ходит к нему немец-законник из Гёттингена, некий Беккер, толкуют о каких-то «кондициях». Я хочу знать, что за кондиции, кто за ними стоит и кому они выгодны.

— Кондиции? — переспросил Виктор, хотя мысленно уже сопоставлял факты. Реальные «кондиции» — проект ограничения самодержавия — появятся лишь через пять лет, при Анне Иоанновне. Но здесь Голицыны, похоже, начали разрабатывать эту идею раньше. История уже пошла по-другому — или он просто не знал о ранних стадиях замысла.

— Кондиции, — повторил Меншиков. — Слово латинское. Означает условия. Князь Дмитрий, видать, хочет поставить государю условия. Или государыне. Я этого допустить не могу.

Он помолчал, потом добавил:

— И вот ещё что. Через два дня государыня устраивает малый приём в Зимнем. Ты будешь присутствовать как мой секретарь. Увидишь всех, кого тебе надлежит знать в лицо. А заодно познакомишься с одной особой, которая может быть тебе весьма полезна.

— С кем именно?

— С моей свояченицей, Варварой Михайловной Арсеньевой. Она при государыне состоит. Умна, глазаста и знает то, чего порой не знаю я. Присмотришься к ней. Она тебе пригодится. И ты — ей.

Меншиков сделал паузу и добавил с нажимом:

— Только, Иван Григорьевич, без глупостей. Ты человек новый, неизвестный. При дворе тебя станут пробовать на зуб. Не поддавайся. Помни: у тебя есть только один покровитель. И он не прощает неверности.

Виктор молча поклонился. Что тут можно было сказать?

В приёмной его нагнал Волков — уже без обычной полуулыбки, а с озабоченным лицом.

— Велено передать, — произнёс он бесцветным, канцелярским тоном, — что для вас приготовлена комната в западном крыле. Вещи из монастыря уже доставлены. Ужин подадут через час. Завтра в восемь утра жду вас здесь же. Будете заниматься бумагами. Светлейший велел пока не высовываться.