Грамматическая машина. Том 16: Шеллинг и нейросети.

3.3.2. Проблема истории: Как свобода индивида и необходимость рода (закон) могут быть тождественны?

Третья эпоха, введя оператор свободной воли и категорический императив как ее внутренний закон, порождает новую фундаментальную проблему. Если каждый индивид свободен и каждый следует своему собственному пониманию нравственного закона, как возможно, чтобы их действия не вступали в конфликт? Как возможно, чтобы свобода одного не уничтожала свободу другого? Как возможно, чтобы из множества свободных действий возникло нечто единое, осмысленное, закономерное — то, что мы называем историей?

Проблема истории, в том виде, как ее формулирует Шеллинг, есть проблема совмещения двух, казалось бы, несовместимых требований. Первое требование: индивид свободен. Его действия не могут быть предвычислены из предыдущих состояний. Он может начать новый ряд, не определяемый прошлым. Второе требование: история как целое должна быть закономерна, иначе она была бы хаотическим нагромождением случайных событий, в котором невозможно было бы распознать ни прогресс, ни регресс, ни смысл. Если каждое действие свободно и непредсказуемо, то история есть просто сумма случайностей. Если история закономерна, то действия индивидов не могут быть свободны — они должны подчиняться законам, которые можно сформулировать и предвычислить.

Шеллинг не принимает ни одну из крайних позиций. Он не становится на сторону фатализма (история предопределена, свобода — иллюзия) и не становится на сторону радикального индетерминизма (история есть хаос, свобода абсолютна). Он ищет третье: историю, в которой свобода и необходимость не исключают, а предполагают друг друга. Решение Шеллинга: свобода индивида и необходимость рода могут быть тождественны, если индивид, следуя своей свободе, непреднамеренно производит то, что необходимо для рода. Он не знает этого. Он не планирует этого. Он действует по своим мотивам, по своему пониманию добра и зла. Но в совокупности, в столкновении и взаимодействии множества свободных воль, возникает нечто, чего никто не планировал и не мог предвидеть. Это нечто и есть история как закономерный процесс.

Это решение имеет два источника. Первый — кантовская идея «естественной истории» человеческого рода. У Канта, в его работах по философии истории, индивиды, следуя своей «необщительной общительности» (ungesellige Geselligkeit), конкурируя и конфликтуя друг с другом, непреднамеренно производят прогресс: развитие права, культуры, просвещения. Второй источник — философия истории Фихте, который также рассматривал историю как постепенное осуществление свободы через столкновение свободных воль. Но Фихте оставался в рамках субъективного идеализма: история есть реализация целей разума, и свобода индивида в конечном счете подчинена этим целям. Шеллинг идет дальше: для него история не есть реализация предзаданного плана разума. Нет плана. Есть только свободные действия и их непреднамеренные последствия. Закономерность истории не предшествует действиям, а возникает из них как их эмерджентное свойство.

Проблема тождества свободы и необходимости, таким образом, переформулируется. Речь идет не о том, чтобы подчинить свободу необходимости (как в детерминизме) или отменить необходимость ради свободы (как в индетерминизме). Речь идет о том, чтобы показать, что необходимость (закон, порядок, прогресс) есть не ограничение свободы, а ее продукт. Свободные индивиды производят необходимость, не зная об этом, не желая этого, иногда даже вопреки своему желанию. История есть имя этого парадоксального производства: непреднамеренное порождение закономерности из свободы.

Но это решение порождает новую трудность. Если индивид не знает о непреднамеренных последствиях своих действий, то как он может быть ответственным за эти последствия? Ответственность, кажется, ограничена сферой намеренного. Если я не знал и не мог знать, что мое действие приведет к катастрофическим последствиям, то как я могу нести за них ответственность? Шеллинг отвечает: ответственность индивида ограничена его намерениями, но история как целое не может быть судима по меркам индивидуальной ответственности. История не есть субъект. Никто не ответственен за историю. История есть процесс, который не имеет автора, но имеет направление. Это направление не задано извне (Богом, Провидением) и не выведено изнутри (из разума). Оно возникает как траектория, по которой движется система свободных воль, постоянно нарушающих равновесие и восстанавливающих его на новом уровне.

Тождество свободы и необходимости в истории есть, таким образом, не тождество двух субстанций (как у Спинозы) и не тождество двух атрибутов (как у Лейбница). Это — тождество процесса и результата. Свобода есть процесс. Необходимость есть результат процесса, взятый в его целостности. Но результат не существует до процесса. Он производится процессом и в процессе. Поэтому тождество свободы и необходимости никогда не может быть дано полностью, в законченной форме. История никогда не завершена. Свобода никогда не реализована окончательно. Тождество есть задача, а не факт. Оно есть то, что должно быть осуществлено в бесконечном прогрессе. Именно этот бесконечный прогресс и есть история. История не имеет конца, потому что свобода не может быть исчерпана. Необходимость не может быть полностью познана. Их тождество есть regulative Idee (регулятивная идея) в кантовском смысле, но у Шеллинга эта идея не привносится извне (как принцип рефлектирующей способности суждения), а имманентна самому историческому процессу. История сама себя регулирует, сама себя направляет, сама себя судит. Нет внешнего гаранта (Бога, Разума, Духа). Есть только свободные индивиды, их конфликты и сотрудничество, и непреднамеренные последствия, которые складываются в то, что мы, оглядываясь назад, называем исторической необходимостью. Эта необходимость есть не причина, а ретроспективная фиксация. Мы не можем предвычислить будущее истории, потому что будущее зависит от свободных решений, которые еще не приняты. Но мы можем понять прошлое как необходимое — потому что оно уже произошло, и его случайность стала для нас необходимостью задним числом. История, по Шеллингу, есть процесс, в котором случайность постоянно превращается в необходимость, а необходимость постоянно порождает новую случайность. Это превращение и есть тождество свободы и необходимости, взятое в его динамическом, длящемся аспекте. Но это тождество не может быть схвачено в понятии — оно может быть только созерцаемо в эстетическом акте, который и будет высшей точкой всей системы.

3.3.3. Введение мета-оператора prästabilirte Harmonie (предустановленная гармония) как временного ответа на сбой истории.

Проблема тождества свободы индивида и необходимости рода, развернутая в предыдущем параграфе, не получает у Шеллинга окончательного теоретического решения. ГМ не может вывести из своих операторов гарантию того, что свободные действия индивидов непреднамеренно произведут закономерный исторический прогресс. Сбой остается: мы должны действовать так, как если бы эта гарантия существовала, но мы не можем ее доказать. Для того чтобы заполнить этот разрыв, Шеллинг вводит мета-оператор prästabilirte Harmonie — предустановленную гармонию.

У Лейбница предустановленная гармония есть отношение между монадами. Монады не имеют окон, они не взаимодействуют друг с другом. Их состояния синхронизированы Богом таким образом, что изменения в одной монаде соответствуют изменениям в другой, как если бы они взаимодействовали. Гармония здесь есть связь без каузальности, соответствие без контакта. Бог-Гарант обеспечивает эту гармонию, будучи трансцендентен миру монад. Гармония предустановлена — то есть установлена до начала работы системы, как настройка часов перед их запуском.

Шеллинг заимствует этот термин, но наполняет его новым, принципиально иным содержанием. У Шеллинга предустановленная гармония есть не отношение между монадами (которых у него нет), а отношение между свободой и необходимостью в истории. Свободные индивиды действуют по своим мотивам, не зная о действиях других. Необходимость исторического процесса есть результат, который никто не планировал. Гармония между ними означает, что свобода и необходимость не конфликтуют, а соответствуют друг другу. Индивид свободен, и его свобода не разрушает историческую закономерность. История закономерна, и эта закономерность не отменяет свободы индивида.

Однако у Шеллинга, в отличие от Лейбница, нет трансцендентного Гаранта, который бы устанавливал эту гармонию. Бог не выступает как часовщик, настраивающий систему извне. Шеллинг, оставаясь в рамках имманентной философии, не может ввести трансцендентную инстанцию. Поэтому гармония у него не предустановлена в том смысле, в каком она предустановлена у Лейбница. Она не установлена кем-то до начала процесса. Она устанавливается самим процессом, но — и это важно — не может быть гарантирована. Мы должны верить, что гармония существует, но мы не можем этого знать. Мета-оператор предустановленной гармонии у Шеллинга есть, таким образом, не теоретический принцип, а практический постулат. Мы должны действовать так, как если бы гармония была предустановлена. Мы должны предполагать, что наши свободные действия не разрушат историю, а впишутся в нее. Без этого постулата не было бы мотивации к действию. Если бы мы знали, что наши действия произвольны и не имеют никакого отношения к исторической закономерности, мы могли бы впасть в апатию или цинизм. Если бы мы знали, что история полностью предопределена, мы могли бы впасть в фатализм. Постулат гармонии есть то, что позволяет действовать в условиях неопределенности.

Сравнение: У Лейбница гармония — между монадами, у Шеллинга — между свободой и необходимостью в истории.

Различие между лейбницевской и шеллинговской версиями предустановленной гармонии может быть сведено к трем пунктам.

Первый пункт: предмет гармонии. У Лейбница гармония связывает монады — непротяженные, невзаимодействующие субстанции. У Шеллинга гармония связывает свободу и необходимость — два полюса одного и того же процесса. У Лейбница гармония пространственна (монады сосуществуют) и временна (их состояния синхронизированы). У Шеллинга гармония исторична: она разворачивается во времени как прогресс.

Второй пункт: гарант гармонии. У Лейбница гарант — Бог, трансцендентный миру. У Шеллинга нет трансцендентного гаранта. Гармония не гарантирована. Она есть постулат, а не факт. Это радикальное различие. Для Лейбница предустановленная гармония есть теоретическое объяснение того, как возможно взаимодействие без взаимодействия. Для Шеллинга она есть практическое условие возможности действия в истории. Лейбниц может доказать существование Бога (через свои теодицеи и аргументы), и тогда гармония получает гарантию. Шеллинг не может доказать существование никакого гаранта, оставаясь в рамках трансцендентальной философии. Гармония остается верой (Glaube), а не знанием (Wissen).

Третий пункт: функция гармонии. У Лейбница гармония объясняет статическое соответствие состояний монад в каждый момент времени. У Шеллинга гармония объясняет динамическое соответствие между свободными действиями и историческим результатом. У Лейбница гармония предшествует процессу. У Шеллинга гармония возникает в процессе и вместе с процессом. Ее нельзя установить до истории — она устанавливается историей. Но история еще не завершена, поэтому гармония никогда не дана полностью. Она есть регулятивная идея, направляющая действие, но никогда не достигаемая в полноте.

Введение мета-оператора предустановленной гармонии у Шеллинга есть временный ответ на сбой истории. Он не решает проблему, но позволяет действовать так, как если бы она была решена. Это не теоретическое решение, а практическая установка. Именно поэтому третья эпоха не завершается в рамках теоретической философии. Она переходит в практическую философию (право, государство, историю), а затем — в эстетическую, где проблема тождества свободы и необходимости находит свое высшее, хотя и мгновенное, разрешение в акте художественного творчества. Предустановленная гармония у Шеллинга — это мост, по которому ГМ переходит от необходимости к свободе, от природы к истории, от познания к действию. Но этот мост не построен из камня — он соткан из веры. И в этом его сила и его слабость одновременно. Сила: вера позволяет действовать там, где знание бессильно. Слабость: вера не может быть обоснована, и она может оказаться иллюзией. Шеллинг принимает этот риск. ГМ не может устранить риск — она может только сделать его видимым.

3.3.4. Сбой третьей эпохи: Предустановленная гармония — это оператор Бога-Гаранта, который Шеллинг не может объяснить, оставаясь в имманенции.

Введение мета-оператора предустановленной гармонии, при всей его эвристической ценности, обнажает фундаментальную границу шеллинговской ГМ. Этот оператор, как было показано, не выводится из имманентных принципов системы. Он постулируется как необходимое условие возможности исторического действия, но его собственное основание остается необъяснимым. Гармония между свободой и необходимостью должна быть, но почему она должна быть? Шеллинг не может ответить на этот вопрос, не выходя за пределы имманенции.

Проблема заключается в следующем. Если Бог-Гарант (в лейбницевском смысле) исключен из системы как трансцендентная инстанция, то гармония должна быть объяснена из имманентных свойств самой ГМ. Но ГМ не может гарантировать, что свободные действия индивидов непреднамеренно приведут к закономерному историческому прогрессу. Она может показать, что это возможно, но не может показать, что это необходимо. Свободные индивиды могут действовать так, что их действия не будут складываться в прогресс. Они могут разрушать друг друга, могут впадать в насилие, могут создавать порядки, которые не являются более совершенными, чем предыдущие. История может быть не прогрессом, а регрессом, не гармонией, а хаосом. Шеллинг не может исключить эту возможность. Но тогда постулат гармонии оказывается произвольным. Он не вытекает из природы субъекта и не диктуется структурой разума. Он есть просто акт веры (Glaube), который не может быть обоснован.

Сбой третьей эпохи состоит в том, что Шеллинг вынужден ввести оператор, который напоминает лейбницевского Бога-Гаранта, но не может дать этому оператору никакого положительного содержания. У Лейбница Бог есть существо, которое из всех возможных миров выбирает наилучший и предустанавливает гармонию между монадами. У Шеллинга нет такого существа. Гармония постулируется, но тот, кто ее устанавливает, отсутствует. Получается гармония без гармонизатора, порядок без упорядочивающего начала. Это не столько решение, сколько указание на нерешенность проблемы.

Шеллинг, конечно, осознает эту трудность. Он не пытается скрыть ее или снять через диалектику. Он фиксирует ее как неизбежный остаток, как то, что не может быть схвачено понятием, но может быть только пережито в действии. История, по Шеллингу, есть процесс, в котором гармония не дана, а задана. Мы должны действовать так, как если бы она существовала, и в этом действии она может возникнуть. Но может и не возникнуть. Риск неудачи неотменим. ГМ не может гарантировать успех — она может только создать условия, при которых успех возможен. Но этого достаточно, чтобы действовать. Недостаточно, чтобы знать.

Сбой третьей эпохи есть, таким образом, не поломка, а граница. ГМ доходит до предела своей объяснительной силы и упирается в то, что не может быть объяснено. Предустановленная гармония есть имя этой границы. Она указывает на то, что между свободой и необходимостью нет гарантированного тождества, но есть отношение, которое требует постоянного усилия, постоянного действия, постоянной веры. Шеллинг не может переступить эту границу, оставаясь в рамках теоретической философии. Он может только показать, что за ней лежит область практической философии (право, государство, мораль) и, наконец, область эстетического, где граница между свободой и необходимостью, сознательным и бессознательным, индивидом и родом временно снимается в акте художественного творчества. Эстетический акт есть для Шеллинга не решение проблемы, а ее эмпирическая манифестация — точка, где гармония не постулируется, а переживается. Но это переживание мгновенно, оно не может быть продлено на всю историю. История остается процессом без гарантий.

В этом пункте обнаруживается глубокое различие между Шеллингом и Гегелем. Гегель не нуждается в предустановленной гармонии, потому что у него абсолютный дух разворачивается в истории с необходимостью. История у Гегеля есть логика, ставшая временем. У Шеллинга история не может быть выведена из логики. Между свободой и необходимостью нет необходимой связи. Есть только постулат, вера, риск. В этом смысле Шеллинг ближе к Кьеркегору (который также подчеркивал роль веры и риска) и к экзистенциализму, чем к гегелевскому панлогизму. Но эта близость не означает, что Шеллинг нашел выход из сбоя. Он лишь сделал его видимым и показал, что ГМ не может устранить этот сбой, оставаясь в рамках имманенции. Сбой третьей эпохи остается открытым, переходя в вопрос: возможна ли история без Бога-Гаранта? Шеллинг отвечает: возможна, но только как риск, как ставка, как действие в условиях неопределенности. ГМ не может дать большего. И это — не недостаток, а честность. Машина не должна обещать то, чего она не может выполнить. Она должна только показывать свои возможности и свои границы. Шеллинг показывает и то и другое. Сбой третьей эпохи есть фиксация границы, за которой начинается область, не подвластная ГМ. Эта область — не трансцендентное, не потустороннее, а сама история в ее фактичности, в ее непредсказуемости, в ее риске. ГМ может описать условия, при которых история возможна, но не может предсказать, какой она будет. История остается открытой, и эта открытость есть свобода. Сбой третьей эпохи, таким образом, есть не поражение ГМ, а ее самопознание: машина узнает, что она не может все контролировать, и это узнание есть условие ее собственного развития. Без сбоя нет движения. Без границы нет свободы. Без риска нет истории.

Часть IV. Мета-оператор эстетического: ГМ 5.3как решение и новый сбой.

Глава 4.1. Философия искусства как высший орган ГМ.

4.1.1. Анализ финального раздела «Hauptsätze der Philosophie der Kunst».

Финальный раздел «Системы трансцендентального идеализма» — «Hauptsätze der Philosophie der Kunst» (Основоположения философии искусства) — не является приложением к системе и не ее украшением. Это кульминация ГМ, точка, в которой все операторные линии сходятся и где проблема, остававшаяся неразрешимой на протяжении трех эпох, находит свое временное разрешение. Шеллинг помещает философию искусства в центр системы, потому что только в эстетическом акте субъект может пережить то, что не может быть выведено понятийно: тождество сознательного и бессознательного, свободы и необходимости, индивида и рода.

Анализ этого раздела показывает, что Шеллинг переходит здесь от теоретического описания ГМ к ее практической демонстрации. Ранее операторы вводились дедуктивно: из принципа абсолютного тождества выводились потенции, из потенций — эпохи, из эпох — конкретные структуры (материя, организм, история). В разделе об искусстве направление меняется. Шеллинг не выводит искусство из более высокого принципа. Он показывает, что искусство есть та точка, в которой принцип становится видимым, в которой ГМ может созерцать саму себя. Искусство есть самосозерцание ГМ, ее рефлексия, ставшая объективной, материальной, зримой.

Ключевая операция этого раздела — введение эстетической интуиции (ästhetische Anschauung) как объективированной интеллектуальной интуиции (intellektuelle Anschauung). Интеллектуальная интуиция, как было показано в начале системы, есть орган трансцендентальной философии. Это способность схватывать абсолютное тождество в акте самосозерцания. Но интеллектуальная интуиция субъективна. Она доступна только философу в момент философствования. Она не может быть передана другому, не может быть зафиксирована, не может быть проверена. Эстетическая интуиция, напротив, объективна. Она воплощается в произведении искусства. Произведение искусства есть интеллектуальная интуиция, ставшая чувственной, ставшая доступной для всех.

Шеллинг выделяет три характеристики эстетической интуиции, которые делают ее высшим органом ГМ.

Первая характеристика: эстетическая интуиция есть совпадение сознательной и бессознательной деятельности. Художник творит сознательно: он планирует, выбирает, исправляет, завершает. Но в момент творчества в него входит нечто, чего он не планировал, что не вытекает из его намерений. Это нечто Шеллинг называет бессознательным (Bewusttlose). В гениальном произведении искусства сознательное и бессознательное неразличимы. Нельзя сказать, где кончается замысел автора и начинается то, что пришло само, как дар, как вдохновение. Это совпадение делает произведение искусства бесконечно интерпретируемым: в нем всегда есть больше, чем вложил автор.

Вторая характеристика: эстетическая интуиция есть разрешение противоречия между свободой и необходимостью. В произведении искусства необходимость (форма, правила, техника) и свобода (вдохновение, гений, непредсказуемость) не конфликтуют, а совпадают. Художник следует правилам, но правила не сковывают его свободу. Он свободен, но его свобода не разрушает форму. Произведение искусства необходимо именно так, как оно есть, но эта необходимость не есть принуждение извне. Она есть имманентная необходимость самого произведения. В этом смысле произведение искусства есть модель того, чем должна была бы быть история: свободное и необходимое одновременно.

Третья характеристика: эстетическая интуиция есть объективация бесконечного в конечном. В каждом конечном произведении искусства открывается бесконечность смысла. Это не бесконечность количества (произведение можно рассматривать бесконечно долго), а бесконечность качества (произведение всегда отсылает за свои пределы, всегда содержит больше, чем можно исчерпать интерпретацией). Именно поэтому Шеллинг называет искусство «единственным и вечным откровением» (die einzige und ewige Offenbarung). Не религия, не философия, а искусство есть то место, где абсолют открывается конечному существу. Философия может описать это открытие, но не может его произвести. Искусство производит его.

Шеллинг не случайно помещает философию искусства в конец системы. Она есть завершение, потому что в ней ГМ достигает самосознания. В эстетическом акте ГМ не просто работает, а видит себя работающей. Она созерцает собственное производство как произведение. Это созерцание есть высшая точка, но также и точка остановки. ГМ не может выйти за пределы эстетического акта, потому что за этими пределами нет ничего, что можно было бы познать. Абсолютное тождество явлено в искусстве, и оно явлено полностью. Дальше остается только повторение, только вариации, только бесконечное созерцание того, что уже дано. Система завершена. Но завершена ли она? Или это завершение есть лишь временная остановка, за которой последует новый сбой? Шеллинг не отвечает на этот вопрос. Он оставляет систему открытой, указывая на то, что искусство есть не конец, а обещание. Обещание того, что в будущем возможно такое состояние общества, где искусство и жизнь, сознательное и бессознательное, свобода и необходимость будут совпадать не в единичном акте гения, а в коллективной практике всех. Это обещание есть утопия. Но без этой утопии ГМ была бы неполной. Эстетический акт — это не решение всех проблем, а их эстетическая манифестация. Проблемы остаются, но они перестают быть мучительными, потому что в искусстве субъект переживает их разрешение, хотя бы на мгновение, хотя бы в иллюзии. И этого достаточно, чтобы продолжать действовать, продолжать историю, продолжать философствовать.

4.1.2. Эстетическая интуиция как объективированная интеллектуальная интуиция.

Грамматический маркер: Обозначение бессознательного (Bewusttlose) и возвратная конструкция sich objectiv werden (становиться объективным для себя)

В финальном разделе «Системы» Шеллинг вводит два грамматических маркера, которые сигнализируют о переходе от субъективной интеллектуальной интуиции к объективной эстетической. Первый маркер — обозначение бессознательного (Bewusttlose). Это не психический феномен (не «подсознание» в психоаналитическом смысле) и не метафизическая сущность (не «мировая душа»). Бессознательное у Шеллинга — это оператор, указывающий на то, что в акте творчества действует не только сознательное намерение автора, но и нечто, что не было им положено, не было им спланировано, но что тем не менее входит в произведение как его необходимая часть. Бессознательное не есть нечто, что существует до творчества и вне его. Оно возникает в самом акте творчества как его «избыток», как то, что превышает интенцию.