Грамматическая машина. Том 16: Шеллинг и нейросети.

Сбой первой эпохи заключается в том, что субъект теряет себя в объекте. Он производит мир, но этот мир предстает перед ним как чужой, как данный, как не-Я. Субъект оказывается внутри собственной продукции, не узнавая в ней себя. Это не логическая ошибка и не эмпирическая случайность. Это необходимый момент работы ГМ. Если бы субъект сразу знал, что он производит мир, не было бы ни природы (как независимой реальности), ни познания (как процесса открытия), ни истории (как борьбы с сопротивлением мира). Необходимо, чтобы субъект забыл себя в объекте, чтобы объект стал для него самостоятельным. Только тогда возможны наука, техника, искусство, мораль — вся та деятельность, в которой субъект постепенно узнает себя в мире и мир в себе.

Но сбой первой эпохи не может быть окончательным. Если бы субъект навсегда остался в состоянии утраты себя в объекте, не было бы никакого развития, никакой истории. Сознание осталось бы на уровне животного восприятия, где есть только созерцание и реакция на стимулы. Поэтому ГМ должна перейти ко второй эпохе. Необходимость этого перехода заложена в самом сбое. Обнаружив себя как ограниченное, субъект не может остаться в этом состоянии. Ограничение требует преодоления. То, что дано как внешний предел, должно быть либо принято как непреодолимое (что ведет к фатализму, к материализму, к позитивизму), либо понято как продукт собственной деятельности. Шеллинг выбирает второе. Но чтобы понять ограничение как продукт своей деятельности, субъект должен перейти от созерцания природы (первая эпоха) к созерцанию самого созерцания (вторая эпоха). Он должен сделать объектом не природу, а свою собственную деятельность по производству природы. Это и есть рефлексия (Reflexion).

Переход к рефлексии не есть решение проблемы, а ее перенос на новый уровень. На второй эпохе субъект уже знает, что он производит свой объект. Но он еще не знает, что этот объект тождествен ему. Появляется новое различие: между внутренним (субъективным) и внешним (объективным), между временем (форма внутреннего чувства) и пространством (форма внешнего чувства). Субъект теперь знает, что мир есть его продукт, но не знает, как продукт может быть тождествен производителю. Эта апория будет разворачиваться на протяжении всей второй эпохи, чтобы найти свое разрешение только на третьей эпохе — в свободном волении и, наконец, в эстетическом акте. Сбой первой эпохи, таким образом, есть не поломка, а двигатель: без утраты субъекта в объекте не было бы ни необходимости познания, ни возможности истории, ни желания свободы. ГМ нуждается в этом сбое, чтобы запустить механизм своего собственного развития.

Глава 3.2. Вторая эпоха: От продуктивного созерцания к рефлексии и организму.

3.2.1. Возникновение внутреннего (Zeit) и внешнего (Raum) чувства как результат сбоя.

Сбой первой эпохи — утрата субъекта в объекте, превращение продукта деятельности в независимую вещь в себе — не остается просто негативным событием. Он порождает новую структуру, новое различение, которое становится фундаментом всей второй эпохи. Это различение между внутренним и внешним чувством, между временем и пространством.

Когда субъект находит себя как ограниченный (Das Ich findet sich als begränzt), он сталкивается с двумя различными типами ограничения. Первый тип: ограничение, которое он переживает как принадлежащее ему самому. Это то, что не может быть отчуждено, что остается при субъекте даже когда он мыслит себя отдельно от мира. Это — внутреннее чувство (innere Sinn), форма которого есть время (Zeit). Время есть способ, которым субъект переживает свою собственную деятельность как последовательность. Даже если внешний мир исчезнет, субъект все равно будет переживать смену своих состояний во времени. Время неотчуждаемо. Второй тип: ограничение, которое субъект переживает как исходящее извне, как сопротивление, которое он не может объяснить из себя. Это — внешнее чувство (äussere Sinn), форма которого есть пространство (Raum). Пространство есть способ, которым субъект представляет себе независимый от него мир вещей, расположенных вне друг друга.

Возникновение времени и пространства как различных форм чувственности есть не произвольное событие и не эмпирический факт. Это — необходимый результат сбоя первой эпохи. Если бы субъект не утратил себя в объекте, не было бы нужды различать внутреннее и внешнее. Субъект пребывал бы в неразличенном тождестве с миром. Но утрата произошла. Субъект оказался внутри собственной продукции, не узнавая ее. Чтобы ориентироваться в этой продукции, он вынужден различать: что во мне, а что вне меня? Время отвечает на вопрос «что во мне?» — это последовательность моих собственных состояний. Пространство отвечает на вопрос «что вне меня?» — это сосуществование вещей, независимых от меня.

Важнейшее отличие от Канта: у Канта время и пространство суть априорные формы чувственности, которые делают возможным опыт. Они даны до опыта и не выводятся из опыта. У Шеллинга время и пространство возникают в результате сбоя, они имеют историю, они есть продукты развития ГМ. Они не были вечными формами, предшествующими сознанию. Они появились в определенный момент — когда субъект утратил себя в объекте и был вынужден различать внутреннее и внешнее. В этом смысле Шеллинг историзирует Канта: априорные формы чувственности имеют генезис, но этот генезис не эмпирический (не во времени) и не логический (не в понятиях), а трансцендентально-исторический (в эволюции самосознания).

Различение времени и пространства как форм внутреннего и внешнего чувства порождает новую апорию. Время и пространство различны, но они должны быть как-то связаны, потому что опыт дает нам вещи, которые находятся одновременно и в пространстве, и во времени. Как возможно их единство, если они произошли из различения? Шеллинг отвечает: единство времени и пространства есть не их исходное тождество (как у Канта, где обе формы даны в трансцендентальном субъекте изначально), а продукт их взаимного ограничения. Пространство есть внешнее чувство, но оно становится формой внешнего только через отношение к внутреннему. Время есть внутреннее чувство, но оно становится формой внутреннего только через отношение к внешнему. Они конституируют друг друга в акте различения. Нет времени до пространства и пространства до времени. Они возникают одновременно как два полюса одного и того же разрыва. Именно поэтому в эмпирическом восприятии они всегда даны вместе: мы не можем представить вещь в пространстве, не представляя ее во времени (вещь длится), и не можем представить вещь во времени, не представляя ее в пространстве (время требует смены положений). Это не случайная корреляция, а структурная необходимость: время и пространство суть две стороны одного и того же сбоя, одной и той же утраты субъектом себя в объекте.

Возникновение времени и пространства как различных форм чувственности открывает возможность для новой операции — рефлексии (Reflexion). Теперь субъект может направить свое внимание либо внутрь (на свои собственные состояния во времени), либо вовне (на независимые от него вещи в пространстве). Но на этом этапе рефлексия еще не знает, что внешнее есть продукт внутреннего. Она фиксирует различие как данность, не задаваясь вопросом о его происхождении. Задача второй эпохи — постепенно, через ряд операторов (организм, свобода, история), привести субъекта к пониманию того, что различие между временем и пространством, между внутренним и внешним, есть не онтологическая данность, а необходимый момент самоконституирования субъекта. И только на третьей эпохе, в акте свободного воления, субъект сможет не только различать, но и преодолевать это различие, реализуя тождество в действии.

3.2.2. Грамматический анализ Deduction des Organischen.

Грамматический маркер: Конструкции с als (как) и gleichsam (как бы).

В разделе дедукции органического Шеллинг использует два грамматических маркера, которые сигнализируют о переходе от описания механики к описанию организма. Первый маркер — союз als («как»). Конструкция «А есть как В» указывает на то, что А не есть В в собственном смысле, но может быть рассмотрено так, как если бы оно было В. Это не утверждение тождества (как в identisch ist mit) и не утверждение различия (как в эмпирическом описании). Это — оператор аналогии, переноса значения с одного регистра на другой. Второй маркер — наречие gleichsam («как бы», «словно»). Оно усиливает модальность als, подчеркивая, что речь идет не о прямом описании, а о моделировании, о фиксации структурного сходства при онтологическом различии. Организм не есть машина, но его можно описывать так, как если бы он был машиной. Организм не есть произведение искусства, но он выглядит так, как если бы был создан по замыслу.

Использование этих маркеров указывает на то, что организм не может быть описан ни в терминах чистой механики (где все отношения внешни и детерминированы), ни в терминах чистой телеологии (где все отношения внутренни и целеполагаемы). Организм требует двойного языка: языка причин и языка целей. И операторы als и gleichsam позволяют удерживать оба языка одновременно, не сводя один к другому и не впадая в противоречие.

Организм как грамматический маркер «цели без намерения» (Zweck ohne Bewusstseyn) — предвосхищение Канта и связь с Лейбницем

Шеллинговское определение организма — Zweck ohne Bewusstseyn, «цель без сознания» (или «цель без намерения»). Организм ведет себя так, как если бы он преследовал цель (самосохранение, рост, размножение), но у него нет сознательного представления об этой цели. Корень питает лист, лист питает корень, цветок производит семя, семя производит новый организм — во всей этой сложной системе нет ни одного элемента, который обладал бы представлением о целом. Тем не менее, целое функционирует как если бы оно было спроектировано разумным конструктором.

Это определение предвосхищает кантовскую «естественную цель» (Naturzweck) из «Критики способности суждения». Кант также определяет организм как продукт природы, в котором часть существует ради целого, а целое — ради частей, и где причинность частей не может быть объяснена чисто механически. Кант вводит рефлектирующую способность суждения, которая судит об организме так, как если бы он был создан по цели. Шеллинг идет дальше Канта: для него организм не только судится как цель, но и конституируется как цель без сознания на уровне самой ГМ, до всякого рефлектирующего суждения. Организм есть не регулятивный принцип (как у Канта), а конститутивный продукт работы ГМ на определенном этапе ее развития.

Связь с Лейбницем здесь также очевидна. Лейбниц также описывал организм как машину, которая является машиной в своих частях, но не является машиной в своем целом (поскольку части машины не производят целое, а целое производится механиком). У Лейбница организм отличается от искусственной машины тем, что его части сами являются организмами, и так до бесконечности. У Шеллинга организм отличается от механизма тем, что в нем противоположные стремления (экспансия и контракция, производство и ограничение) находятся в равновесии, которое не может быть объяснено из внешнего толчка. Это равновесие есть имманентное свойство организма, а не результат внешнего конструирования.

Различие между Шеллингом и Лейбницем: у Лейбница организм состоит из монад, которые не имеют окон и не взаимодействуют, их гармония предустановлена Богом. У Шеллинга организм не нуждается в трансцендентном Гаранте. Равновесие противоположных сил удерживается самим организмом. Организм есть самодостаточная система, которая производит и ограничивает себя одновременно. В этом смысле организм для Шеллинга — это модель всей ГМ в миниатюре: организм есть единство сознательного и бессознательного, необходимости и свободы, цели и механизма. Он работает так, как должна была бы работать вся система, если бы она достигла своего высшего единства. Поэтому дедукция органического занимает центральное место во второй эпохе: она показывает, как возможна система, которая сама себя поддерживает, сама себя воспроизводит, сама себя ограничивает, не нуждаясь во внешнем толчке и внешней цели. Организм есть ответ ГМ на сбой первой эпохи: в организме субъект уже не просто теряет себя в объекте, а узнает в объекте структуру, аналогичную своей собственной. Организм — это первое зеркало, в котором субъект видит себя, хотя еще не знает, что это он.

3.2.3. Сбой второй эпохи: Замыкание в механизме необходимости. Необходимость третьей эпохи — свободы.

Вторая эпоха, несмотря на все свои достижения — конституирование времени и пространства, различение внутреннего и внешнего чувства, дедукцию организма как цели без намерения, — наталкивается на фундаментальную границу. Эта граница есть замыкание в механизме необходимости. На протяжении всей второй эпохи субъект действует, но его действие остается действием, которое он не выбрал. Он вынужден производить (gezwungen zu produciren), вынужден рефлектировать, вынужден различать внутреннее и внешнее. Даже когда он познает организм и узнает в нем структуру, аналогичную своей собственной, он не знает, что эта структура есть продукт его собственной деятельности. Организм предстает перед ним как данность, как нечто, что есть независимо от него. Субъект видит в организме равновесие противоположных сил, видит цель без намерения, но он не видит, что это равновесие есть его собственное равновесие, что эта цель есть его собственная цель, только еще не осознанная им как его собственная.

Сбой второй эпохи, таким образом, есть замыкание в рефлексии, которая не может выйти за свои пределы. Субъект знает, что он есть субъект, отличный от объекта. Он знает, что его деятельность производит объект. Но он не знает, как возможен переход от субъективного к объективному, от внутреннего к внешнему, от цели к механизму. Рефлексия показывает различие, но не может его преодолеть. Субъект остается в круге необходимости: каждое его действие есть ответ на внешний стимул или внутреннюю необходимость, но не есть действие, которое он выбрал свободно. Вторая эпоха дает субъекту знание, но не дает ему свободы.

В чем состоит этот механизм необходимости? Он состоит в том, что на второй эпохе все действия субъекта могут быть объяснены из предыдущих состояний. Субъект созерцает природу, потому что он вынужден ее созерцать (иначе не было бы опыта). Он рефлектирует, потому что он вынужден рефлектировать (иначе он не отличал бы себя от мира). Он конструирует организм, потому что вынужден конструировать организмы (иначе он не мог бы объяснить самоподдерживающиеся системы). На каждом шагу есть причина и следствие, есть толчок и ответ. Нет места для действия, которое начинается с самого субъекта, которое не имеет достаточной причины в предшествующем состоянии. Субъект второй эпохи — это субъект необходимости, субъект, подчиненный закону причинности. Он может познавать необходимость, но не может ее нарушить. Он может описывать организм как цель без намерения, но сам остается внутри механизма, где его собственные действия имеют внешние причины.

Это замыкание в механизме необходимости есть сбой, потому что оно противоречит изначальной задаче ГМ. ГМ должна объяснить знание как совпадение субъективного и объективного. Но на второй эпохе субъект знает объект, но не знает, что объект есть он сам. Знание есть, но тождества нет. Субъект и объект различны, их совпадение не реализовано. Более того, на второй эпохе нет даже пути к этому совпадению, потому что каждый шаг познания только укрепляет различие. Чем больше субъект познает, тем больше он отличает себя от объекта. Чем точнее его знание, тем жестче необходимость, которой он подчиняется.

Необходимость третьей эпохи — свободы — возникает как ответ на этот сбой. ГМ не может оставаться в состоянии замыкания. Она должна найти способ, которым субъект может действовать не по необходимости, а по собственному выбору. Действие, которое не имеет достаточной причины в предшествующем состоянии, но начинается с самого субъекта. Действие, которое не отвечает на внешний толчок, а порождает себя из себя. Такое действие и есть свободное воление (freier Wille). Третья эпоха начинается с акта самоопределения (Act der Selbstbestimmung), в котором субъект не находит себя уже определенным (как в первой эпохе) и не определяет себя через противопоставление объекту (как во второй), а определяет себя из себя, без внешней причины и без внешней цели. В этом акте субъект впервые становится свободным.

Но свобода не дана как готовое свойство. Она должна быть реализована в действии, в истории, в праве, в государстве, в искусстве. Третья эпоха — это эпоха практической философии, где субъект не познает необходимость, а творит свободу. Переход от второй эпохи к третьей не есть логический вывод и не есть временной процесс. Это — скачок (Sprung), который не может быть выведен из предыдущего. Субъект либо решается на свободу, либо остается в замыкании необходимости. ГМ не может принудить к свободе — она может только показать, что без свободы невозможно разрешение сбоя второй эпохи. Свобода постулируется как необходимый постулат разума, но этот постулат не может быть доказан теоретически. Он может быть только осуществлен в действии. Третья эпоха, таким образом, есть не столько решение сбоя, сколько его перенос в практическую плоскость. Сбой не исчезает — он становится двигателем истории. Субъект должен действовать так, как если бы он был свободен, и в этом действии он становится свободным. Но гарантии, что это произойдет, нет. ГМ может только создать условия для свободы, но не может ее гарантировать. Эта негарантированность и есть цена перехода от необходимости к свободе.

Глава 3.3. Третья эпоха: От рефлексии к свободному волению.

3.3.1. Оператор Wille (воля) как разрыв цепи причинности.

Третья эпоха начинается там, где заканчивается механика необходимости. Если на второй эпохе субъект был вынужден производить, рефлектировать, познавать, то на третьей эпохе он впервые сталкивается с возможностью действия, которое не имеет достаточной причины в предшествующем состоянии. Это действие и есть воля (Wille) в ее подлинном, нередуцированном смысле. Воля не есть желание (Begierde), которое всегда имеет причину в недостатке, и не есть инстинкт (Instinkt), который запрограммирован биологически. Воля есть способность начинать ряд состояний из себя, без того, чтобы это начало было определено чем-то предшествующим. В этом смысле воля есть разрыв цепи причинности. В мире явлений каждое событие имеет свою причину. Воля же есть событие, которое не имеет причины в мире явлений, потому что его причина — сам субъект, взятый в его ноуменальном, вневременном измерении.

Этот разрыв не есть нарушение законов природы. В мире явлений всё остается подчиненным причинности. Воля не отменяет необходимость, но вводит новый тип детерминации — детерминацию через самость, через субъекта, а не через внешние обстоятельства. Субъект может действовать иначе, чем действовал до этого, может выбирать между разными линиями поведения, может начинать новый ряд, не выводимый из предыдущего. Эта способность и есть свобода (Freiheit). Грамматически свобода фиксируется не в индикативе (который описывает то, что есть), а в конъюнктиве и оптативе — в формах, выражающих возможность, долженствование, желание, а не факт. Я могу действовать иначе — это не описание реальности, а выражение свободы.

Грамматический маркер: Act der Selbstbestimmung (акт самоопределения).

Ключевая конструкция третьей эпохи — Act der Selbstbestimmung, акт самоопределения. В отличие от акта полагания у Фихте (где «Я» полагает себя и не-Я), самоопределение не есть полагание чего-то иного. Самоопределение есть определение себя через себя. Субъект не находит себя уже определенным (как в первой эпохе) и не определяет себя через отношение к объекту (как во второй). Он определяет себя из себя, без внешнего образца и без внешней цели. Грамматически самоопределение выражается в возвратных конструкциях: sich selbst bestimmen (определять себя самого). Возвратное местоимение себя указывает на то, что субъект одновременно и определяющее, и определяемое. Нет разрыва между тем, кто определяет, и тем, кто определяется. Они совпадают. Акте самоопределения — это не событие во времени (у него нет длительности), и не событие вне времени (оно происходит в субъекте). Это событие, которое конституирует само время, потому что без свободы нет истории. Свобода есть условие возможности временного ряда, который не сводим к механической причинности.

Самоопределение не может быть выведено из предыдущих состояний. Оно не имеет причины. Оно есть абсолютное начало. В этом его сходство с картезианским cogito, которое также не может быть выведено. Но есть и важное отличие: cogito у Декарта есть акт мышления, который гарантирует существование мыслящей субстанции. Act der Selbstbestimmung у Шеллинга не гарантирует никакой субстанции. Он есть чистое действие, не оставляющее после себя никакого субстрата. Субъект не есть нечто, что имеет способность к самоопределению. Субъект есть само это самоопределение в момент его совершения. Вне акта самоопределения нет субъекта.

Введение kategorischer Imperativ (нравственного закона) как оператора, регулирующего волю изнутри.

Самоопределение было бы произвольным, если бы оно не имело никакого внутреннего принципа. Субъект мог бы выбирать любое действие, и все действия были бы одинаково свободны. Но такая свобода была бы пустой: она не отличалась бы от случайности. Чтобы свобода была осмысленной, чтобы выбор был не произволен, воля должна иметь внутренний закон — закон, который она дает себе сама, не получая его извне. Этот закон и есть kategorischer Imperativ — категорический императив. У Шеллинга, как и у Канта, категорический императив есть формальный закон: действуй так, чтобы максима твоего поступка могла стать всеобщим законом. Но в отличие от Канта, у Шеллинга категорический императив не есть регулятивный принцип, который субъект прилагает к своему действию извне (как судья, оценивающий поступок). Категорический императив есть имманентный оператор самой воли. Воля сама себя ограничивает через этот закон. Она не следует закону, как следуют внешнему предписанию. Она закон и есть в момент своего действия.

Операторная функция категорического императива заключается в следующем. Во-первых, он отличает свободное действие от произвольного. Произвольное действие (Willkür) есть выбор между различными возможностями без внутреннего критерия. Свободное действие (freier Wille) есть выбор, который может быть обоснован перед самим собой через всеобщность своей максимы. Во-вторых, категорический императив вводит различие между добром и злом. Добро есть действие, сообразное с законом; зло — действие, противоречащее закону. Но это различие не дано заранее: оно производится самим актом выбора. Субъект становится добрым или злым не потому, что он выбирает предзаданные ценности, а потому, что он выбирает подчиниться закону или нарушить его. В-третьих, категорический императив обеспечивает связь между свободой индивида и необходимостью рода. Поскольку закон формален, он может быть принят любым разумным существом. Свобода не изолирует субъекта, а соединяет его с другими: все, кто следуют одному и тому же формальному закону, действуют сообща, даже не зная о действиях друг друга.

Категорический императив не есть внешняя инстанция (как Бог у Лейбница, гарантирующий гармонию, или как государство у Гегеля, снимающее противоречие индивида и всеобщего). Он есть внутренний оператор, который встроен в саму структуру воли. Воля, которая определяет себя из себя, не может определять себя произвольно — она должна определять себя по закону, который она сама себе дает. Этот парадокс (свободное подчинение собственному закону) и есть ядро шеллинговской практической философии. Он не разрешим теоретически — он может быть только осуществлен в действии. Категорический императив не описывает реальность (индикатив) и не предписывает поведение (императив в обычном смысле). Он есть оператор, который включает волю в режим самоограничения. Без этого оператора воля была бы либо хаотичной (произвол), либо механической (следование внешним правилам). Категорический императив делает возможным третий путь: действие, которое свободно и необходимо одновременно. Именно эта парадоксальная связка — свобода как необходимость следовать собственному закону — и есть то, что Шеллинг называет нравственностью (Sittlichkeit). Она не есть совокупность правил, не есть система ценностей, не есть результат воспитания. Она есть операторный режим ГМ, в котором воля работает как само-ограничивающаяся, само-законодательная сила. И в этом режиме субъект впервые становится не только познающим и действующим, но и ответственным за свои действия. Ответственность есть коррелят свободы: только тот, кто мог поступить иначе, может нести ответственность за свой поступок. Третья эпоха, таким образом, есть эпоха ответственности. Но ответственность эта не есть бремя — она есть условие возможности субъекта как субъекта. Без свободы нет субъекта. Без ответственности нет свободы. Категорический императив есть оператор, замыкающий эту связку.