Грамматическая машина. Том 15. Фихте: Машина без референции

Важно, что все эти виды полагания суть модусы одного и того же исходного акта. Нет разных способностей — чувственности, рассудка, разума, — каждая из которых имела бы свой способ полагания. Есть только одна способность — абсолютная деятельность Я, которая сама себя различает на рефлексию, противополагание и ограничение. Грамматически это выражается в том, что «setzen» управляет винительным падежом (кого? что?) даже когда объект полагания есть само Я. Рефлексивность здесь не есть возвратность в смысле «Я воздействует на себя», потому что нет двух различных инстанций — воздействующей и подвергающейся воздействию. Рефлексивность есть тождество: полагающее и полагаемое суть одно и то же.

Возвратное местоимение «sich»

Третье слово — возвратное местоимение «sich» (себя) — маркирует особый тип действия, который не может быть понят по аналогии с действием в мире объектов. Когда я говорю «он моется», возвратное местоимение указывает, что субъект и объект действия совпадают. Но в мире объектов это совпадение никогда не бывает полным. Моющийся остается тем же человеком, но акт мытья есть отношение между ним и его телом, которое все же отличается от него как субъекта действия. У Фихте «sich» означает, что различие между субъектом и объектом не предшествует акту, а производится в нем и через него. Я полагает себя — это значит, что в самом акте полагания возникает различие между полагающим и полагаемым, но это различие не есть различие двух разных сущностей — это различие внутри одного и того же акта.

Фихте пишет в первом параграфе: «Es ist zugleich das Handelnde, und das Product der Handlung; das Thätige, und das, was durch die Thätigkeit hervorgebracht wird; Handlung und That sind Eins und ebendasselbe». Здесь ключевые пары: действующее и продукт, деятельное и произведенное, действие и деяние. Во всех трех парах Фихте утверждает не просто корреляцию, а тождество. Sich ist also nicht ein Objekt neben dem Subjekt, sondern das Subjekt in seiner Selbstbezüglichkeit.

Грамматически эта конструкция уникальна. В немецком языке возвратные глаголы обычно описывают действия, которые субъект совершает над собой: sich waschen, sich kämmen, sich bewegen. Но во всех этих случаях субъект и объект различны даже при совпадении референта. Фихтеанское «sich setzen» требует иного прочтения: здесь возвратность не указывает на отношение между двумя различными аспектами одного и того же, а указывает на то, что само различие между аспектами есть продукт акта. Sich есть грамматический маркер того, что мы не можем помыслить акт полагания, не помыслив одновременно различенность того, что полагает, и того, что полагается. Но это различение не есть различие двух вещей — это различие внутри одного акта.

Наречие «selbst»

Четвертое слово — «selbst» (сам, само) — усиливает рефлексивность. «Sich selbst» означает, что Я полагает не что-то иное, не какой-то аспект себя, отличный от целого, а себя целиком, в полной неопределенности своего содержания. Фихте подчеркивает, что это полагание не имеет никакого основания вне себя: es ist schlechthin, durch sich selbst. «Selbst» здесь работает как грамматический маркер абсолютности. В отличие от эмпирического полагания, где я полагаю что-то на основе какого-то другого полагания, здесь полагание есть свое собственное основание.

Фихте различает в первом параграфе два способа, которыми Я относится к себе. «Das Ich ist für das Ich» (Я есть для Я) — это констатирует, что Я рефлексивно связано с собой. «Aber es setzt sich selbst, schlechthin, so wie es ist» — это уже акт, которым Я производит это отношение. Selbst маркирует переход от простой данности рефлексивного отношения к его активному полаганию.

Грамматическая целостность конструкции

Вся конструкция «das Ich setzt sich selbst» не может быть прочитана как сумма отдельных значений. Она работает как единый грамматический жест, который производит то, что он обозначает. Когда Фихте пишет эту фразу, он не описывает нечто, что происходит где-то в трансцендентальной сфере. Он совершает акт полагания — в самом тексте. Читатель, который следит за аргументом, не просто узнает о том, что Я полагает себя. Он сам, в акте чтения, воспроизводит этот акт. Это ключевое отличие от Канта. Кантовский текст описывает структуры; фихтеанский текст их исполняет.

В этом смысле центральный грамматический вход Фихте есть не просто лингвистическая конструкция, которая запускает работу Машины. Это сама Машина в ее элементарном действии. Каждый раз, когда Фихте пишет или когда читатель воспроизводит «das Ich setzt sich selbst», Машина производит себя заново. Нет накопленного состояния, нет однажды установленной структуры, которую можно было бы хранить в памяти. Есть только повторяющийся акт, который каждый раз должен быть совершен, чтобы Машина продолжала работать.

Именно это делает Грамматическую машину Фихте столь хрупкой и столь мощной одновременно. Хрупкой — потому что если акт прерывается, если читатель перестает воспроизводить полагание, Машина останавливается. Мощной — потому что она не зависит ни от каких внешних условий, никаких данных, никакой чувственности, никакого аффицирования извне. Она есть чистое самопроизводство, которое не может быть ничем ограничено, кроме собственного акта.

Фихте осознает эту хрупкость. В предисловиях к первому и второму изданиям он говорит о том, что система не может быть сообщена через букву, а только через дух. Что каждый должен сам воспроизвести в себе акт полагания. Что те, кто этого не могут, никогда не поймут наукоучение. Это не элитизм. Это точное описание того, как работает грамматический вход его Машины. «Das Ich setzt sich selbst» не есть пропозиция, которую можно понять, оставаясь внешним наблюдателем. Это есть инструкция к исполнению. И тот, кто не исполняет, не понимает.

0.5. Жанр и мета-оператор Фихте: не суд, а самопостановка — «META: mode=positing».

Последний и, возможно, самый важный элемент, который Фихте переопределяет в наследии Канта, касается не содержания операций, а того, кто говорит и какова позиция говорящего. У Канта мета-оператор был судом (META: mode=critique). Разум вызывал себя на суд, одна его часть выступала судьей, другая — подсудимым. Судебная метафорика организовывала весь текст «Критики чистого разума»: трибунал, допрос свидетелей, установление полномочий, вынесение решений о границах компетенции. У Фихте мета-оператор радикально иной. Это не суд, а самопостановка (META: mode=positing). Философ не судит разум из позиции внешнего наблюдателя или высшей инстанции. Философ совершает тот же акт, который он описывает. Текст наукоучения есть не отчет о работе разума, а сама эта работа, продолжающаяся в акте письма и чтения.

Жанр наукоучения как перформативный жест

Жанровая природа «Основания всеобщего наукоучения» необычна и трудно определима. Это не учебник, хотя Фихте пишет для слушателей. Это не трактат, хотя содержит развернутую аргументацию. Это не проповедь, хотя содержит страстные обращения к читателю. Это — если использовать кантовскую судебную метафору, но в измененном виде — не стенограмма судебного заседания, а само судебное заседание, в котором читатель оказывается не зрителем, а участником.

Фихте сам осознает эту жанровую неопределенность. В предисловии ко второму изданию он пишет: «Die neue Darstellung wird im künftigen Jahre erscheinen». Он говорит о разных «Darstellungen» (изложениях) своего учения, как если бы речь шла об одном и том же содержании, которое может быть выражено в разных формах. Но это не так. Каждая «Darstellung» есть не новый способ сказать одно и то же, а новый акт полагания. Содержание не существует до формы; форма есть способ совершения акта. Жанр наукоучения — это жанр, который отрицает собственный жанр: он не может быть фиксирован, потому что каждый раз должен быть исполнен заново.

Особенно показательны предисловия к первому и второму изданиям. В них Фихте говорит не о содержании системы, а о своей ситуации как автора. О непонятости, о враждебности публики, о необходимости защищать себя от нападок. Это не личные жалобы и не риторические фигуры. Это мета-операторные жесты. Фихте включает себя в текст не как эмпирического индивида, а как позицию, с которой совершается акт полагания. Когда он говорит «ich glaubte, und glaube noch, den Weg entdeckt zu haben» (я полагал и полагаю еще, что открыл путь), он не сообщает биографический факт. Он фиксирует неустранимость первого лица в философском акте. Нельзя философствовать от третьего лица. Нельзя говорить «разум полагает себя». Нужно говорить «я полагаю себя как разум». И эта неизбежность первого лица есть то, что Кант, по мысли Фихте, пытался скрыть за судебной метафорикой, но что должно быть выведено на поверхность.

Мета-оператор как демонстрация, а не доказательство

У Канта мета-оператор критики имел функцию проверки. Он проверял правомерность притязаний других операторов на истинность. У Фихте мета-оператор самопостановки не проверяет — он демонстрирует. Фихте не доказывает, что Я полагает себя. Он указывает на это как на факт, который каждый может (и должен) пережить в себе. В первом параграфе он пишет: «Wir haben den absolut-ersten, schlechthin unbedingten Grundsatz alles menschlichen Wissens aufzusuchen. Beweisen oder bestimmen lässt er sich nicht, wenn er absolut-erster Grundsatz seyn soll». Первый Grundsatz не может быть доказан и не может быть определен. Он может быть только aufgezeigt (указан) и nachgewiesen (продемонстрирован). И способ этой демонстрации — не логический вывод, а апелляция к внутреннему опыту читателя.

Фихте говорит о том, что при изложении Thathandlung важно не столько то, что читатель мог бы чего-то не подумать, сколько то, что он мог бы подумать лишнее. «Bei Darstellung dieser Thathandlung ist weniger zu befürchten, dass man sich in etwa dabei dasjenige nicht denken werde, was man sich zu denken hat – dafür ist durch die Natur unseres Geistes schon gesorgt – als dass man sich dabei denken werde, was man nicht zu denken hat». Это необычное утверждение. Обычно боятся, что ученик не поймет. Фихте боится, что он поймет слишком много — добавит то, чего нет. Потому что акт полагания прост. Апперцепция, воображение, синтез — все эти кантовские конструкции суть усложнения. Фихтеанский акт полагания есть простое действие, которое не нуждается в посредниках. Опасность не в том, что мы его пропустим, а в том, что мы добавим к нему что-то от себя — какой-то образ, какое-то представление, какую-то вещь, которой здесь нет.

Мета-оператор самопостановки работает как редуктор сложности. Он возвращает нас от сложных конструкций аналитики и диалектики к простому акту, который Кант уже знал, но спрятал под слоем схематизма и временных определений. Фихте хочет не дополнить Канта, а обнажить его основание. И это обнажение есть не теоретическая операция, а практический жест. Нужно перестать строить теории о том, как Я полагает себя, и просто совершить этот акт.

Отличие от Канта: судья и исполнитель

Различие между META: mode=critique и META: mode=positing можно описать через метафору права. Кантовская критика — это суд. Судья не участвует в деле, которое он судит. Он стоит над сторонами, применяет закон, выносит вердикт. Позиция судьи — позиция внешнего наблюдателя, который обладает авторитетом, но не вовлечен в действие. Фихтеанская самопостановка — это исполнение. Исполнитель не может быть вне того, что он исполняет. Он есть само исполнение. Нет зазора между актом и его описанием. Когда Фихте пишет «das Ich setzt sich selbst», он не описывает акт, который происходит где-то в трансцендентальной сфере. Он совершает этот акт. И читатель, который следует за текстом, совершает его вместе с ним.

Это имеет прямое следствие для понимания текста. Кантовский текст можно читать как описание. Можно понять категории, не применяя их. Можно понять схематизм, не схематизируя. Фихтеанский текст нельзя читать как описание. Если вы не совершаете акт полагания, вы не понимаете текст. Понимание здесь совпадает с исполнением. Фихте прямо говорит об этом в предисловии к первому изданию: «Die Wissenschaftslehre soll sich überhaupt nicht aufdringen, sondern sie soll Bedürfniss seyn, wie sie es ihrem Verfasser war». Наукоучение не навязывается. Оно должно стать потребностью. А потребность не может быть передана через информацию — она может быть только пережита.

Апелляция к внутреннему опыту читателя

Фихте постоянно апеллирует к внутреннему опыту читателя. Он говорит: «Ich ersuche sie mit dem Lesen meiner Schriften nicht die Zeit zu verderben», если они не могут понять. Он говорит о том, что Wissenschaftslehre «das Vermögen der Freiheit der inneren Anschauung voraussetzt». Она предполагает способность к внутреннему созерцанию свободы. И это не есть интеллектуальная способность, которую можно тренировать. Это есть решение — решиться на акт самополагания.

Такая апелляция меняет статус философского текста. Кантовский текст был судебным протоколом — фиксацией того, что произошло на заседании разума с самим собой. Фихтеанский текст есть приглашение к действию. Он говорит не «вот как устроен разум», а «соверши этот акт». И тот, кто отказывается, не может быть переубежден аргументами, потому что аргументы здесь не работают. Фихте пишет: «Ist jene Schrift die Grenze ihres Verstehens, so ist sie die Grenze meiner Verständlichkeit». Если читатель не способен на акт самополагания, то никакое дальнейшее объяснение не поможет. Граница понимания есть граница воли, а не интеллекта.

Риск и плата мета-оператора самопостановки

Мета-оператор самопостановки имеет свою цену. Кантовский суд был холоден, но безопасен. Он устанавливал границы и тем самым защищал разум от ошибок. Фихтеанский акт самопостановки горяч, но опасен. Если нет судьи, который может сказать «стоп», если нет границы, за которую нельзя переходить, то Машина может войти в бесконечное самоповторение. Фихте осознает эту опасность. В конце четвертого параграфа он пишет о том, что Wissenschaftslehre «wird immer fortfahren, Mittelglieder zwischen die Entgegengesetzten einzuschieben; dadurch aber wird der Widerspruch nicht vollkommen gelöst, sondern nur weiter hinausgesetzt». Машина не может остановиться. Она всегда будет вставлять новые посредники между противоположностями, потому что нет внешней инстанции, которая сказала бы «достаточно».

Это и есть главный сбой Грамматической машины Фихте. META: mode=positing не имеет встроенного механизма остановки. В кантовской критике остановка происходила на границе опыта: за пределами возможного опыта категории не применяются. У Фихте нет этой границы. Нет вещи в себе, нет данности извне, нет сопротивления, которое нельзя было бы интерпретировать как продукт собственной деятельности. Машина может только продолжать — вставлять новые посредники, новые синтезы, новые различения. И это бесконечное продолжение есть одновременно сила и слабость системы. Сила — потому что ничто не может ее остановить. Слабость — потому что она не может остановиться сама.

Фихте пытается компенсировать этот сбой через жанр. Если Машина не может остановиться сама, то философ останавливает ее. Но эта остановка есть не внутренний механизм, а внешний жест — пауза в тексте, обращение к читателю, признание в невозможности быть понятым. В этом смысле мета-оператор Фихте есть не столько завершение Канта, сколько указание на то, что Кант не может быть завершен. Критика не может быть последним словом разума о самом себе, потому что разум, который критикует, и разум, который критикуют, не могут быть окончательно различены. И мета-оператор самопостановки есть признание этого неразличения — не как поражения, а как исходной ситуации всякого мышления, которое не может выпрыгнуть из себя, чтобы судить себя извне.

Часть I. Операторный фундамент ГМ ФихтеГлава I.1. Отказ от вещи в себе: грамматика абсолютного полагания

1.1. «An sich selbst» как грамматический фантом (разбор § 1).

У Канта конструкция «an sich selbst» (сама по себе) была грамматическим маркером предела. Когда Кант говорил о «Ding an sich selbst», он не описывал нечто положительное — он указывал на границу познания. «An sich selbst» работало как предупреждающий указатель: дальше этой черты ты не можешь перейти, здесь кончается твоя юрисдикция, здесь ты можешь только мыслить, но не познавать. Грамматически это выражалось в различении дательного падежа с предлогом и без него, в различении «вещь для нас» и «вещь сама по себе». У Фихте эта конструкция исчезает. Не потому, что он забыл о ней или нашел способ ее преодолеть, а потому, что в его системе ей нечего делать. Если нет ничего вне Я, то нечего и маркировать как находящееся «само по себе».

В первом параграфе «Основания» Фихте проводит ключевое различие между двумя способами, которыми Я относится к себе. Он пишет: «Das Ich ist nur insofern, inwiefern es sich seiner bewusst ist». Я есть только постольку, поскольку оно сознает себя. И далее: «Die Möglichkeit jener Frage gründet sich auf eine Verwirrung zwischen dem Ich als Subject; und dem Ich als Object der Reflexion des absoluten Subjects, und ist an sich völlig unstatthaft». Здесь «an sich» появляется, но в другом значении — не как «вещь сама по себе», а как «само по себе недопустимо». Это не случайность. Фихте использует кантовскую конструкцию, но лишает ее онтологического веса. Она становится модальным оператором, а не указателем на трансцендентную реальность.

Что происходит с вещью в себе? Фихте не отрицает ее существование в каком-то догматическом смысле. Он показывает, что понятие вещи в себе внутренне противоречиво, если оно претендует на что-то большее, чем быть границей. В первом параграфе он анализирует, что значит, когда мы спрашиваем: «Was war ich wohl, ehe ich zum Selbstbewusstseyn kam?» (Чем же я был до того, как пришел к самосознанию?). Такой вопрос, по Фихте, основан на смешении. Вопрошающий думает, что Я может быть чем-то, не будучи для себя. Он представляет себе некое субстрат сознания — вещь, которая есть, даже когда нет сознания. Но это невозможно, потому что само представление о таком субстрате уже включает акт сознания. Фихте пишет: «Man kann gar nichts denken, ohne sein Ich, als sich seiner selbst bewusst, mit hinzu zu denken». Нельзя ничего мыслить, не мысля при этом свое Я как сознающее себя. Вещь в себе — это попытка мыслить объект без субъекта. Но такая попытка обречена, потому что сама операция мышления уже есть акт субъекта.

Грамматический анализ первого параграфа показывает, как Фихте демонтирует кантовское различение. У Канта было два уровня: феномен (явление для нас) и ноумен (вещь сама по себе). Фихте показывает, что ноумен — это не второй уровень реальности, а грамматическая иллюзия, порожденная неправильным употреблением языка. Мы говорим о «вещи самой по себе», как если бы «сама по себе» было предикатом, как «красная» или «тяжелая». Но это не предикат. Это указание на отсутствие отношения к познающему субъекту. А отсутствие отношения к субъекту означает, что о такой вещи нельзя ничего сказать. Не потому, что она трансцендентна и невыразима, а потому, что само понятие «вещь, о которой ничего нельзя сказать» есть пустое понятие. Фихте не говорит, что вещь в себе существует, но непознаваема. Он говорит, что само понятие вещи в себе проблематично.

1.2. Кантовское B2-KATH переписывается: нет ноумена → нет амфиболии.

В Грамматической машине Канта оператор B2-KATH выполнял фундаментальную функцию: он различал феноменальное и ноуменальное. Это различение было не просто одним из многих различений — оно было условием возможности всех остальных. Без него антиномии оставались бы неразрешимыми, амфиболия неустранимой, трансцендентальная видимость недиагностируемой. B2-KATH: mode=phenomenal-noumenal был тем архитектурным барьером, который не позволял Машине применять категории к тому, что не может быть дано в созерцании.

Фихте переписывает этот оператор. У него нет модуса phenomenal-noumenal, потому что нет ноумена. Вместо этого он вводит модус, который можно назвать no-thing-in-itself. Это не просто отрицание вещи в себе. Это переопределение всей дистинктивной работы, которую выполнял B2-KATH. У Канта различение работало как барьер: с одной стороны — явления (то, что дано в опыте), с другой — ноумены (то, что мыслится, но не дано). У Фихте барьер убирается. Но это не означает, что все становится единообразным потоком. Различения сохраняются, но они проводятся иначе — не между двумя мирами (феноменальным и ноуменальным), а между разными актами одного и того же Я.

Что происходит с амфиболией — тем сбоем, который у Канта возникал при смешении феноменального и ноуменального? Если нет ноумена, то нечего и смешивать. Но это не значит, что Фихте избавляется от всех сбоев. Амфиболия заменяется другим типом ошибки — ошибкой субстантивации акта. Фихте постоянно предупреждает: не принимайте продукт деятельности Я за нечто, существующее независимо от этой деятельности. Не принимайте полагание за вещь. Не принимайте границу за нечто, что находится по ту сторону границы.

В первом параграфе он дает пример такой ложной субстантивации. Вопрос «чем я был до самосознания?» предполагает, что Я есть нечто, что может существовать, не будучи для себя. Это и есть амфиболия по-фихтеански: смешение Я как акта и Я как гипотетической вещи. Кант говорил об амфиболии как о смешении рассудка и чувственности. Фихте говорит об амфиболии как о смешении полагания и полагаемого. Это более радикальная форма сбоя, потому что она касается не содержания познания, а самого акта познания.

1.3. Оператор: B2-KATH: mode=no-thing-in-itself.

Новый оператор, который Фихте вводит на месте кантовского B2-KATH, можно описать как B2-KATH: mode=no-thing-in-itself. Он выполняет три функции.

Первая функция — отрицательная. Оператор запрещает любую апелляцию к трансцендентному. В тексте Фихте это выражается в систематическом избегании конструкций, которые у Канта маркировали ноуменальное. Фихте не говорит о «вещах самих по себе». Когда ему нужно указать на то, что не зависит от Я, он говорит не о вещи в себе, а о Nicht-Ich — но Nicht-Ich есть не вещь, а коррелят полагания. Nicht-Ich не существует независимо от Я; оно есть то, что Я полагает как противоположное себе. Оператор B2-KATH: mode=no-thing-in-itself блокирует переход от «мы не можем познать вещь в себе» к «вещь в себе существует». Для Фихте второй шаг нелегитимен.

Вторая функция — рефлексивная. Оператор возвращает любое различение к акту полагания. Когда мы различаем Я и Не-Я, мы не должны забывать, что само это различение есть акт Я. Фихте пишет во втором параграфе: «Alles Entgegensetzen setzt die Identität des Ich, in welchem gesetzt, und dem gesetzten entgegengesetzt wird, voraus». Противополагание предполагает идентичность Я, в котором совершается полагание и которому противополагается полагаемое. B2-KATH: mode=no-thing-in-itself постоянно напоминает: различение есть внутри-Я, а не между-Я-и-чем-то-вне-Я.

Третья функция — количественная. Поскольку нет качественного различия между явлением и ноуменом, все различия становятся количественными. Фихте в третьем параграфе вводит понятие Teilbarkeit (делимость) как универсальный медиум всех различений. Я и Не-Я различаются не как два разных рода бытия, а как два разных количества одной и той же реальности — реальности деятельности Я. B2-KATH: mode=no-thing-in-itself переводит дистинктивную работу из качественного регистра в количественный.

1.4. Следствие: всё, что есть, есть в-Я и через-Я.

Отказ от вещи в себе имеет радикальное следствие: всё, что есть, есть в Я и через Я. Это не идеализм в наивном смысле — не утверждение, что мир существует только в моем воображении. Это трансцендентальный тезис: условием возможности чего-либо быть для нас является его полагание в Я. Фихте не говорит, что деревья вне меня не существуют. Он говорит, что их существование для меня — а только о таком существовании мы можем говорить осмысленно — есть продукт полагания.

В первом параграфе Фихте формулирует это предельно ясно: «Kein mögliches A im obigen Satze (kein Ding) kann etwas anderes seyn, als ein im Ich gesetztes». Никакое возможное А в вышеуказанном суждении (никакая вещь) не может быть чем-то иным, кроме как положенным в Я. Это не догматическое утверждение о том, что вещей вне Я нет. Это утверждение о том, что само понятие «вещь» есть понятие о чем-то, что полагается в Я. Даже если есть что-то вне Я, мы не можем говорить о нем, не полагая его. А полагание всегда есть акт Я.