Ветер над Ибирью

По высокому глинистому берегу, что тянется по-над Хопром, повторяя все изгибы извилистой реки, шел рысью одинокий всадник, ведя второго коня на поводу. Это был Богдан.

Отец предупреждал его, что самая трудная часть пути - до Хопра, через степь. И потому молодой казак с самого начала готовил себя ко всем опасностям,- шутка ли! За первую ночь пути он больше по сторонам глядел. нежели вперед, и четыре раза проверял, сух ли порох на полках пистолей.

Но к удивлению его, все было спокойно: ни человека в степи, ни дымка, ни следа...Пусто.

На третьи сутки достиг он Солевого шляха, выйдя к нему под утро. А вечером уже присоединился к купеческому каравану, шедшему от Сурожа на Русь.

Купцы не очень торопились - зачем? До распутицы осенней доберутся они до Белгорода, в декабре вновь тронутся в путь и как раз в январе будут в самой Москве, поспев к началу ярмарки. Все давно рассчитано и многажды проверено.

Но, как ни медленно тащился караван, за две недели все же добрались они до русского рубежа, вошли на территорию Московского царства. Стрельцы порубежной стражи лишь скользнули взглядом по Богдану, не спросив даже - кто, куда и зачем едет. Видно, приняли его за одного из охранников,- караван охраняло до двух десятков людей - татар, ногаев, русских, литвинов и еще каких - то людей неизвестных Богдану племен. И приняли они запорожца за одного из них. Первая часть пути была пройдена успешно - лучше и быть не могло! Хотя дорога - то была пустынной, и в одиночку, пожалуй, он прошел бы через степь за неделю - вдвое быстрее... Этими мыслями Богдан поделился с пожилым, сухощавым турком, старшим среди охранников, вот уже три десятка лет сопровождавшим караваны из Крыма на Москву. Турок этот говорил по-русски очень хорошо, а Богдан русскую грамоту выучил на Сечи, куда стекались люди со всей Европы, и русских было довольно - и от них наловчился молодой казак говорить на русском языке, таком похожем на родной его украинский, почти свободно.

Выслушав слова Богдана, собеседники его - старший охранник и сам купец - еврей из Сурожа - переглянулись.

- Нет, юноша,- покачал головою купец,- знай: в одиночку по степи не ходят.Ты и за годы не достиг бы своей Руси! Одинокий путник - слишком заманчивая добыча для татарских орд, что кочуют здесь

- Да много ли их тут? - удивился Богдан - Вон сколько идем - и орды ни разу не видали!

- Ты не видел,- возразил старший из охранников,- а я трижды замечал вдали небольшие отряды всадников. То - татарские разведчики! Видят, что караван велик и охраны много, и потому не нападают. А было бы нас меньше - давно бы напали! Поверь мне - ты еще новичок в степи, а я уже почти сорок лет охраняю караваны и кое-что знаю.

После того, на третий день, как пошли они уже по земле русской, Богдан, памятуя отцовы наказы, спросил купца путь на Хопер.

Тот отвечал, что сам он в тех местах не бывал и дороги туда не знает, но помочь - поможет. И этим же вечером, переговорив с хозяином постоялого двора, подробно объяснил Богдану, как ему следует ехать дальше, какие села и веси будут на пути его,- обговорил все и даже чертеж нарисовал. И Богдан, сердечно его поблагодарив за помощь, свернул на другой день направо, на восход.

Ехал и думал: вот не любят во всем мире евреев, жидами, гадким словом, называют их. А вот взять купца - добрый человек, помог ему и даже, когда предложил ему Богдан при расставании несколько серебрянных монет - тот не взял их. Так за что же гонят отовсюду народ этот?

И запорожцы - те ведь поступают с евреями хуже, чем с панами и монахами католическими,- так почему же, почему?..

Но припомнились рассказы казаков о том, что вот плохо чаще всего живется селянам под панским гнетом, но во сто крат хуже, когда разорившийся, долгами опутанный шляхтич оставляет еврею в залог долгов свою землю - со всеми постройками, пашнями и - людьми, холопами своими...Пан-то хоть и спесив, да все ж в подневольных людях видит пусть холопов - но людей! А по еврейской же вере,- всякий нееврей не человек, а скот, которому образ человеческий лишь потому дан, что нужны народу иудейскому рабы. Чего ж скотов жалеть?! Потому, верно, девять из десяти ростовщиков - иудеи; не каждому, далеко не каждому христианину или магометанину под силу заниматься ростовщичеством, не замечать людских стонов, слез и проклятий... Чего ж тут удивляться, что казак запорожский - он и поляка, и татарина, и турка пожалеть может - но никогда не пощадит еврея. И хуже всего то, что вот степным пожаром пронесется по югу Речи Посполитой кровь леденящая весть - запорожцы идут! - как ростовщика, раввина, купца - и след простыл, укрылись они за стенами городов, которые редко осаждают запорожцы. А вот хозяин бедной придорожной корчмы, сапожник, портной - им деться некуда, добро свое малое не кинуть. И остаются они - для того, чтобы перебили их запорожцы за те слезы и горе, что чинят долгими веками всякому народу, во всякой стране жадные и безжалостные кровососы - ростовщики, откупщики и арендаторы - евреи... Так просто не станут ведь люди целый народ ненавидеть!

Но Богдан скоро забыл об этом - все внимание его сосредоточено на дороге: не сбиться бы, не свернуть в сторону,- дорога - то едва наезжена, тропы от нее отходят - поди-ка не сбейся, не заплутай! И спросить зачастую не у кого: редки люди в этом краю, который вот уже многие сотни лет подвергался татарским набегам.

Однако шел он верно; вот и вчера под вечер встретившийся ему верхоконный донец, хоть и хмелен был, отвечал уверенно - до Урюпинкого верст двадцать, ну - двадцать с гаком от силы.

Проехав еще малость, заночевал запорожец под кустом, и утром чуть свет тронулся в путь. Но вот уже и десять, и двадцать, и все тридцать верст отмахал он - а не доехал покуда; вот поди разбери, сколько верст в этом проклятом "гаке"! Думал приехать еще до обеда - а солнце уже к закату спускается!

Но конец пути его близок: чувствуется уже близость жилья человеческого. Вон вдалеке немалое стадо ходит; на реке лодка виднеется, а впереди, за перелеском - уходят вверх редкие столбы дыма: жилье там - и немалое. Верно – Урюпинский!

Точно: миновав рощицу, дорога сбегает вниз и влево, к берегу. Вон вал земляной, обветшавший, местами полуобвалившийся, а за валом уходят вдаль кривоватые узкие улочки.

С интересом всматривался Богдан, как живут тут иные, не запорожские казаки. Дома - небеленные мазанки, крытые камышом. Не то чтобы беднее они, а как-то невзрачней хат украинских: ведь хату хозяин побелит, а сделав это, пригласит еще и маляра: поработает тот - и потом диву даешься,- жар-птицами, деревьями, лебедями распишет мастер стены; смотришь - и душа радуется! А тут... Мрачно как-то, неуютно. Да и улица грязна, колесами тележными избита, и палисадников, что радуют глаз пестротою цветов, тут не видно. Нет - все ж на Украйне куда краше!

- Бог в помощь, дедушка!- стараясь говорить внятно и правильно, обратился Богдан к проходившему по улице старику, снимая шапку и кланяясь.- А скажи, будь ласков - где живет тут сотник Ефим Подкова?

Дед поднял голову, из-под ладони глядя на Богдана, но ответить ему не успел.

- Не у того вопрошаешь, хлопче!- раздался откуда-то сбоку и сзади чей-то густой голос.

Богдан обернулся и увидел стоящего в калитке высокого, грузного человека. Тот, облокотясь о косяк и левой рукою теребя свою бороду, пристально разглядывал приезжего.

- Ты вот што,- проговорил он,- сейчас я ворота открою, въезжай на баз - там и потолкуем.

- Спаси Христос!- отозвался Богдан.- Тороплюсь я - некогда мне! Подскажи, как мне Подкову найти - дело у меня до него...

- А коли дело - так и вовсе заезжай,- распахнул донец тяжелые ворота,- давай, давай! Ведь Ефим-то Подкова - это меня так кличут!

Но Богдан, помня наказ отца - быть осторожным, колебался.

- Я от Безрукого, Степана...- тихо произнес он, выжидательно глядя на Подкову.

- Как?.. От Безрукого-то, Степана,- от Удачи - атамана, с Запорожья?! Вона как! Постой,постой - а не сын ли ты его, не Богдан ли, часом?.. Я ведь бывал на хуторе батьки твово, ты еще совсем маленьким хлопчиком был... Ну, что ж встал ты? Въезжай, родимый!

Да - теперь поверил Богдан, что человек этот - и вправду тот, про кого батько говорил! И сойдя с коня он шагнул в ворота - навстречу открытым объятьям Подковы.

Глава 5. “Вечером”.

Свечи оплывали; давно уж синий вечер сменила безлунная ночь, а двое за дощатым столом все еще вели беседу.Блюдо с жареною говядиной и штоф с водкой были опорожнены лишь наполовину - разговор был в разгаре.

За стеною завывал ветер, хлестал по крыше резкий злой дождь,глухо стенала вдалеке роща... А здесь, в курене, было тепло и уютно. Три свечи ярко освещают чисто выскобленный дубовый стол и сидящих за ним друг против друга Богдана и Подкову; причудливые тени мечутся по углам, перебрасываясь то на большой, окованный по углам медью сундук, то на широкую лавку у окна, то на печь-каменку. С полатей доносится сонное посапывание ребятишек, а из соседней комнаты - мерные звуки ткацкого челнока: там за работой коротает вечер жена Подковы, Дарья.

Разговор за столом идет негромкий и неторопливый.

- Так никак не понять мне тебя, дядько Ефим,- говорит Богдан,- с чего же это на Дону у вас жить худо? Земли хорошей - вдоволь, Москва с царем и боярами его далеко, от татар сил оборониться хватит,- чем не жизнь! А у нас вот,- о, у нас земля тоже хороша, да только почти всю ее паны да шляхта под гузно свое подгребли, из селян веревки вьют и нас, запорожцев, холопьями не прочь сделать, да одно им помеха - без нас татарва им житья не даст, а покуда мы казакуем - сдерживаем татар, почти всякий год воюем с ними. На нас, а не на панов, вражий удар на первых приходится... Да только одни татары разве?! У вас вот хоть Церковь святая в почете, а у нас же... Католики да унитанцы, словно волки в стаде, так и шныряют. Нас-то они не донимают, а вот селян, холопов бедных - тем и вовсе жизни нет. Даже Бога - и того у людей норовят отнять!..

Подкова в ответ вздохнул; долгим взглядом поглядел на колеблющиеся огоньки свечей и раздумчиво ответил:

- Да, так оно все это... Только ведь и нам бед достает. Мы ведь, Богдан, не то что вы, запорожцы! У нас на Дону все не так; у нас вон как было,- старики мне сказывали...

- А было оно, Богдан, так: лет двести тому назад где-то тут, недалече, разбил московский царь Дмитрий, Донским прозванный, татарского царя Мамайку. Разбить-то разбил, да и от его войска крохи остались. И пораненных много было... А втапоры осень стояла, грязь - не везти же в Москву раненых тех по распутице, помрут ведь все от тряски! Вот и решил этот самый Донской пораненных - а средь них почти все с ополченья были, смерды, ремесленные и иные худые людишки,- решил он, стало быть, их по селам рязанским распихать - Рязань-то куда как поближе Москвы!- на поправку. Имел он и другую задумку: Рязань тады не под его рукою была - сама по себе, так хотел он на лето будущее и завоевать ее, под руку свою привесть. И потому велел ратникам, что у рязанцев оставлял - его дожидаться, как оклемаются - домой не ходить. Мыслил он: ударю войском своим с севера, с Москвы, а допрежь того пошлю к этим ратникам верных людей своих с наказом - собираться в ватаги и бить рязанское войско в спину.

Ну, оставил он их и ушел восвояси к себе на Москву... А на следующий год ему не до Рязани было: другой царь татарский, Тоштамыш, вошел с войском в Землю Русскую, взял на копье Москву и иные города. И не пришел Дмитрий на Рязань, как загадывал.

Ну, а ратники его наказ царя свово (любил его народ!) блюли свято, ждали. Оклемались они, отдышались, живут себе у вдовушек, а иные и семьями обзавелись. На Москву, домой, не шибко спешат - помнят, что им царь велел, живут себе не тужат!

А бояре рязанские и рады: холопы дармовые объявились! И стали мало - помалу оброк с них брать - точно с холопов со своих . Да что мы с тобой, братка Богдан, ровно монахи - подставляй-ка чарку свою!

Выпили; Богдан, крепко помня отцовы наказы, едва пригубил - и потянулся к блюду с жареной говядиной: в дороге-то крепко оголодал.

- Ну, а дальше-то что было? Рассказывай, дядько Ефим!

Отряхнув с бороды крошки ладонью, Подкова дожевал горбушку и заговорил:

- Так вот... И дунули они, ратники - то те, сюды. Татарва в то время кочевала уже дальше на полдень, ближе к Лукоморью, а Рязань или Москва до мест этих покуда не дотянулась,- ничейными были земли эти, вот ратники и осели тут. Понаставили они хуторов (многие-то из них своих баб, у которых жили они в селах рязанских, прихватили на новое житье с собою) да и зажили тут - поднимали пашню, куреня ставили, от ватаг татарских боронились, случалось, купчишек порою щупали - жили трудно и голодно порой, но свободно и вольно.

И прослыхали про эту волюшку смерды - и тож на Дон потянулись: с Москвы, с Рязани, с Ростова - отовсюду. Кто от жизни холопской, труда подневольного утекал, кто просто от лени, а кто и от плахи бежал. От разности шли в казаки, но набралось таковых немало. Всех принимали в городках - чем больше людей, тем прожить легче.

Да, славно жили казаки донские, но только покуда царь московский не окреп. А как взял он силу - беда, кончилась воля-то!..

Теперя вот дает нам Москва порох, оружье, хлебом за то платит, что стережем мы рубежи ее - да только боком тот хлеб выходит...

Своей земли у нас немало, но лучшая, чернозем - где она? У старшины да у справных казаков;а у кого же ей еще быть, как не у них, коли по весне делит ее кто? - а те же атаман и старшина! Ну а прочим, голытьбе - суглинок, овраги, болота.

Пришлым же - а их к нам от тягот все боле и боле стекается - им не шибко рады: людей-то теперя довольно, и ежели пришлого принять – землицы-то все меньше другим достанется.

И ежели пришлый - то почти всегда беглый. А их, беглых-то, по строгому цареву указу припнимать не велено... Вот и приезжает сын боярский, дьяк либо сотник стрелецкий с отрядом, и враз к атаману: а есть ли пришлые да приблудные? И, коли такие есть, сыск каждому немедля: кто таков? Откуда? Имя, прозвище?.. И если видят - смерд по обличью,- то как в лоб его, сердешного: сказывай - откуда убег?! Ну, в колодки его, болезного, к воеводе на правеж. И ведь слова им не скажи: они - власть, люди царевы! А попробуй против што молви... Царь-то наш,- невольно понизил голос Ефим,- царь наш недаром Грозным прозван: лют, зол и свиреп... Огурников своих не жалует!

Сказавши это, вяло махнул донец рукою и потянулся к штофу. Он был уже порядком “под мухой”, но опрокидывал в себя чарку за чаркой. Вот и теперь опять налил; Богдан же пил осторожно, понемногу - боялся захмелеть и начать болтать лишнее.

- А тут еще,-продолжал Подкова,- новая напасть: Ермак - слыхал, небось, про него? Объявился и шалит на Волге...

Слыша это, враз насторожился Богдан - а его собеседник рассказывал:

- Ну, воеводы, известное дело, шумят: лодыри, трусы, даром царский хлеб едите, воры под носом у вас сидят, а вы и ухом не ведете! Пробовали они и нас, казаков, супротив Ермака-то послать - да мало проку с того вышло! У него ведь, у Ермака,- Ефим вновь принизил голос до шепота, подался к Богдану,- у него в ватаге половина почти - голытьба наша... Так-то вот! Люди лихие там, на Волге: кто сумел от кабалы уйти да сюда, на Дон, пробраться, леса, дозоры стрелецкие миновать - из того, поверь, воин выйдет лихой да отважный,- такому, чай, терять нечего!

А уж коли он уже и свободы понюхал - так ему во сто крат на плаху лучше, чем в неволю назад! То-то и не могут воеводы с ними ничего поделать - нас в подмогу зовут. Сами же стрельцы тоже не шибко воевать горазды... Вот тута у нас с самой весны сиднем сидит князь Бельский, с ним - полк стрелецкий; пришел князь сюда со строгим наказом - извести всю воровскую ватагу, а самого же атамана с есаулы его - привезть в Москву в цепях. Стрельцы-то злые,- по неделям заставляет их князь на Волге да в степи дозорами стоять, в землянках сырых, без еды горячей. А жалование тем стрельцам год как не плачено. Вот и злы они! Если б не сотники да пятидесятники - давно б сами, мыслю я, к ворам бы подались они... А кормить-то всю эту ораву стрелецкую - нам! Из Москвы-то харч не шибко-то повезешь, и выходит - нам, вольным казакам, вроде как подать платить...

Закончив так невеселый рассказ свой, надолго задумался донец; молчал и Богдан, не решаясь приступить к разговору. Пьян ведь Подкова - а такие дела спьяну не вершатся!

За окном порывы ветра рвали в клочья сырой плотный воздух, стегали землю косые струи дождя... Осень.

Ну, ин ладно! - тяжело поднялся Подкова,- поздно уж! Допьем,- взялся он за штоф,-да и спать пора! А об деле твоем утром поговорим...

- А мы начали уж о деле говорить. Про Ермака-то...- негромко и отчетливо произнес Богдан.

- Вон чего?! - отставив штоф, Подкова заглянул запорожцу в лицо.- Вон как? - он показался Богдану скорее заинтересованным, чем удивленным.- Так ты, значит, ответ везешь на письмо его?.. Скоро ответили вы!

- А ты... Откуда ты про письмо знаешь, дядько Ефим?- только и смог пролепетать изумленный Богдан.

- Да уж знаю вот...- уклончиво протянул донец.- С этим и приехал ты? А - что же там, в письме том? Что на кругу своем порешили вы?..

- Не знаю я того,- отвечал Богдан неохотно.- А круга у нас и не было...

- Ага-а!..- протянул Подкова,- не было, говоришь? Если так - одно: не пойдут запорожцы на Москву! И без круга твой батько решил, и ответ отписал тотчас. Что ж - я такого и ждал; ясно - не дураки на Запорожье-то!

- А на Волге их что - больше?!- пожал плечами молодой казак.- Мне батько говорил, что круг-то волжский порешил. Нежто там дурни такие, что убедили Ермака на дело такое?..

- Э-э, паря, ты вот с Запорожья приехал, а там у вас, знаю я, атаманское слово - закон! Ну, а тут, на Волге-то,- тут по-другому выходит...

- Тут, Богдан - тут так: ватаг воровских много - больше дясятка. Ермака круг выкрикнул верховным атаманом - да, было. Да только ведь любой другой атаман - пусть у него всего два десятка людей на двух стругах - он мыслит себя ровней Ермаку, и захочет - станет круг слухать, а захочет - по своему поступит, и никто ему не судья и не указ. Своеволия много! Потому - то Ермак, верховой атаман, знает: не послушай он круга, не пойди на поводу у дурней - атаманов - недолго верховым - то будет: последнее слово - не за ним, а за большинством - хоть большинство это из дураков состоит. И как это большинство - громада по вашему - порешит, так и будет... Вот и Ермак: мне сказывали - до хрипоты кричал на кругу том, неразумных убеждая. Да куда там!.. А письмо то согласился потому подписать, что не хочет он, чтобы круг да товарищество разбойное развалилось. Он, Ермак-то, на большее, на великое дело замахнулся! - молвил донец снова берясь за штоф

- Это на какое же, дядько Ефим? - спросил заинтересовавшийся этим Богдан.

- Поздно уже, - отвечал сотник, хороня в голосе нотку досады - видать проговорился лишнее сболтнул. Ну! Как раз по полной вышло Давай брат до донышка! И - спать Утром о делах погутарим на тверезвую голову.

За долгие дни своей неблизкой дороги привык Богдан к тому, что периной служила ему попона, подушкою - кожушок, а крышей же - ветви деревьев, а то и просто небо; частенько приходилось средь ночи просыпаться от того, что начинал дождь моросить... Нечего сказать - хорош отдых!

А сегодня же... В курене тепло и уютно; так приятно вытянуть на перине свое усталое, несколько часов назад крепко пропаренное в яме тело; уткнуться носом в мягкий, теплом и хлебом пахнущий воротник овчины и сомкнуть наконец тяжелые веки, зная, что назавтра ни дождь, ни ветер не заставят тебя скорчиваться во сне и наконец пробуждаться!

Потому-то и уснул казак, едва голова коснулась подушки.

Спал он хотя и глубоко, но чутко,- сказались прежние ночи, когда, укладываясь спать, не знал он, что разбудит его - утренний холод или же прикосновение вражеского клинка!

Потому и привык он спать, просыпаясь от малейшего шороха; точно сидела в нем гибкая, сжатая до предела пружина.

И наверно поэтому сознание его вдруг пробудилось, стряхнуло с себя остатки сна и заработало четко и ясно. Возле самого уха услышал Богдан чье-то сдерживаемое, но близко ощутимое дыхание!..

Кто? Что? Зачем?!. Ведь Подкова - человек надежный, иначе отец не послал бы к нему. Не он? Тогда кто же? И что делать,- лежать спокойно? А всадят нож в спину?! Но зачем, зачем все это? Почему?..

Эти тревожные мысли вихрем проносились в голове юноши, а лицо его было спокойным, дыхание - глубоким и ровным. По виду своему внешнему - спит человек, пушкой его не подымешь, а внутренне - сжат и собран, точно натянутый лук.

Нет, шевелиться все-таки не годится - все равно ничего не успеешь сделать: пистоли и сабля - далеко, на сундуке лежат они. Но не класть же их под подушку в доме друга!

А если б хотели ножом ударить - не стали бы прислушиваться, спит он или нет... И потому делать ничего не надо - лучше выждать. А там - как выйдет...

Чу! Едва не вздрогнул казак от шороха,- что, уходит неведомый человек прочь или же...нет, слава Богу - вроде выпрямляется он. Потом легкий шум шагов по земляному полу. И тихий голос:

- Богдан! Эй, Богдан! Слышишь ли?..

Ага!.. Хотел бы и взаправду разбудить - говорил бы громче, за плечо бы потряс. Нет, что-то не так тут. Не будит - проверить лишь хочет: а спит ли гость?.. Добро же!

- Спит! - подтверждая догадку Богдана, прошептал сотник. Да, это его, Подковы, голос.

- Да кто это?! - нетерпеливо спросил другой, низкий, с хрипотцою бас, словно бы застуженный.

- Свой это. Не страшись,- отозвался Подкова,- то - гонец с Запорожья, к самому Ермаку Тимофеичу седни приехал с письмом.

- Вона как?! Чего-то больно скоро - ждал батько его не ране, чем недели через две. А... А скажи, Ефимко: знал ты его раньше,- бывал ведь ты на Запорожье - то?..

- Знал? Откуль?.. Я на Сечи был, чай, лет пятнадцать назад. Он тогда еще совсем мальчонком-то был...

- Да? А тады - вот вопрос: а не подослан ли сокол твой боярами?

- Нет, нет. Мы ведь... Я ведь говорил с ним немало, про Запорожье расспрашивал, про казаков, и точно скажу тебе: с Сечи он, парень - то энтот! Многих запорожцев - знакомцев моих - доподлинно знает; да и у отца его, Удачи - атамана, я на хуторе бывал,- так он мне про отца свово все как есть обсказал... Нет - и правда запорожец он.

- Ну, завтра проверим, почем пироги на торгу...- загадочно протянул неизвестный. И спросил живо:

- А с чем приехал-то он? Скоро ли, баит он, нужно ждать запорожцев?..

- Не знаю, про то он не сказывал, не знаю, говорит,- все, мол, в письме! Напоить я его хотел - да пьет он мало, как и отец его, хмельное не очень-то жалует. Но сказал - круга у них-де не было, и об том, чтобы на Москву иттить, разговору на Сечи не было.

- Мало чего он там наговорит! Ты ведь сам грамоте разумеешь - возьмем письмо и прочтем...

- Нет, Ванька! Письмо самому Ермаку, и передать он должен его атаману в самые руки! И тебе его не отдаст.

- Мне? Не отдаст?! Кто - он, кужонок этот?.. Да я и слухать его не буду - сам возьму, и...

- Нет, не возьмешь,- отвечал Подкова твердо.- Сын он мово друга, Удачи, атамана ихнего, и обидеть его я тебе не дам. Да и он - ты что же, думаепшь - таков он, как тати твои, холопы московские? Нет, братан - он саблей, хоть и молод, владает не хуже, чем моя баба иголкой, а может - и лучше. И коли велено ему грамоту Ермаку передать - передаст он ее атаману, а ты ему в этом поможешь. Понял?- закончил сотник жестко.

- Ладно, ладно, утром разберем, што к чему. А пока... Э, да вы тут. вижу. погуляли добре - вина-то на донышке оставили! Тащи еще штоф и пойдем куда-нито,- в сарай хоть, штоль... Поговорить надобно.

- Тебе бы едино - пить да пить,- недовольно проворчал Ефим,- и когда напьесси-то досыту?!

- А тебе - все бы лаяться! Давай, давай - неси штоф - да пожрать чего. Есть про что выпить! Вона - видал?!- едва слышный звон долетел до слуха Богдана, а незнакомец продолжил хвастливо:

- То - туманы персицкие, вот как! С Анофреем мы позавчера свершили дело... Повезло! Зарыть бы - да я только серебро зарываю, золото-то у тебя хранить сподручнее...

- Ладно, ладно! Разболтался...- лежа к ним спиною, Богдан всем существом почуял обращенный к нему тревожный взгляд Подковы. – Ну, пошли в баню, там и погутарим без помехи...

Шум шагов - и хлопнула дверь; потом бухнула другая, тяжелая, что вела со двора в сени. Шаги на крыльце - и тишина. Ушли...