Ветер над Ибирью

- Ну, ладно, - подводя итог, произнес наконец атаман, - вроде бы все, панове? Ну, так выпьем же по чарке - и ступайте: дел у вас будет еще довольно. Пусть каждый тотчас же своих куренных соберет, да еще раз все им, что говорили мы здесь, и напомнит. Да и сами, своим опытным глазом гляньте - а все ли в куренях ладно? Ну! - из стоящего на столе штофа плеснул он горилки в чарки, - Вот и чарка стремянная. Помоги нам Господь!

Выпив, дружно крякнули полковники, вытерли седые вислые усы и неторопясь поочередно выходили из-за стола; кивнув атаману крестятся на икону и - к выходу. Удача же, привстав, тоже кивал каждому.

Оставшись наконец один, атаман долго молчал глядя на мутный язычок свечного пламени Потом поднял голову и только тогда взглянул на Богдана

ГЛАВА 2 “ Отец и Сын “

- Проходи, проходи, сынку, - проходи да садись! Выпьем вот...- проговорил он, наполняя две чарки невнятно зашипевшей горилкой.- Бери чарку, чего ж ты? Не как отец с сыном - сейчас я с тобою как казак с казаком выпить хочу!

Очень был удивлен Богдан, что сыном его атаман назвал - прежде за три проведенных на Сечи месяца лишь раз назвал его Удача сыном, а то все - Богдан да Богдан: ничем отец не выделял его из тысяч прочих казаков...

Да и говорит он непривычно - ласково, и ведь выпить-то батько не любит, не жалует хмельного; вот и сейчас - с полковниками он долго толковал, а посуда с горилкой - едва почата: по разу выпили они - в конце беседы.

Богдан, конечно же, не раз пробовал уже горилку - ведь запорожцы, если не было войны, каждый вечер получали по доброй чарке, - не считая того, что днем выпивали они в шинках. И потому решительно взял молодой казак чарку, поднял ее - и махом опрокинул в горло, как делали то бывалые казаки, - да еще крякнуть хотел лихо - гляди, мол, батько, настоящим казаком сын-то стал!

Но только не получилось у него так, - враз перехватило дыхание, горло точно арканом сжало! Крепка же у батька горилка!..

Судорожно пытаясь вдохнуть воздух, потянулся к стоящему в стороне блюду с нарезанным хлебом, ухватил кусок, жадно его жевал - полегчало; понемногу задышал, вытирая ладонью выступившие слезы.

Удача, едва пригубив чарку, искоса наблюдал за сыном, хороня в усах добрую улыбку. Старается Богдан показать удаль свою, а не понимает того, что вовсе не удаль это... Ничего: повзрослеет, возмужает - поймет...

- Вот что хочу сказать тебе я, Богдане, - негромко начал он, - трудные дела стоят перед нами. На Крым завтра Сечь пойдет...

- Добро! - воскликнул молодой казак, которому хмель бросился в голову тотчас же. - Добро! Уж попьют наши сабли поганой татарской крови вволюшку!

- А нашей? нашей крови сколько прольется?! - спокойно, но сверкнув глазами, возразил атаман, и продолжил:

- Ну, да это не твоя печаль, - ты-то с нами не пойдешь...

- Что-о-о?.. Что такое говоришь ты, батько?! - даже привстал Богдан.

- Тихо. Сядь! Сядь, говорю я тебе. - оборвал Удача жестко. - Сядь и слушай!

Помолчав, он заговорил задумчиво:

- Трудные, Богдан, времена, ох и трудные!.. Вчера (да ты, верно, знаешь про то) приехали днем двое турок - послы от султана турского. Пишет нам султан, что задумал он вскорости, вместе с ханом крымским, идти на Русь с войною; нам же велит - велит, не просит! - смирно сидеть и в войну ту не мешаться, а если ослушаемся - большими бедами нам грозит он : кто, мол, уцелеет - в полон увезу, а землю татарам отдам - табуны пасти. Вот как! Но ты утром слыхал, какой мы ему ответ дали, а следом за ответом и сами пойдем татарву поганую пощипать, а то ведь забыли крымчаки проклятые, кто такое есть казачество запорожское. Так мы им напомним!..

И вчера же, вечером, прискакали - словно чуят! - двое поляков. По одежде – простые шляхтичи, но меня провести трудно: то паны знатные! И они ведь грамоту привезли, от короля польского нам послание. Прочел я ее - и словно ковш меду выпил: до чего сладко написано!

Детьми нас своими верными король Стефан Баторий называет... И упреждает, что собрался по осени султан турецкий на Русь, а допрежь того он, мол, нас, Сечь, разорить мыслит. Так сулит Баторий нам помощь великую: и деньгами, и оружьем, а если нужно будет - то и войском; не бояться он нас призывает и велит - и этот велит! - беречь Запорожье до последней капли крови... Ха! - не скрывая презрения, атаман вынул из кармана люльку, набил ее тютюном, раскурил и, выпустив в сторону клуб дыма, продолжил:

- Будто не знает король, что мы за Сечь, за Украйну нашу и без его слов, если нужно будет, все как один жизнь положим - не задумываясь! Нет, нет, - не милость в той грамоте, одна хитрость лишь. И ляхи те не так просто приходили - высматривали да выслухивали они, что запорожцы делать хотят. Глядели паны те, как мы ответную грамоту туркам писали - все они у стола-то крутились. Что ж - пусть знают да королю своему расскажут.

Им ведь, полякам, славно будет нас с татарами лбами столкнуть: воюйте! А Сечь потом, войною обескровленную, ляхи легко к рукам приберут - давно они хотят этого. Да вот только не бывать такому - никогда! В грамоте, что написал я сегодня королю польскому, поблагодарил его за вести и заботу, а оружье обещанное попросил прислать поскорее: написал ему, что известно мне от верных людей в Бахчисарае: хочет, мол, султан, Сечь разорив, не на Русь - на Речь Посполитую идти, - боится на Москву осенью двинуться: дороги плохие, корма коням нет. А слухи о том, что на Москву он идет - для того распущены, чтоб Сечь да Польша его не ждали и чтоб турки их врасплох застали. Король мне поверит! И, вместо того, чтоб мечтать, как запорожцев холопами сделать, пусть о своей земле попечется, ее укрепляет. То - нам на руку!

А что до татар, - глаза атамана на короткий миг блеснули, - у них мы охоту воевать отобьем! Сейчас осень; татарва из наших приднепровских степей на юг кочует, в Крым, за Перекопь, на зимние пастбища, на яйлу. И идут ведь они не все вместе, а как и кочевали, - порознь, каждый род поодиночке. И если все куреня, что завтра пойдут, - по степи с умом растянуть - частый невод получится: ни одному татарину, ни одному табуну не проскочить. Вот мы табуны-то ихние и переполовиним! А тогда... О, тогда - сам гляди: турки - янычары в основном пешие, конница у них - татары. А не будет у татар коней - не будет и конницы в войске, припасы, пушки везти не на чем. Пешие-то в набег не ходят - так ли?!.

- Ты, батько, как по книге чтешь - великий разум дан тебе! - воскликнул восхищенный Богдан.

Удача выпустил в потолок клуб дыма.

- Погоди хвалить, сынку, и поумней меня людей есть немало. Но и - дурня атаманом на поставят, верно...

- Так вот, - заговорил он вновь, задумчиво следя за медленно тающим под потолком облаком синеватого табачного дыма, - вот...

- А неделю назад получил я, Богдан, еще одно письмо, - тайное, с Руси. С Волги - от ихнего, волжского круга послание. Атаманом у волжских людей Ермак Тимофеевич ,- слыхал про такого?

- Атаман мой куренной, Буренок, вспоминал его как-то раз. А что у них там, на Волге - Сечь своя?

Удача помедлил, обдумывая ответ.

- Тоже вроде как Сечь, да не такая, как наша. Хоть и величают себя волжские люди казаками, но больше на разбойников они похожи. Там, на Волге, грабят они караваны купеческие,- дербентские. персидские, московские...

- Как это - московские? И свои, выходит, тоже?

- Я же говорю - разбойники они. Им без разницы - свой ли. чужой,- все одно. Так вот, кличет нас ихний круг - все войско Запорожское - на Волгу. У нас, пишут они, людей много, а у вас - еще больше. Так давайте, мол, вместе, одним могучим войском на Москву пойдем! Холопы московские войною да поборами разорены, поддержат, а царское войско войною ослаблено. Хотят они, царя сбросив и бояр перебив, холопам волю дать, казаками всех сделать. А страной править будет круг казачий с выборной старшиной и атаманом. Казачье царство - вот как! Запорожцы, говорят они,- с русскими братья!..

- Чего?.. Я - и московским холопам брат?!.- протянул Богдан.

- А что? - строго глянул ему в лицо отец.- Ты ведь знаешь - в иных куренях треть казаков - беглые холопы русские. Да и русские, и запорожцы - чем не братья: из одного корня идут, вера одна, язык похож, обычаи сходные... Эх!.. Ты вот только помысли, Богдан: объединить бы их - не два войска, а два народа, два брата вместе! Вот тогда бы уж - ни татарам, ни туркам, ни ляхам нас вовек бы не одолеть! Они б к нам и дорогу забыли.

Удача помолчал и закончил свою мысль:

- Вот что пишут они... Да только не по пути нам с Ермаком!

- Почему же, батько? Ты ведь сам говорил...

- Я сказал - с Русью объединяться. С Русью! А Ермак - это еще не Русь... Почему, спросишь ты, не по пути нам с Ермаком и людьми его? А вот почему, сынку.

Первое: кто он, Ермак? Вор и тать! Мы-то если и грабим, то - чужих, а они ведь - своих!

Второе. Царя их недаром Грозным прозвали; и не таким как я да Ермак, головы он снимал, а нас и подавно одолеет. И войско у него не слабое - и ляхов, и свеев бивал он не однажды.

Третье. Вспомни, Богдан: кто нам оружье продает, самопалы, пистоли, порох?.. Русь; от ляхов мы крохи получаем. А отвернись от нас Русь, прекрати их купцы нам оружье продавать - и ляхи, и татары нас голыми руками заберут: с пикой да саблей много не навоюешь. Нет уж, с кем - с кем, а с царем русским нам ссориться никак нельзя.

- И наконец - пожалуй, самое важное. Против царя идти - стало быть, и против Бога: всякая власть от Бога. И потому - не пойдет с Ермаком народ русский; пойдут - да не все. И если и мы Ермаку поможем - все одно. толку не будет: все пропадем там, ни за что пропадем! Да и мыслю - и сам Ермак это понимает. Но об этом потом...

- Так вот,- подытожив, заключил атаман,- Ермаку отвечать надобно. И грамоту ту надежный человек должен везти! Сам подумай: попадет та грамота в руки бояр ( да и поляков тоже - им нас с Русью поссорить - счастье великое!) - словом, узнает Грозный - царь, что мы с Ермаком сносимся - быть тогда беде : конец дружбе нашей! Потому и нужен гонец - не просто казак лихой и храбрый, но и человек надежный. Ну, надежных на Сечи-то хватает, да только ты, Богдан, - сын мне. В жилах твоих - кровь моя течет. А стало быть - надежнее тебя нету. Понял ли ты теперь, какое важное дело хочу поручить я тебе?

- Понял, батько!

- Ну а если понял, то смотри сюда и слушай.

Удача придвинул к себе лист бумаги и чернильницу, достал перо.

Глава 3. "Трудное дело".

- Вот,- провел он сбоку листа дугу,- это Днепр. Вот Дон - река, видишь? А это - Хопер; в Дон он впадает, и живут на нем донские казаки московские. Рубежи они русские стерегут. А вот - Волга. Понял ли?

Богдан кивнул.

- Так. Тут вот Польша, будь она неладна, тут Украйна наша, тут Крым. А вот - Солевой шлях, по нему соль возят и купцы ездят.

- Итак, Богдане, два пути есть тебе. И каждый - и плох. и хорош. Первый,- палец атамана уткнулся в план,- первый путь - через Украину и Польшу, через Киев и Белгород. Он-то удобен,- дороги все ж, разбойников меньше,опять же - корчмы по-над дорогами, и есть переночевать где. Но долог он - и проходит по проклятой ляшской земле. А ляхи хитры: если казак один, да к тому же одвуконь - ясно: тайный посол. Куда - тоже ясно: на Русь, боле некуда. А с Русью поляки враждуют - вот и словят они тебя. Ну, а второй путь короче, и ляшскую землю он минует: до Солевого шляха на восход, потом по шляху на север и там опять на восход. Но шлях-то через степь идет, а в степи - татары. Им, правда, до грамоты дела нету, а вот от двух добрых коней они не откажутся. Да и... Сам ты, Богдане, молод и здоров; на рынке невольничьем за тебя немало денег отсыпят!

Удача вдруг вскинул голову и возвысил голос:

- Запомни: смерть - она во сто крат лучше, чем полон и рабство! Умер - и отмучился, а рабство - жить в голоде, холоде, хуже вола работать. А во сне - каждую ночь!- во сне Украину видеть... и всякий раз пробуждаться вновь на постылой чужбине. То горше и страшнее, сынку, смерти пусть лютой, но скорой. Помни про то. сынку! - каким-то тревожным, звенящим голосом закончил атаман. И вновь заговорил тише:

- Мыслю я - второй путь, сыне, все же надежнее, лучше - и вот чем. Ты в три ночи (днем идти и не думай!) до шляха доберешься; не миновать его тебе - всю степь он поперек прорезал. А днем - в балочках сидеть будешь. Так вот: достигнешь шляха, найдешь место надежное - тоже овраг какой-нибудь - и в нем затаись, за шляхом следи. И как заметишь - идет с юга на север караван купецкий,- так ты к нему пристань. Купцы против не будут: в случае, если нападут на караван их - тебе тогда себя – и, значит, и их тоже,- защищать. И пойдешь ты с ними до земли русской, а уж оттуда выпытаешь дорогу до Хопра и городка Урюпинского. Дорогу у купцов и прочих торговых людей спрашивай - им тебя обманывать незачем. Теперь вот что...

Атаман опустил руку в карман и извлек оттуда два холодно звякнувших мешочка, положил их на стол.

- Вот деньги тебе - по полусотни дукатов в каждом.

- Погоди, батько! - прервал его молодой казак, - а чего ты про Хопер, про Урюпинский сказывал? Ермак-то на Волге.

- Не перебивай, Богдан - все скажу тебе... А мешочки эти - схорони: один чтоб с тобою был, другой - в суму переметную. Схорони же их - и забудь о них до времени, до нужды великой. А это - отец достал третий мешочек,- это вот серебро. Им и расплачивайся, если придется, за еду или за ночлег. Если увидит случайный человек деньги твои - пусть он серебро видит, нежели золото,- так меньше ему охоты будет тебя убить да ограбить. Золото - оно, Богдан, как солнце в полдень: блеском своим ослепляет и глаза и душу! И - помни, крепко помни, сын: в чужую землю идешь ты. А потому - осторожен будь! И паче всего - трех вещей бойся...

Удача раскурил погасшую люльку, с наслаждением затянулся.

- Первое - вино.Многих знавал я казаков славных, коих и пуля из седла не могла выбить, а вино - в грязь вышибало, да так, что и не встать более. А начинали все с малого - с чарочки. с другой... И ты, Богдан, хмельного без нужды не пей: хвати добрый глоток горилки - если устал сильно, промерз или вымок. И вино ведь - оно язык развязывает: порой выпил - и голова-то говорить не хочет, а язык что не надо болтает.

Второе - бабы. Бойся их, и особенно красивых: в каждой бабе бес сидит, а в красивой же - десять! Женщины, сынку, пострашнее вина будут: пьяный - то проспится, а вот тот, кто в женские сети попал, тот - навечно как бы пьян без просыпу, тот жизнь за один лишь сладкий взгляд отдать не задумается... А ты ведь, Богдан, хлопец собою пригожий и видный,- на таких бабы как мухи на мед липнут... И в Вильне, бывало, наверно, ловил ты на себе взгляды молоденьких паненок? Было? Да и сам на них засматривался - так, Богдане? - одними глазами улыбнулся Удача.

Молодой казак помимо воли покраснел, отвел взгляд...

- Ну! - посерьезнел атаман,- шучу я. Дальше слушай. Так вот: вино и бабы. А третье - друзей бойся, Богдан. Да - друзей! Друзей, потому что все твои друзья здесь, на Сечи, остались. А кто в чужой стороне станет слова ласковые говорить да в товарищи набиваться, - тот тебя, случись беда, за грош медный продать не задумается. Людей хороших в любой земле, в любом народе немало сыщется - но и злых не меньше. Так что там - кивнул атаман куда-то в сторону,- там друзья твои - конь верный да сабля острая. Только они... И - самое главное. Вот,- достал он из-за пазухи плотный конверт,- это письмо первое, и отдашь ты его, как до Урюпинского доберешься. Отдашь казачьему сотнику Ефиму Подкове,- он в этом самом Урюпинском и живет. И на Сечи бывал он, и на хуторе у меня - друзьями мы были. И если станут тебя стрельцы пытать на рубеже русском - кто такой и куда едешь - про Урюпинский и про самого Подкову говори смело, письмо спросят - покажи его, пусть даже прочтут - нет в нем ничего такого, что тебе бы во вред было. Так вот, письмо это Подкове отдашь, как сыщешь его; а на словах же перекажешь, что прошу я его помочь тебе сыскать Ермака. Ермаку и передашь мою грамоту. Вот она!

С этими словами он протянул сыну второй, меньший по размеру конверт.

- Пуще глаза береги его, сынку! В нем - жизнь и смерть твоя. И если беду почуешь - лучше сожги его или порви в мелкие клочья: самое плохое - если грамота эта в руки боярам попадет или еще кому. То - гибель твоя верная и Сечи великие беды... Понял ли ты меня, сынку? Дошла речь моя до ума и сердца твоего?..

- Так, батько.

- А если так - скажи: куда ты грамоту - то эту спрятать мыслишь? - атаман, сощурившись, выжидательно посмотрел на сына.

- Куда?.. А на шнурке на шею подвешу,- всегда при мне будет.

- Не годится,- покачал головою Удача,- сам помысли: а если (всяко быть может!) к лихим людям попадешь, начнут они у тебя деньги шарить. А где самое ценное носят? В поясе либо на шее. Тут же грамоту-то и углядят!

- Понял, батько. Тогда - в сапог?

- Тоже не годится. А если в воду попадешь? Чтобы выплыть, придется ведь сапоги сбросить! Нет, Богдан,- в сапог тоже не можно.

- Ну... О! Придумал: седло распорю и в него зашью. Верно, батько?

- И это плохо,- терпеливо разъяснял Удача,- а ну как погоня за тобой случится, да коня под тобою убьют - что, седло снимать начнешь?..

- Да что там, батько - точно на войну ты меня посылаешь,- усмехнулся Богдан,- у нас ведь с Русью-то мир...

- А ты не уразумел еще?! - стукнув по столу тяжелым жилистым кулаком, жестко воскликнул атаман,- не уразумел, что дело это потруднее войны будет?.. На войне мы все вместе будем, плечом к плечу; на войне если оплошаешь ты - друг выручит. А там ты один будешь, слышишь ли - один! А один - в поле не воин, одному во сто крат труднее!

Богдан виновато опустил голову.

- Эх, сынку, сынку! - спокойно и поучающе произнес отец.- Ничего! Опыт да разумение с годами приходят. А тебе покуда годов немного - так что слушай да запоминай... Скинь же жупан свой да рубаху мне подай!- велел атаман, доставая из шапки иглу с ниткой. И пришил конверт изнутри с левого боку вышитой украинской сорочки. Добавил, закончив работу:

- Вот так вернее будет... А ты, вижу, спросить что-то хочешь, сынку?

- Хочу, батько. Скажи: а кто он такой, Ермак? И почему печешься ты о нем - друг он тебе, верно?

-Ермак?- перекусив крепкими белыми зубами нитку, переспросил Удача. Подавая сыну сорочку, произнес раздумчиво:

- Ермак?.. Был он и у нас, на Сечи; с ним мы и за столом одним сиживали, и с татарвой бок о бок рубились. Большой он, Богдане, человек. И умен, и силен, и храбр, и повидал - куда поболе моего, да не повезло вот в жизни ему...Вот и попал к разбойникам. Так-то...

Чувствовалось - говорит атаман меньше, чем знает. Он продолжил:

- Да ты и сам его увидишь, и поговоришь обо всем. А что тревожусь - то так: жаль мне, что такой человек - и против своих идет, что разбойник он. Здесь бы, на Сечи, он бы немалую пользу принести мог! А на Волге у него, наверно, одна судьба выйдет - плахой ведь кончит он! Так хочу я предложить ему - пусть идет сюда к нам со всеми людьми своими, кто восхочет! Сечь людям рада... Но вот не понял одного я - неясно он в том письме что-то пишет,- о чем-то еще. Но это он, верно, тебе на словах для меня перескажет! И ты знаешь теперь, что говорить ему от моего имени, если так случится, что придется тебе в дороге письмо свое порвать, чтоб оно людям незнакомым не досталось...

Полмолчали; тихо было,- лишь потрескивали свечи да за стеною шатра глухо бормотала засыпающая Сечь.

- А тогда,- прервал Богдан молчание,- тогда спросить хочу: а вот если придется мне грамоту спалить или порвать - как поверит мне Ермак, что я и вправду сын твой и к нему от тебя еду, а не подослан боярами московскими?..

- Молодец, Богдан! Ждал я от тебя вопроса этого...

Атаман замолчал на минуту - и брови его нахмурились, а в глазах невнятно и мимолетно плеснулась печаль. Потом, вздохнув, он снял с шеи тонкий шелковый шнурок. Протянул было его сыну - но внезапно быстро отняв назад руку, поднес ее к лицу и осторожно коснулся губами небольшого перстенька, висевшего на этом шнурке.

- Материн перстень!- догадался Богдан, и Удача, не подняв опущенной головы, молча кивнул в ответ.

Небольшой и тонкий перстень из серебра; на голубом камне искусно вырезаны три крохотные лилии. Что это означало - не знал Богдан; знал лишь он, что отец после смерти матери - а умерла она на второй день после рождения Богдана - отец носил его на шее и никогда - никогда! - не заговаривал с сыном о матери...

- А мать...- начал было молодой казак, но Удача протянул ему перстень.

- Береги его, Богдан,- произнес атаман глухо, точно не слыша слов сына,- пуще глаза береги! По перстню этому и узнает тебя Ермак.

Замолчали надолго; спустя несколько минут в тишине раздался крик петуха; ему тотчас отозвался второй, третий... Полночь.

- Поздно уже,- нахмурился Удача, и лицо его тотчас же приняло озабоченное выражение,- и пора тебе ехать. Передовой курень уже переправляют на пароме - и ты с ними давай... А напоследок по обычаю казацкому - выпьем!

Выдохнувши воздух, с трудом проглотил Богдан дерущую горло горилку; Удача же единым духом опрокинул в себя чарку - точно воды выпил, не сморщился даже, и с доброй улыбкой глянул на скривившегося сына.

- Верно, что морщишся: гадость ведь пьешь! - кивнул он, и продолжил:

- Теперь же ступай, сынку, да коня своего приведи; оружье свое захватишь.

Когда Богдан вернулся к шатру,то он увидал возле него атамана,который держал на поводу одного из своих коней.

- Я говорил уж - идти тебе надо непременно одвуконь,- пояснил он.- Так вот и бери моего Орлика. С виду он, может, и неказист, и не сказать, чтобы слишком уж резвый был.- да только выносливее коня не встречал я еще. Мне раз на нем ( а он-то уж заморен был, и татары одвуконь были) пришлось от погони уходить,- так ушел ведь! Бери его, сынку. К тебе он привычен - и случись чего, добрую службу сослужить тебе сможет!

Богдан ласково потрепал Орлика по шее - и конь благодарно коснулся мягкими добрыми губами богдановой щеки.

А Удача меж тем говорил деловито:

- Сумы переметные я на нем заранее навьючил; в них - рубаха тебе чистая, онучи, харч, рог с порохом и кожушок: назад возвращаться тебе ведь не раньше чем зимою;раньше чем через месяц до Урюпинской тебе не добраться... Ну, а к декабрю-то жду тебя назад. - атаман говорил как-то сухо, не глядя в лицо сыну. Сказал это - и замолчал.

- Ну... что ж! Поехал я, батько! - воскликнул Богдан, не поняв. что это творится с батьком. Он думал сейчас о другом - вот и поручил отец ему службу; но трудной она молодому казаку не казалась,- чего там! Съездить грамоту отвезти - просто!..

Он уже вдел ногу в стремя - но тут Удача вздрогнул вдруг и порывисто шагнул к нему.

- Сынку!

Богдан обернулся - и в тот же миг отец сжал его в своих сильных объятьях, крепко прижав голову Богдана к своему лицу.

- Сынку!..- повторил он сдавленно...

- Один ты... один у меня на всем белом свете...- голос отца был дрожащим и прерывистым, и явственно услыхал Богдан в нем неприкрытые слезы,- понимаешь, один! С тех пор... с тех пор, как умерла мать твоя, только для одного тебя живу я. И если... Венрнись, Богдан! Слышишь – вернись, вернись!.. - повторял он...

- Ну,- езжай, сын,- атаман наконец разжал объятия и легонько подтолкнул его к коню. – Езжай, да про слова мои помни! Береги там себя...

Оглянувшись назад, увидал Богдан отца,- враз постаревший, неловко сгорбившийся атаман глядел ему во след, и губы его шевелились, шепча молитву. Господь Бог милостив - он поможет оборонить в пути сына...

... Казаки толпились у парома - курень, выходивший первым, еще только начал переправляться, и большая его часть была еще там, на Хортице. Там чернели во тьме стены укрепления, горели костры, слышалась едва различимая за дальностью родная украинская речь. Сечь там была!

А впереди... Впереди лежала во тьме необъятная и чужая степь,в которой таились хищные звери, враждебные люди и опасности. Впереди была неизвестность! Только сейчас Богдан осознал это...

Оглянувшись в последний раз и вздохнув, Богдан тронул коня каблуками, и его Барвинок неспешной рысью тронул вперед, в степь.

Глава 4. "У Хопра".

Стоял сентябрь; прохладный ветерок, под утро становившийся уже откровенно - студеным, неторопливо пролетал над землей. Овеваемые им тополя медленно роняли пожелтевшие листья в хрустальную воду реки. Во всем мире было светло и тихо...