Ветер над Ибирью

Но при первых же словах разбойника спокойствие атамана исчезло, точно тень набежала на его лик: плотно сжались губы, сошлись в одну линию брови, а глаза из-под нахмуренного лба сверкнули жестко и холодно, точно две льдинки в лунную студеную ночь... Собиралась гроза.

И она - грянула!..

- Ну! Што ж стали?! Давайте - вот он я!

Сжав кулаки, широко шагнул Ермак вперед, прямо на них - на добрый десяток вооруженных и злых людей.

И они дрогнули: смешались, замерев; иные опустили голову, а кое-кто и попятился...

- Эх вы, - псы, истинно - псы!..- не скрывая презрения, бросил в их лица Ермак. - Холопьями всю жизнь были – ими и остались! И сдохните ими же . Душа, душа ваша вольной не станет - хоть десять раз волю вам дай!..

- Не лайся, Ермак Тимофеевич, - после короткой паузы примирительно произнес невысокий коренастый разбойник, - а ступай себе с Богом! А мы уж как-нито сами рассудим, как быть нам, куды иттить - тут оставаться али на Яик трогаться. И на Кругу мы будем. А ты иди, от греха подальше; бабу же мы своим судом посудим да показним...

Говоря так, он вынул из-за пояса пистоль, взвел курок...

Нет, это все-таки были не холопы - по крайней мере, в эту минуту; были это люди, вкусившие сладкую и хмельную вольницу, не раз глядевшие смерти в лицо и не боящиеся крови, немало ее пролившие. Сейчас и супротив атамана пошли они, разозленные, крепко разозленные гибелью вожака, в которой был повинен и он, Ермак...

Но и перед ними стоял не кто нибудь - сам Ермак, и лишь гнев и презрение кипели в глазах его. И он не побоялся бросить им свой вызов!

- Кто - вы? Вы посудите ее?..- нет!! Не вам судить ее, и не вам казнить. Уходить надумали, - что ж, вольному - воля, а казаку - поле! Вам то решать. Но покуда тут еще вы - я атаман ваш. И коли не понял кто этого - я того понять заставлю!

- Нет, батько, - были мы под твоею рукою, а теперя уходим. И Анофрей - покойник был нашим атаманом, - нам и платить за смерть его! - спокойно произнес мужик, и пистоль его поднялся, нацелясь в грудь атаману.

- А ты, Васька, - никак пистолем меня напугать хочешь? - лекгое удивление было в голосе Ермака.- Значит, ошибся я, умным тебя почитая; теперь вижу - и вовсе дурень ты. А вы все - знайте: как сказал я - так и будет; мое слово, - камень, и вы про то все ведаете. Не вам судить ее - на то Бог есть. Да я еще.

Не глядя больше на стоящих перед ним, атаман отвернулся и пошел на корму, где, скрестив на груди руки, все еще неподвижно стояла девушка, скрестившая на груди руки.

- Так вот он, суд мой - слушайте! - воздел атаман вверх руку и обернувшись лицом к ватажникам, - за убийство татя своего, насилие над ней свершившего, милую я ее: права она тут!..

Глухой, неясный ропот взметнулся со всех сторон; давно уже анофриевский струг окружили, сцепившись бортами, прочие его суда; никто не греб, и струги тихонько относило назад, вниз по течению.

- Вы, - крикнул атаман, - а поставьте на место ее свою сестру али жену, - это как? Ты вон, Ефимка, шумишь, - а помнишь ли, за што ты боярина-то свово убил?! За то ж самое! Так што - верен суд мой, и вы сами про то знаете. За это я ее милую!

- Но... - он помедлил, вглядываясь в насупленные лица разбойников; перевел взгляд на девушку, заглянув в ее черные, холодным огнем безумия горевшие очи... Захочет ли она жить на свете? А если и захочет после того, что случилось с ней, то разве забудет она хоть на миг об этом ужасе?! Да и Анофрея она убила...

- За убийство же Анофрея Степанова, атамана волжского и есаула мово, казака храброго, хоть и душою черного, за убийство его...

Он вновь помедлил - и шагнув к девушке, подхватил ее на руки; сделал еще шаг, и вытянутые его руки с персиянкою оказались над водой. Она не вскрикнула, не вздрогнула даже, - лишь неотрывно глядела в лицо атаману...

- За убийство же его, - вот! Прими, мать Волга, подарок казацкий!.. - и разжал руки.

Ни крика, ни стона не долетело до молчащих людей, - лишь сочно плеснула волна, принимая добычу...

- Прав твой суд, батько! - воскликнул кормщик и перекрестился. - А Божий суд - да свершится!..

Многие разбойники тоже скинули шапки, осеняя себя крестным знамением... Они не сказали атаману ни слова.

- Вот и суд мой, - объявил Ермак, крестясь, - теперь мне у вас делать нечего. А вы - приходите на Круг; там и порешите, как вам дальше-то быть... Я же стою нынче недалече, на Мокрой Мечотке, и кто ко мне восхочет, приходите: всех приму! - и он двинулся к носу судна, где был зачален его струг.

- Погоди, батько! С тобою я. - Кормщик бросил весло, шагнул с кормы. - И еще одно!

Он нагнулся к Богдану, вырывая изо рта запорожца кляп.

- Слышь - чего он, парень энтот, говорит-то! - позвал он Ермака.

- Ермак Тимофеич!.. - прохрипел Богдан, боясь потерять сознание,- с Запорожья я к тебе, грамота на рубахе!..

- Что-о?! - толчок плеча стремительно бросившегося к Богдану Ермака едва не сбросил стоящего на пути атамана Ивана в воду...

Глава 6. “У костра”.

- ... А теперя - не робь! - тяжелая ладонь есаула Матвея Мещерякова, по прозвищу Мещеряк, дружески похлопала Богдана по плечу,- все! Теперя ты под батькиною рукою; кончились мытарства-то твои! Отдохнешь малость,- и домой, на Сечь свою...

А неужто - и вправду все?.. Только сейчас почувствовал казак, сколько пришлось ему пережить за последние дней десять!.. Но теперь и правда окончены его труды: вот сидит перед ним сам атаман Ермак, а в костре тлеет только что прочитанная им батькина грамота, та, что с таким трудом довез Богдан с Сечи...

- Ну,- задумчиво говорил Ермак, глядя на пляшущие в костре языки пламени,- верно кричал я на Кругу тогда,- помните? Не пойдут на Москву запорожцы! А атаманы, ровно быки, уперлись,- пиши-де грамоту им! А я знал, знал, что без толку все это: мы - тати, а они - своея земли защитники: на кого они Украйну свою покинут?..

- Так что на Москву нам ходу нет,- закончил он,- да и Иван вот... Он то же скажет.

- Говорил уж,- негромко отозвался Иван Кольцо, есаул и ближайший помошник Ермака. Сейчас он сидел на камне рядом с атаманом.

- Говорил уж, и еще про то скажу. Не выйдет, браты мои, дела такого,- народ супротив бояр поднять! Чел я смердам письма наши подметные, они слушают, головою кивают, а кое-кто и кричит - хоть сейчас-де пойдем жечь боярина! Да только - своего. А прочих-де бояр пусть свои холопья бьют... Ну, а про Москву они и слушать не хотят: на что нам та Москва, спрашивают?.. Наше дело одно - боярина скинуть да добро его поделить...

Очень понравился он Богдану - худощавый, аккуратно одетый, с живыми глазами на умном, загорелом лице; как и Ермак, мало напоминал он обличьем своим разбойника.

- Да и, - продолжал он неторопливо и обстоятельно,- мужик - он сызмала только одно знает: землю пахать. И от земли-то не больно его оторвешь! К нам-то кто в ватаги в основном идет,- а лодырь, пьяница и тот еще, кто свому барину поперек дороги стал... Большинство же - люди богобоязненные, и их на татьбу не подбить...

- Вот... Кто остался еще - посадские да прочий черный люд в городах? Они глотку рвать горазды, - мы, да мы... А едва увидит крикун такой кафтан стрелецкий,- он и хвост поджал!

Стрельцы? И они ведь порою не прочь пошуметь да полковников своих тряхнуть, - да только полковников! А что до царя - знают они: царь их поит и кормит, жалование им платит - да рази пойдут они супротив него?! К тому же война сейчас вроде бы затихла, стрельцы по слободам своим сидят, и их от жен да пирогов, от печек теплых силою не оторвешь! Нет,- и стрельцы в таком деле не помошники, а вороги. И что ж оно выходит? А то, что нам не про Москву нужно думать, а о том, чтобы свои головы сберечь! Слыхал в Москве я от людей надежных - к зиме собирают дворянское ополчение и пошлют его сюда, к Бельскому. Сотен пять, не меньше! Стало быть - за зиму-то они все протоки, все плесы и обшарят... Как зимовать-то, где от напасти такой схорониться?..

- Днем нынче, покуда вас не было,- вступил в разговор Мещеряк,- прибегал человек мой от Бельского-то... - он помолчал, плюнул в костер и продолжил:

- Бает он - не думает Бельский на зиму в Царев - Борисов уходить, в Урюпинском так и останется, и в иных городках... А еще привезли стрельцам жалование, что за полтора года им не плачено - все до копеечки! Но выдать Бельский велел лишь половину - прочее-де тогда отдам, когда воров переловите! И молвил, что уж эту зиму не даст он им на печи сидеть, всех в степь выгонит! Потому и станут нас стрельцы-то всерьез ловить - кому мерзнуть-то в поле охота?! И еще: объявил он, што за каждую воровскую голову будет награду выдавать,- за простого алтын, за есаула - полтину, а за твою, батько, голову, как вот и за Ивашки Кольцова,- десять рублев, вот как! Охотиться на нас, точно на зверя поганого, станут. И к ногаям вчерась отправил он свово сотника,- ясно, зачем! Вместе с ними он нас ловить будет. А ногаи-то на нас злы...

- Да,- поддержал его третий есаул, бритоголовый Никита Пан, кривоногий и кряжистый, точно дубок,- похоже, клевать воронам головушки наши напутевые!.. Все к энтому и идет. Так, что ли, Ермак Тимофеич?..

- Так,- кивнул атаман,- так и будет, коли и далее дураков слухать будем! А я так решил,- на Кругу скажу прямо: все, уходим-де я и все, кто со мною восхочет, на Урал, к Строгановым - купцам! Были мы татями, воровскими казаками волжскими, станем людьми государевыми, каазаками уральскими...

Богдан, рассеянно их слушавший, встрепенулся: они ведь говорят об Ибири, про которую рассказывал ему Маметкул и куда увезли прекрасную Сузге...

- А я все ж сомнение имею - а не достанут ли и там нас руки катов царевых? - задумчиво спросил Пан. - Они ведь у него, у царя, длинные, руки-то...

- Здесь-то вернее достанут,- отвечал Кольцо раздумчиво.- Видать, всерьез осерчали на Москве - эвон сколько сил нагнали сюда! Да еще и рать судовая по весне придет, а допрежь того - конница дворянская...

- Верно,- согласно кивнул Ермак.- Тем, кто остаться тут думает, один лишь дельный совет дать можно: лес валить - на плахи! Нет, браты - уходить отсель надобно...

- Так ведь и Строгановские вотчины - тож Русь! - заметил Мещеряк.

- И это верно,- согласился Ермак,- да только ведь мы туда тайно уйдем. Покуда дознаются, что мы – там, давно уж возьмем у купчишек припасы и в Ибири будем!

- Так оно, да только купцам я не шибко верю,- а дадут ли нам Строгановы припас воинский да людишек - нам, ворам да татям? - усомнился Никита Пан.

- Царь ведь им, Строгановым, отдал все земли, что захватят они и далее на восход. Так что им Сибирь эта - кусок лакомый и желанный! Купцы - они свою выгоду-то поймут. Ну, а не поймут... сами возьмем, что надобно!- отвечал Ермак.

Помолчали; позади них негромко говорили у костров заканчивающие трапезу ватажники; с Волги тянуло туманом и сыростью...

- Ну, ладно,- поднялся Ермак,- поздно уже, пора и спать!

За ним поднялись и есаулы; встал и Богдан...

- Поговорить хочу я с тобою, Ермак Тимофеевич! - негромко произнес он.

- Завтра, Богдане, и потолкуем,- ласково ему улыбнувшись, отвечал атаман,- нам о многом поговорить надобно. Завтра! А теперь - пошли в шатер. Ты ведь устал, поди?..

Еще бы!.. Так устал за эти дни Богдан,- и душою, и телом,- как не уставал еще никогда в жизни...

Глава 7. “Лес”.

Утро выдалось сырое и туманное; наскоро перекусив, Богдан с Ермаком сели на коней и тронулись в путь, углубившись в лес, что рос по берегу Волги. А ватажники споро собирались, грузили нехитрый скарб свой в струги: две ночи подряд редко ночевали они на одном месте - тем более, на этом, правом, берегу реки.

- Ну вот, Богдане, и все,- начал разговор Ермак, едва они оказались под желто-зеленым пологом леса,- вот, почитай, и все, кончился путь твой на Волгу, теперь домой, назад поедешь... И вот что скажу тебе я: ты, уж, верно, и сам понял, как труден путь, да еще к тому же одному! Но теперь много легче тебе будет: грамоту, что ты мне отдал, беречь не нужно, а значит - и опаски меньше... Поедешь ты завтра, я провожу тебя немного до дороги,- на Урюпинскую, к Подкове, а от него - на запад; на рубеже московском пристанешь к купцам - и до Киева, а оттуда и до хутора батьки твоего недалече... Не заплутаешь, - там, на Украйне, дороги набитые, помню - и сам по ним проходил...

- Скажи, Ермак Тимофеич, а кто ты сам такой, родом откуда? Батько ведь сказывал,- ты и у нас, на Сечи жил... Но по виду и по имени странному вижу я, не с Украйны. И не с Речи Посполитой... Кто же ты?

- Знаешь, Богдане,- задумчиво отвечал атаман,- судьбу вот с рукою сравнить можно, а людей - с горошинами, что в руке той зажаты. Размахнется рука-судьба да и швырнет горошины наземь; одна рядом упадет и так и будет лежать. А другая,- катится и катится, покуда не остановится далеко-далеко... Так и я вот, с самого рождения, почитай, качусь. И не остановился пока... Много дорог исходил я в жизни, повидал немало... да только вот без толку все это вышло - ходил-ходил, а путного ничего и не выходил...

- Ермак Тимофеич! - воскликнул Богдан.- Глянь, вон тропка в сторону сходит - не собьемся с пути ли? Лес ведь...

Выросший среди бескрайних степей Украины, в лесах он ранее не бывал и относился к ним с недоверием; едучи сюда, старался объезжать даже небольшие перелески, боясь потерять направление и сбиться.

- Не бойся, верно идем,- отозвался Ермак,- главное дело, с просеки не свернуть; она нас на самое место и выведет. Не заблудимся,- лес этот не широк, с версту всего.

Да, ехали они по широкой, но уже заброшеной просеке,- густо заросла она травою и кустарником, а местами и небольшие сосенки попадались, редко,- и вовсе высокие деревья.

- А кто же рубил ее, просеку эту? Люди не живут ведь тут - кому нужна она? - полюбопытствовал Богдан.

- Верно,- людей тут немного,- кивнул атаман,- а проходила через лес этот рать государева, на Астрахань идучи,- на стругах часть и часть пеши. Для пушек осадных и обозов эту просеку и прорубили мужики, люди даточные.

- Чудно,- пожал плечами Богдан,- что, они лес тот обойти степью не могли? И потом, не проще ли пушки на стругах или на плотах сплавлять?

- В степи - овраги, мосты настилать замучаешься,- пояснил атаман,- а тут оврагов нет почти, да и лесу - сколь надобно. А по воде же тяжелые пушки везти опасно - а ну как перевернет струг на глубине-то, и пропали пушки твои!

- Но мы с тобою, Богдане,- продолжил он,- давай-ка про другое поговорим. Перескажи-ка мне, что тебе царевич,- знакомец нечаянный твой - про Сибирь рассказавыл?

- А я тебя про то же как раз спросить собирался,- отозвался казак,- ты, как понял я, собираешься воевать царство это?

- Про то завтра потолкуем, Богдане,- завтра,- пообещал атаман.

- А я думал - нынче и расстанемся...

- Можно бы и нынче,- кивнул Ермак,- да только вижу я в тебе, хлопче, любознательность да к знанию тягу. Потому и хочу показать тебе человека одного, давнего моего друга... Мыслю я - надолго ты встречу с ним запомнишь... Ну, да чего я тебе говорю, сам все увидишь да услышишь. А покуда - рассказывай!

... Дорога оказалось неблизкой,- ехавшие шагом путники только через несколько часов достигли конца леса. Богдан только что закончил свой рассказ, и двух минут не прошло, как негромко заметил атаман:

- Ну, вот и приехали.

Он проехал еще немного вперед, затем остановился и скинул шапку, крестясь. Став рядом с ним, запорожец с любопытством осмотрелся.

Лес тут,- да собственно не лес уже, а подлесок,- был более редким, стена высоких деревьев осталась за их спиною. А дальше вперед исчезали и совсем маленькие деревца. Почва полого уходила вниз и в двух сотнях шагов обрывалась берегом небольшой впадающей в Волгу речки.

Прямо пред ними взметнула вверх увенчанную крестом колокольню небольшая бревенчатая церковь. Левее же нее, там, где находилось устье впадающей в Волгу речки, на береговой круче темнели развалины какого-то большого здания. Бросающая вызов стирающему все времени яркая голубая и зеленая мозаика, кое-где сохранившаяся на стенах, дивной красоты лепные украшения над оконцами и кровлей, роскошное крыльцо говорили о том, что стоял здесь когда-то богатый дворец знатного вельможи, а быть может, и царя.

- Что это?- тихонько, точно боясь звуками голоса спугнуть все это, показавшееся ему видением и миражом, спросил Богдан.

- Это?.. А про это, Богдане, не я расскажу тебе; тот, к кому едем мы, и поведает обо всем. Поехали же,- тронул он коня вправо, туда, где правее церкви, возле самого обрыва угадывалась почти вросшая в землю, неприметная издали крыша землянки.

- Вроде бы дома хозяин-то,- сообщил Ермак,- а и где ж ему быть-то? С ним и потолкуем...

ЧАСТЬ 6. “ДРЕВНЯЯ ЛЕГЕНДА”

Глава 1. “Старец”.

Землянка, как заметил Богдан, имела два довольно больших окна над самой землею, и затянуты они были не пузырем,- нет, тускло блестела в них слюда. А слюда в те времена ценилась довольно дорого и была доступна лишь людям с достатком.

Вот и вход - вниз уходят ступеньки, обложенные досточками; возле самого входа лежит огромный белый пес. Заслышав шаги, он привстал и несколько раз басовито гавкнул,- не зло, а как бы предупреждая находившегося в землянке о гостях. И, вильнув хвостом, лег на землю, положив на лапу свою большую лобастую голову. Настороженности не было в его умных глазах,- верно, не раз посещали землянку разные люди, и собака к ним привыкла.

Уже у самого входа обратил запорожец внимание на трубу над крышею,- землянка-то, оказывается, по белому топилась, не то, что у рыбаков!

- Ау, Трезорушка! Кто-то есть там?.. - в ответ на лай собаки донесся из землянки голос невидимого человека,- голос неторопливый и спокойный.

- Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! - звучно проговорил спешившийся атаман, крестясь.

- Аминь! - прозвучал из землянки ответ.- Войди же, стоящий у двери, и да будет с тобою Господь!

Пригнувшись, Ермак, а за ним и Богдан вошли в низкую дощатую дверь, перекрестились на висевший в углу образ, и Богдан окинул мимолетным взором это жилище.

Землянка была невелика - примерно три шага в длинну и четыре в ширину, но достаточно высока - они с атаманом стояли, не нагибаясь. Пол, кстати, был не земляным - сработан он был из аккуратно подогнанных друг к другу сосновых досок; стены - обмазаны глиной. Да,- здесь довольно уютно и, пожалуй, зимою не холодно!

А вот обстановка разнообразием не отличалась: небольшая печурка в углу, напротив нее - узкая, в две доски, лежанка, на которой не было ничего, даже подушки. На стене у печки - полка с посудою, несколько чугунков и глиняных мисок. У стола - сосновая плаха, служащая сиденьем; на самом же столе - раскрытая книга, подсвечник с тремя горящими свечами, маленькие глиняные горшочки с красками и неоконченная икона: приход гостей оторвал хозяина от иконописи. Еще заметил Богдан полку над столом - едва ли не десятка два книг теснилось на ней. И освещенный лампадкой образ; даже в слабом ее свете было видно, что икона эта старая и даже как-будто обгорелая.

А из-за стола поднялся и обернулся навстречу им и сам хозяин жилища,- высокий. худощавый старец, облаченный в просторную мантию. Его густая седая борода была длинной, тщательно подстриженной и расчесанной. Она скрывала под собою висевший на груди массивный золотой крест, так странно смотревшийся в этом небогатом и строгом мирке.

Несмотря на преклонные свои годы, выглядел старец живым и проворным; на морщинистом, сохранившем следы былой красоты лице глаза смотрели на мир со спокойствием и благожелательным интересом. Он сохранил и гордую, величественную осанку, а движения его были плавны и уверенны. И что-то в его облике было непохожим на мрачных, словно застывших в суровой неторопливости старцев - отшельников.

- Благослови вас Господь, братья мои! - он поочередно перекрестил и атамана, и казака и по очереди обнял их; объятие было которким и не по-старчески сильным.

- Садитесь, садитесь,- указал он на лежанку, а сам уселся за стол.

- А я вот,- пояснил он, перехватив взгляд Богдана,- я вот душою отдыхаю. Образ Спаса Пречистого... Ну, а ты как, Ермак Тимофеевич, поздорову ли?

- Да чего ж со мною станется? Сплю на вольном воздухе, ем вволюшку, а пуля для меня покуда, чай, не отлита? - отвечал атаман весело.

- Верно, верно. Я вот тоже... С утра молился, потом верши смотрел, после - гряды копал до обеда. Теперь вот, помолясь, душою отдыхаю...- кивнул он на незаконченную икону и снова улыбнулся; как успел уже заметить Богдан, это отличало его от суровых старцев и монахов...

- А как же? - точно прочтя мысли запорожца, старец посмотрел на него, и вновь улыбнулся. - Смех и зубоскальство даны нам от лукавого, улыбка же - от Господа Бога нашего! Он - отец наш; так какой отец будет не рад счастию детей своих? А улыбка - это и есть проявление счастия! Я счастлив,- потому и улыбаюсь!

Казак в ответ только пожал плечами; в его-то понимании счастье было совсем в другом! Без задора битвы, без бешеной скачки, без сросшейся с рукою верной сабли, без пиров с лихими товарищами,- какое же без всего этого может быть счастье?!

- А в чем же оно - счастье твое? В том, что в сырой землянке живешь да на досках спишь? - спокойно, но не без вызова спросил казак.

- И в этом тоже, брат мой,- неторопливо отвечал он,- ибо роскошь притупляет и даже очерствляет душу. Люди давно заметили это, недаром говорят ведь: сытый голодного не разумеет! А для того же, чтобы нести Слово Божие людям, необходимо прежде всего иметь чистую душу...

- Но кому его тут нести? Людей ведь здесь почти нет,- так, тати одни...

- Нет, люди есть - рыбаки по-над Волгою живут. Их немного, верно; но разве справедливо только лишь поэтому лишать их радости церковного таинства? Потому-то я и живу тут; служу в церкви, отпеваю покойников, крещу младенцев, причащаю, венчаю... Но и не это ведь главное! Кроме рыбаков живут здесь и другие - татями вот назвал ты их... Что ж, назвать можно по-разному! Но вот уже несколько человек сумел я отвратить от греха душегубства; вот и мой дьячок,- тоже кровавым ремеслом занимался, но потом удалось мне открыть глаза его и разбудить душу, и вот уже два года, как живет он тут неподалеку, рыбу ловит, помогает мне в церкви... И не он один! Да и ты сам посуди - пусть даже самый закоренелый злодей мимо проедет и церковь увидит; сто раз такое случится... а на сто первый вдруг вспомнит он, что ведь воспитывался в вере христианской; оглянется на жизнь прожитую и увидит за собою грехов тьму. И возвопит душа его, воззовет к покаянию... И так ведь бывало! Нет предела милосердию Господа - в каждой душе заронена им малая искорка божья. В одних сердцах она полыхает ярким пламенем, в иных - едва тлеет. И тут для того я, чтобы раздуть в душах несчастных разбойников эту искорку возможно ярче! А мне это порою удается. Так надо ли и дальше доказывать тебе, брат мой, как я счастлив?!.

Произнося эту речь, священник преобразился; глаза его излучали мягкий и ровный свет, а голос окреп и пронизан был вдохновением... Тут-то и понял Богдан всю глубину его счастья,- которое ему, Богдану,- увы, недоступно. Его счастье в другом...

Но, если вдуматься,- а и счастье ли это?.. Да, берегут запорожцы от ворогов свою Родину - мать - Украину; и это счастье! Но ведь вот казак - он любит сладко выпить да вкусно поесть, а откуда деньги на то? А награблены они; атаман Удача гордится тем, что, не получив ни единой раны, сразил в боях стольких врагов,- а сколько же сотен сирот проклинают его, молят Бога о каре?..

- А что ты все меня братом кличешь? - скрывая смущение, перевел беседу на другое казак.- Я ведь тебе в сыновья гожусь, паче того - во внуки!

- Ну, а как же? - удивился священник.- Все люди - прежде всего братья. Я исходил множество земель, видел множество племен и народов, и все они созданы по образу и подобию Божьему,- он наш единственный отец! А дети отца одного - братья.

- Много земель? – спросил заинтересованный казак,- что же ты искал там, на чужбине?

- Добра и истины. Я потратил на это всю свою жизнь, и вот наконец Господь смиловался - и я обрел то, что искал: Православие! Ибо тот, кто всею душой стремится к истине и правде, не поддаваясь на дьявольское искушение, рано или поздно приходит к Православию...