Рок-соната "Баркентина Кейф". Part I. Allegro. Стая белых облаков

«Баркентина Кейф». Это я придумал название для группы. Где? В Якутии. В туалете аэропорта. Усмехнулся.

Воспоминания понесли меня далеко-далеко. На другой конец страны. Лет на тринадцать назад.

Именно там началась наша история.

Это было громко, больно и смешно.

Открыл глаза. Вода стояла на месте. А я уже был не здесь.

Ветер тронул лицо и донёс обрывок фразы: «С детства я люблю природу».

Exposition (Экспозиция).

Riff №1: Игнат.

Или долгое ожидание старта.

— Какие у тебя странные друзья, Дороти.

— Пока они друзья, их странности не имеют значения.

(Лаймен Фрэнк Баум, «Путешествие в Страну Оз»)

Осень 1997. Город, в котором даже дождь был лишним.

— Итак… с детства я люблю природу… — Игнат мечтательно закатил глаза к потолку.

Эту фразу он только что написал в тетради. Одну фразу. И теперь ждал, когда она сама допишется.

— Ага, — тут же съязвил я. — Сажал деревья, поливал цветы.

— А что? — Игнат резко выпрямился и потыкал в мою сторону пальцем. — Подходит! «Поливал цветы, деревья», — он схватился за ручку. — Так и напишем!

— Стоп, стоп, стоп! — я выставил перед ним ладонь. — Чем поливал? Водкой? Слезами? Или… даже боюсь представить, как ты… ммм… поливаешь деревья? Не зву-чит. Как-то плоско и скучно. Короче, Игнат — это не то.

Он запустил пятерню в черную, жесткую, как проволока, шевелюру. Почесал — и она встала дыбом, будто по ней пробежал разряд тока. Уставился в тетрадь и задумался.

Я — тоже.

— Поливал цветы… поливал цветы… — бормотал я. — Вот прицепилось. Хотя… — привстал, медленно повторил написанную фразу:

— С детства я люблю природу… — и добавил: — Поливал цветы из лейки.

Мы переглянулись. Игнат потянул длинным носом — такой мог принадлежать испанскому гранду, если бы тот носил свитер, пропахший сигаретами «Прима».

— Так вроде лучше, — протянул он, словно принюхиваясь к прозвучавшей фразе.

Вдруг его глубоко посаженные глаза прищурились, словно он придумал гениальную идею и нужно было быстро оценить, насколько она безумна.

— А если… — он навис над тетрадью и, прежде чем я успел спросить, что случилось, застрочил, повторяя вслух:

— Но сравнится разве может что-то с красотой твоей?

Его вытянутое, угловатое лицо с выделяющимися скулами, расплылось в довольной ухмылке:

— Вот он, образ! Зафиксировал, — Игнат покрутил кистью в воздухе. — Забавная, я бы сказал, параллель получается. Теперь можно смело заявлять: мы не песни пишем, а жизнь объясняем.

— И горе тем, кто этого не понимает, — я двинул рюмки. — Наливай, Грибоедов.

***

Что это было? Да ничего особенного. Мы пишем очередную песню. Зачем? Потому что мы рок-музыканты. Почти.

Примерно полгода назад Игнат с его вечным энтузиазмом и неуёмной энергией предложил создать группу.

— Песни у нас есть, — размахивал он тогда руками. — Популярность, деньги, девчонки — всё будет наше. Я уже знаю, кого подтянуть на соло гитару.

— Кого?

— Есть один на примете. Музыкалку закончил, причём по классу гитары.

— Я думал, ты будешь соло? У тебя вон какие хитрые аккорды получаются. Как ты их только придумываешь?

— Ничего я не придумываю. Это аппликатура. Поэтому я буду на ритме.

— А я тогда на чём?

— А ты на басу, — воодушевлённо сообщил он, так, словно гвоздь вбил.

Я возмутился:

— По остаточному принципу что ли?

Бас казался мне скучным инструментом. И непонятным.

— А на чём? — спросил Игнат.

Пришлось задуматься. На басу я играть не умел. Знал только, что у него четыре струны. На одну больше, чем у балалайки. На две меньше, чем у обычной гитары.

Так что арифметика была на моей стороне.

Но владению гитарой я уступал Игнату. А тому, из музыкалки, следует полагать, тем более. Да уж, чёрт, подловил. Действительно, оставался только бас.

Логика, с которой не поспоришь, была на стороне моего друга. Если бы не одно «но». Бас-гитары у меня не было, о чём я не преминул сообщить Игнату.

— Так и не нужно, — отмахнулся он. — Играешь на обычной гитаре, только без нижних струн. Тоже мне проблема.

Сложность была в том, что это было как рисовать акварелью без синего — вроде бы получается, но чего-то не хватает. Но я не хотел думать об этом. Я просто хотел играть.

— Ну? —дергал я периодически Игната. — Когда следующая репетиция?

Последняя репетиция была давно. Кстати, она же была и первой. Не получалось у нас собраться, потому что у дипломированного гитариста было то одно, то другое. Короче, не тянуло его на рок-подмостки. А вот мне не терпелось даже не столько поработать над нашими песнями, сколько нащупать, что такое бас.

— Не спешим, — отвечал Игнат. — Качество важнее скорости.

Какое качество? Его не было вообще. Мы были группой без группы. Идеей, которая не становилась делом. Зато у нас было другое — чувство, что мы на пороге чего-то большого. Чего именно — никто не знал. Но порог был приятный, и мы топтались на нём с удовольствием.

Как-то мы столкнулись у подъезда, и Игнат предложил:

— Хочешь со мной на урок?

— Урок? — опешил я. — Какой?

— По фортепиано.

— Не понял? Ты же гитарист.

— Я не гитарист, а музыкант и получаю образование.

— Так же как в школе? — тут я усмехнулся.

Дело в том, что его выгнали из двух школ. Вечерняя — тоже выгнали. Речное училище — дотянул до второго курса. И только армия — от звонка до звонка.

Игнат замялся.

— Да конечно, пошли, — хлопнул я его по плечу. Это должно быть зрелище, которое нельзя было пропустить.

Однако сначала было скучно.

— Садитесь, Игнат, — преподаватель поздоровался с нами за руку. — Покажите, что выучили.

Мой товарищ сел, выпрямил спину, положил руки на клавиши. Принял вид примерного ученика, которым никогда не был. Позёр, блин.

И заиграл.

Ля-до-ми. Фа-ре-си. До-ми-соль. Ля-фа-ре.

Я прислонил голову к стене.

— Хорошо. Продолжайте в том же духе, — кивнул преподаватель. — Я сейчас вернусь.

Ровно через три секунды спина Игната сгорбилась. Он навис над бедным инструментом. Появился хищный оскал человека, который только что дорвался до игрушки. Пальцы ударили по клавишам, и раздалось:

Дело было в ресторане, где менты висят.

Взяли Маню на кармане — фраернулася.

Платье белое в горохах, опер молодой

Шепчет ей: «Скажи, где Лёха. Отпущу домой».

Я аж подскочил.

Вроде блатной мотивчик, но в исполнении Игната получалась музыка — дерзкая, живая, с характером. Он не играл, а словно рассказывал историю.

Через минуту вернулся преподаватель. Посмотрел на Игната, покосился на меня. С сочувствием взглянул на пианино, которое, казалось, еще вибрировало от пережитого.

— Что вы играли?

— Арпеджио, — честно кивнул Игнат. — Только эти… с душой.

Педагог молчал. О чём-то думал. Потом вздохнул.

— Игнат, давайте будем учить правильные арпеджио. Те, которые без души.

— Зачем?

— Затем, что сначала надо знать правила, а потом их нарушать.

Игнат сел прямо. Надел маску примерного ученика.

Ля-до-ми. Фа-ре-си. До-ми-соль. Ля-фа-ре.

Правильно. Скучно. Без души.

Пальцы скользили по клавишам широкими интервалами. Кожа рук была бледная, с синеватым отливом там, где проступали татуировки.

А проступали они везде. Игнат был сплошь покрыт «партаками» — результатами ночных посиделок, пьяных споров и внезапных озарений.

И на груди, и на плечах, и на спине, и на руках.

Забита жопа, ноги, пах. И на тебя наводит страх.

Моя. Татуировка.

— Это мой архив, — объяснял он. — Я жизнь на коже ношу.

— Удобно, наверное?

— А то! Потерять невозможно.

Мы с ним были братьями по несчастью. У него — галерея, у меня — один экспонат, но тоже шедевр наивного искусства. Правда, мне мой экспонат давно уже не нравился.

— Хочешь, исправлю? — предложил Игнат.

— Как?

— Что-нибудь придумаю.

Это «что-нибудь» меня слегка насторожило, правда, я тут же забыл. А зря.

Совсем скоро Игнат ворвался ко мне, будто только что понял, как сделать рок-н-ролл бессмертным. В руках был сложенный вчетверо листок.

— Смотри! — протянул он, сияя.

Я развернул.

Круг. Ровный — не от руки, видно, что циркуль использовал или стакан обвёл. Тщательно заштрихованный.

— Э-э-э… — протянул я, подбирая слова. — Красиво. А что это? Круг?

— Это не круг, — в голосе Игната прозвучала нотка торжества. — Это — шар.

— Хорошо, — я пожал плечами, пытаясь переварить эту революционную мысль. — Пусть будет шар. Но для чего?

— Ты же хотел избавиться от… — он кивнул в сторону моего плеча, где под футболкой томился образец наскальной живописи. — Так давай сверху набьём этот шар!

Перед глазами мелькнула рука Игната, добрую половину которой занимала татуировка в виде щита. Он служил наглядным примером того, что у нас, скорее всего, получится.

— Хм, — пришлось думать, как теперь выкрутиться. — А ты понимаешь, что он ничего не изменит. Шар будет просто кругом на руке.

Игнат посмотрел с видом оскорблённого гения.

— Это ты не понимаешь, — громко зашептал он, и в голосе прорезались менторские нотки. — Шар — идеальная фигура. Геометрический абсолют. Это же… философия!

— А-а-а, философия. Тогда понятно.

Пришлось задуматься по-настоящему: как же донести до друга элементарные законы геометрии?

— Но ведь на руке он будет как круг! Понимаешь? — я посмотрел по сторонам. —Просто… окружность.

Игнат заерзал. Мои приземлённые аргументы вроде начинали пробивать брешь в его идеалистической теории шаров. На лице отражалась борьба гениальной идеи с суровой реальностью.

— Но ты же можешь считать его шаром? — спросил он с надеждой в голосе. — Абстрактно.

Я вздохнул.

— Игнат, да хоть обаб.. обоб.. Тьфу! Обабстрагируйся — не могу. В борьбе между философией и геометрией побеждает точная наука. Извини.

Он с нежностью провёл пальцем по рисунку, потом сложил листок и убрал в карман.

— Ты просто в оковах своего сознания и ничего не видишь. Я думал, старался, а ты… Смотри сам. Я хотел, как лучше.

— Ценю, — примирительно сказал я. — Только лучшее — это враг хорошего.

Думал, всё. Тема закрыта. Ан нет — дня не прошло. Игнат с видом собаки, которая всё ещё надеется на кость, снова извлек листок:

— Вот, — мрачно протянул его.

Круг оброс деталями.

— Солнце? — удивился я.

— Шар, — поправил Игнат. — Как ты хотел — с объёмом. Лучи создают иллюзию сияния. Сияние — это энергия, а энергия, сам понимаешь, — он сделал многозначительную паузу, — она… объёмная.

Да уж. Во вселенной Игната законы физики писались под конкретную задачу.

Я покачал головой и ещё раз посмотрел на рисунок.

Солнце.

Что-то в нём было.

— Слушай, — осенило меня. — А если лучи изогнуть? Сделать, как языки пламени.

— Гениально! — воскликнул Игнат и перевернул листок на чистую сторону.

Через минуту продемонстрировал результат.

— Ничего себе, — восхитился я. — Вот это уже энергия, жизнь.

Игнат сиял. А меня вдруг понесло:

— А под ним мы сделаем Змею!

— Зме-ю? — растерянно произнёс мой товарищ и от удивления икнул.

— Да! Представь: вверху — пламя, жизнь, энергия… — я покосился на него и показал кулак. — Шар, как ты хотел. А внизу — мудрость, древность и вечное движение.

— Это же будет… — Игнат защелкал пальцами, подбирая слово.

— Эпично! — закончил я, ткнув его пальцем в грудь.

Да. В этот момент мы были творцами. Философами, чёрт возьми!

Из старой электробритвы и заточенной гитарной струны Игнат соорудил аппарат, который гордо назвал «тату-машинкой». В качестве краски использовалась обыкновенная чёрная тушь.

— Игнат, может, попробуем пасть змеи сделать красной.

— Не. Не получится. Краска сходит. Только чёрная держится. Думаешь, я не пытался?

— Жаль. А как же делают цветные тату?

Игнат замер.

— Я слышал, — осторожно начал он, — что китайцы для красного цвета используют голубиную кровь. Попробуем?

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Говорят, цвет держится веками. Это же натуральный пигмент.

Я представил, как он гоняется по двору за голубями. Картинка выходила забавной.

Потом вспомнил интервью Оззи Осборна, на которое тот пришёл с голубями и одному из них откусил голову. Теперь воображение нарисовало Игната с бедной птицей в руках. А он хищно смотрит на неё с творческим вдохновением.

— Знаешь, — я положил руку ему на плечо, — давай-ка обойдёмся лучше без красного.

Он засопел:

— Уверен?

— О! Ещё как.

Через несколько дней тату было готово. Вернее, партак на полруки. Хорошее напоминание из серии «я был молод и глуп».

Тебя хватил такой мандраж, что улетучилось вино.

И, позабыв какой этаж, ты сиганула вдруг в окно.

Ещё мелькал твой белый зад, когда я вышел на балкон.

И как ты думаешь, я рад, что наколол такой облом.

Моя. Татуировка.

Хорошо, что не на виду — иначе внимание органов было бы обеспечено. Что поделаешь — время такое.

А сталкиваться с ними приходилось, хотя… ничего особенного. В тот раз — с одним товарищем обмывали машину, потом заскочили к другому — он решил отметить, можете себе представить, полгода семейной жизни. Отмечал так активно, что я сбежал в другую комнату вздремнуть и, тем самым, попробовать спасти организм. Перед этим успел шепнуть Игнату:

— Идём со мной.

— Зачем? Хорошо же сидим.

Посидели-то хорошо, а вот до дома не дошли. Патруль. Документов нет. Медвытрезвитель.

Врач осмотрел меня и повернулся к патрулю:

— Этого зачем привезли?

— Так они вместе были, — пожали плечами патрульные, кивнув на Игната.

А тот стоял, держась за косяк двери, и пытался сфокусировать взгляд на табличке «Медвытрезвитель № 1». Получалось плохо.

Моя тактика сойти с дистанции сработала.

— Ты можешь идти домой, — сказали мне.

— А отвезти на место незаконного задержания? — возмутился я.

— Чего?

Тут остатки паров алкоголя ударили мне в голову:

— Значит так! Или я еду домой вместе с другом, или остаюсь с ним здесь!

Сотрудники благородного порыва не оценили. Меня скрутили. Я начал материться, потому что было больно. А что? Я имел на это право. Но был закован в наручники и отправлен в отдел, как хулиган. Не знаю, что лучше: хулиган или пьяница? В любом случае — не герой.

В обезьяннике скучал в компании собственных мыслей и голых стен, пока не вызвали к дежурному следователю.

— Везут всех подряд, кто под руку попал, — сказал он. Но штраф выписал.

Я снова был отправлен на свободу. Казённые стены словно выплёвывали меня. Опять, правда, без Игната. В этот раз решил обойтись без бунта. Смысл?

На улице было холодно, пусто и темно. А ещё ни одной идеи, каким образом и в какую сторону добираться до дома. Общественный транспорт не ходил. Район незнакомый. Я побрёл в сторону многоэтажек — других ориентиров всё равно не было.

— Извините, не подскажете, как отсюда выбраться? — спросил у мужика, который прогревал машину. — Я тут заблудился… немного.

Он окинул меня взглядом. Видок, надо признать, был тот ещё: легкое амбре, помятый, без шапки, руки в карманах пальто.

— Ты откуда такой красивый? — спросил мужик с любопытством, приоткрывая окно.

— Долгая история, — я махнул рукой за спину. — Из отдела.

— А чего один? Друга там оставил?

— Не, — я расплылся в улыбке. — Друг в вытрезвителе.

Мужик открыл дверцу машины:

— Садись. А то замёрзнешь тут.

Это было неожиданно.

— Садись-садись, — повторил он. — Не каждый день таких героев встречаю. Заодно поведаешь, как до жизни такой докатился, что по вытрезвителям и ментовкам шатаешься.

Машина тронулась:

— Ну? Куда едем?

Я назвал район. Мужик кивнул и врубил печку на полную:

— Ну и как оно там внутри?

— Где?

— В обезьяннике.

— Холодно, — честно признался я и поёжился.

Он расхохотался, а потом сказал:

— Бывает. Я в молодости, приходилось, всякого навидался. Главное, чтоб без последствий.

Он довёз меня почти до дома. От денег отказался, их всё равно не было, а на прощание сказал:

— Ты это... друга-то своего не бросай. Даже если он дурак. Друзья на дороге не валяются.

Я вышел из машины, хлопнул дверцей и какое-то время смотрел вслед красным огонькам.

В тот период нам казалось, что мы просто дурачимся. Наивная, странная возня, как и наши первые песни. Мы строили свой музыкальный дом из того, что было под рукой и не знали каким он получится.

А потом пришёл Серж и принёс чертежи.

Riff №2: Серж.

Или как одно объявление может перевернуть жизнь.

— И сегодня у нас в гостях великий Стиви Уандер!

Стиви, расскажите нам, с чего всё начиналось.

Как у чёрного и незрячего паренька получилось добиться таких успехов?

— То есть как это У ЧЁРНОГО?!

— Болит? — Игнат кивнул на руку.

Я слегка прикоснулся к плечу и тут же одёрнул руку — шар под футболкой пульсировал. Или это сердце билось в такт шару — не разобрать.

— Терпимо. Но иногда казалось, что ты хочешь проткнуть меня этой иглой.

— Бывает, — отмахнулся Игнат. — Искусство требует жертв.

— Вообще-то, искусство требует таланта. А если тут и есть жертва, то это я. Ты же мне руку в фарш превращаешь.

— Это преображение. Через боль к истине.

Я постарался взглядом передать всё, что думаю о преображении, истине и о том, куда он может со всем этим идти.

Вот так, под аккомпанемент ноющей руки и философских рассуждений Игната, мы жили. Пока однажды он не притащил газету…

— Глянь, что я нашел, — Игнат ткнул пальцем в объявление:

«Ищу единомышленников для создания рок-группы».

Я перечитал ещё раз. Газету эту знал — брал в поисках работы. Но подобных объявлений никогда не видел.

— Звоним, чё? — непринуждённо спросил мой товарищ.

— А то! — подобрался я.

Уже на следующий день мы ждали автора объявления на остановке. Погода, кстати, была премерзкая: ветер, дождь, небо — сплошная серая тряпка.

— Сейчас околею, нафиг, — пробормотал Игнат, пританцовывая на месте.

— Держись, — усмехнулся я. — Вон видишь магазин? Там есть живительная сила.

— Водка что ли? — скривился он.

— Лучше. Настойку возьмём. Витамины, так сказать.

В магазине, чтобы согреться, да и просто, для настроения, взяли бутылку рябиновой настойки.

— Это не алкоголизм, — авторитетно заявил Игнат, пряча бутылку за пазуху. — Это профилактика ОРЗ.

— Ещё бы, — согласился я. — И душевного равновесия заодно.

Не то чтобы мы были любителями крепких напитков, но при такой погоде это казалось довольно разумным решением. Медицинским, как сказал Игнат.

Автобус подошёл с опозданием минут на двадцать.

Людей вышло немного – пара бабулек, компания школьников и подтянутый молодой человек.

— Это он, — сказал Игнат. — Больше некому.

Согласен — выбор был невелик.

Парень огляделся и уверенной походкой направился к нам. Среднего роста, но повыше, чем мы, стройный. Хотя какой там стройный — он был худой, как… спица. Но глаза… Одержимые. Такие бывают либо у гениев, либо у тех, кто давно не спал.

— Серж Заправский, — представился он, протягивая руку.

Рукопожатие оказалось крепким. Для его телосложения — просто железным.

— Серёга что ли? Я Игнат. А это…

— Александр, — коротко кивнул я, с интересом разглядывая прибывшего.

Новый знакомый повернулся к Игнату и улыбнулся:

— Можно и Сергей. Серж — это псевдоним.

— Слушай, давай, наверное, ко мне пойдём? — предложил я. — Тут рядом. А то погода прям шепчет.

— Точно. Займи, но выпей, — тихо добавил Игнат, поглаживая карман, в котором находилась бутылка.

Сергей покосился на него, видимо, прикидывая, с кем связался, потом повернулся ко мне:

— Давай. Куда нам?

Я махнул рукой, указывая направление.

— Чем занимаешься? — поинтересовался по дороге.

— Служу. В лётной части.

— О-о! Офицер?

— Ага. Старший лейтенант.

— Круто. Лётчик что ли? — встрял Игнат.

— Не совсем. Землю топчу. Короче, долго рассказывать, — просто ответил Серж.

Я прикурил на ходу:

— И как сейчас в армии?

— Да хреново. Денег не видел больше полугода, — Серж начал заводиться прямо на глазах. — Лётчикам молодым совсем летать не дают — керосина, говорят, нет. А как им, скажи, часы налёта делать?

— А рок-группа почему? — перебил Игнат. — Странно. Офицер и музыкант.

— Почему бы и нет? — Серж усмехнулся, но в глазах мелькнула тень. — Когда вокруг одни приказы и уставы, хочется хоть что-то делать по своей воле. Играть — это моя свобода. Вообще, с этим бардаком в армии я только и жду, когда сократят. Уволюсь к чёртовой матери.

Я выкинул сигарету, потому что она промокла насквозь, и поинтересовался:

— А, вообще, сам откуда?

— У меня отец военный, — гордо ответил Серж. — Так что я, можно сказать, гражданин мира.

Потом усмехнулся:

— Но вообще родом из Амурской области.

— Значит, наш. Дальневосточник! — обрадовался Игнат. — А почему Серж?

— Нас в училище, на курсе, двенадцать Сергеев было. Я не хотел быть одним из…

— Подожди, я не понял, — прервал его Игнат. — А ты был двенадцатым или тринадцатым?

Серж, резко остановился и уставился на него.

— Сергей, не обращай внимания, — похлопал я его по плечу. — Он меня тоже, бывает, бесит. Но, поверь, за маской этого… — я смерил своего друга взглядом, — … скрывается гений.

— Чё сразу бесит? — обиделся Игнат. — Мне просто интересно.

— Я был первым и единственным, — усмехнулся Сергей. — Потому что сразу стал Сержем. Звучит как вызов.

Так мы дошли до дома. Сергей оказался простым: без рисовки, без попытки казаться круче.

Когда разместились на кухне, я разлил остатки рябиновой:

— Давайте за знакомство, и согреемся заодно.

Игнат быстро опрокинул рюмку, передёрнулся:

— Покажешь, что из своего?

— Да без проблем, — Серж тоже выпил, понюхал рукав и кивнул на гитару в углу: — Можно?