Призраки прошлого, или Поаккуратнее с желаниями

Наверное, она оказалась права, так как стоило ей меня пожалеть, и слёзы не заставили себя долго ждать. За этим занятием нас и застала медсестра, заглянувшая в мою палату, а увидев, подняла страшный крик.

— Зина, ты рехнулась? У девчонки травма головы была, с того света еле вытащили, а ты вместо того, чтобы меня позвать, слюни ей вытираешь, — злилась медсестра, делая мне укол в вену.

— Чёрствая ты женщина, Валентина. У девочки такая трагедия, в один день и мужа, и ребёночка потеряла. Сиротинушкой осталась, даже голову приклонить не к кому, а ты ворчишь, — обиделась уборщица.

— Больно ты жалостливая, Зина. Ничему тебя жизнь не учит. Ты вот невестку свою тоже жалела — сиротинушка детдомовская, любви не видела, — пародировала старушку медработница. — Теперь вот сына благодаря ей из зоны ждёшь, а она хрен знает куда умотала, дитё на тебя повесив. Дожалелась?

— Ты не сравнивай жопу с пальцем, — проворчала уборщица.

— А кто здесь жопа? — усмехнулась медсестра.

Они ещё о чём-то спорили и припирались, но я этого уже не слышала, потому что моё сознание затуманилось, и я погрузилась в объятия Морфея.

Проснувшись глубокой ночью, я не сразу поняла, где нахожусь. В комнате было светло благодаря свету фонаря во дворе, удачно расположенному недалеко от моего окна. Потянувшись за водой, стоявшей на тумбочке, я чуть не упала с кровати. А всё потому, что «моя недавняя посетительница» вернулась, да не одна.

Она опять стояла в углу палаты, но в этот раз о помощи не просила. «Гостья» безучастно стояла в углу, держала на руках младенца. Не знаю почему, но я инстинктивно потянула руки, как бы прося дать мне ребёнка. И когда девушка развернула малыша ко мне, я поняла, что он живой. Да, живой. Осмысленный взгляд маленьких глаз и розовые щёчки не оставляли сомнений. Когда же младенец протянул ко мне свои ладошки и я увидела на них родимое пятно, мне захотелось завыть белугой. В моей голове снова раздавался загробный голос с просьбой о помощи.

Я зажмурилась и, сосчитав до десяти, открыла глаза. Посетители исчезли. Точнее, исчез только один — ребёнок. Девушка всё так же оставалась стоять, только теперь её руки свисали вдоль тела. Тогда я ущипнула себя за бедро и, взвизгнув от боли, снова уставилась в угол.

Нет, это явно не глюк, иначе бы она исчезла, а она здесь. Тогда кто? Призрак? Опять мимо, я же не экстрасенс, не маг и не шаман. С духами умерших в контакт не вхожу, значит, всё же глюк? Её же кроме меня никто не видит, значит, это плод моего воображения. Я бы даже сказала, моего больного воображения. Только теперь воображение решило поиздеваться надо мной, подсовывая мне мою мертворождённую дочь. Это уже садизм какой-то. Может, у меня раздвоение личности? Нет, не подходит. А может, молитву прочитать? Ага, конечно. Чтобы молитву читать, в Бога надо верить и крещёной надо быть. Ну нет, во Всевышнего я, соответственно, верю, только вот с религией не до конца определилась, поэтому и Бог у меня какой-то единый. А вот с крещением косячок, тут, конечно, ничего не скажешь. Блин, мне бы ноутбук сюда. Хотя какой ноутбук, мне психиатр нужен. С этими мыслями я опять провалилась в сон.

Утром я проснулась от криков в коридоре, голос был очень знакомым. Навострив уши, я попыталась понять, кто же там так бурно выясняет отношения.

— Ну и что, что я не родственница? У неё вообще родственников нет, что же ей теперь, голодной тут у вас лежать?

— Успокойтесь, женщина. Здесь всех кормят, никто голодным не лежит.

— Ага, кормите. Едой вы это называете? Это же гадость, ей сейчас нормальная еда нужна, а не ваша баланда. Не хотите меня пускать — передайте ей хоть супчик куриный, для неё ведь варила.

Не дожидаясь, пока скандал разгорится с новой силой, я выглянула в коридор.

— Пропустите, пожалуйста, это тёть Глаша, она мамина подруга.

В мою сторону повернулись обе головы, после чего на лице Лисицы (так мамуля величала свою единственную подругу) начала расползаться улыбка. Лицо же медсестры приобрело недовольное выражение.

— Девочка моя, как ты похудела, — сокрушалась тёть Глаша, двигаясь в мою сторону. Подойдя ко мне, она поставила свою сумку на пол и обняла меня. Так мы и стояли какое-то время.

Когда родителей не стало, тёть Глаша помогла мне принять эту потерю. Она была рядом, и я всегда чувствовала её доброту и тепло. Своих детей у неё было двое, но мне казалось, что я реальный член её семьи, а они вымышленные. Вроде как они есть и вроде как их нет. Тётя Глаша всегда сетовала на то, что дочери Господь ей не дал, а сыновья — это так, отрезанные ломти. Что уж она под этим подразумевала — поди разбери.

— Как ты тут? Хотя чего это я ерунду горожу, как ты можешь быть, когда кровинку свою потеряла. Да и Витьку жалко, хороший был парень, не чета моим шалопаям. Ой как жалко-то.

— Тёть Глаша, не нужно. А то я сама сейчас разревусь.

— А ты поплачь! Слёзы, они ведь как лекарство. Ты знаешь, я ведь не успела твоих забрать. Пока то да сё, приехала, а мне говорят, что забрали Витю уже. А про дочь вообще что-то невнятное. Мол, государство похоронило. Где похоронило, как похоронило — никто ничего не говорит. А про Виктора я и не поняла сначала, кто мог забрать, у него же и родни-то не было. А оказалось, что с его работы люди денег собрали на похороны. Я позвонила им, они и сказали, что и когда. Хоронили на Ватутиновском. Как выпишут тебя, мы обязательно съездим, помянем. Ты знаешь, про аварию-то вашу по всем каналам показывали. Те, что врезались в вас, молодые ещё совсем ребята были, заживо в машине сгорели, только девушку спасли. А сегодня передали, что и девушка умерла. Там в этой машине парень из какой-то там группы музыкальной был, а группа известная очень, молодёжная, только вот название не помню. В общем, говорили, что не первая это их авария. Носились они как угорелые, и машина там какая-то у них скоростная. Вот и доносились. Упокой Господь их душу.

— Тёть Глаш, а что говорили, кто в аварии виноват: Витя или ребята эти?

— Ребята, говорили, виноваты. Они на встречную выехали, а скорость, говорили, больше двухсот. По Первому каналу аккурат после Нового года и показали. В десять утра новости были, там и показали. Я бы и не поняла, кто разбился, да по телевизору показали, как тебя из машины вытаскивали. Ой, Господи, что делается-то. Ведь ни за что ни про что и себя загубили, и Витеньку с собой забрали.

Тётя Глаша говорила, а по её щекам бежали слёзы. Я смотрела на неё и ничего, кроме дыры в груди, не ощущала, ну ещё, может, боль. Жгучую боль от утраты. Глаза мои были сухими, а мысли какими-то скомканными. Только горькое осознание пустоты и одиночества не покидало меня.

В себя я пришла уже на кровати. Врач что-то сердито выговаривала Лисице, а та смотрела на меня виноватыми глазами и утирала слёзы. Мне же в этот момент медсестра делала укол, наверное, опять или успокоительное, или снотворное. Почему-то момент того, как я оказалась на кровати, выпал из моей памяти.

Может, я упала в обморок? Додумать я не успела, так как провалилась в сон.

Проснулась я только утром. Обход врача прошёл как в тумане. Потом явилась Катька, зачем-то притащившая полный пакет апельсинов и конфет. Странное сочетание. Она пробыла у меня почти два часа. Всё это время подруга держала меня за руку и смотрела глазами побитой собаки.

— Кать, ну чего ты так на меня смотришь?

— Нормально я смотрю. Ты лучше расскажи, как себя чувствуешь. Доктор говорит, что травма головы может потом аукнуться осложнениями, — ушла она от темы разговора.

— Кать, не виляй, что случилось?

— Вик, ерунды не спрашивай! У меня подруга три недели в коме отлежала. А друга вообще не стало. Ты же знаешь, что мне Витька как брат был. Вик, ты только нос не вешай, всё ещё будет. У тебя есть я. У меня есть ты. Ты же знаешь, я за тебя любого порву. Я, кстати, когда ты в реанимации была, решила врача твоего, Эдгара… Как-то его там по отчеству заставить работать…

— Денег дала? — перебила я подругу.

— Попыталась, — поправила она меня. — Так он так развизжался. Верещал, что милицию вызовет. Прям показательное выступление устроил.

— Наплюй, всё нормально. Ты мне лучше скажи, как тебя ко мне пропустили?

— Денюжками пошуршала. Я договаривалась о хорошей палате, а тебе какую-то обычную дали, — скривилась подруга.

— А я-то гадаю, почему никого не подселяют.

Катька улыбнулась и сжала меня так крепко в своих объятиях, что чуть не переломала мои рёбра.

— Вик, я побегу. На работе просто задница. Завтра обязуюсь быть. Чё притащить-то тебе?

— Ничего не надо. Я ничего не хочу. Ты просто приходи и всё, — ответила я, опуская глаза, чтобы скрыть слёзы.

Катька чмокнула меня и убежала. А буквально через полчаса явился вчерашний мент. Его визит я запомню надолго.

— Как вы себя чувствуете сегодня, Виктория Дмитриевна? — елейным тоном поинтересовался Тапёхин.

— Замечательно, только что от радости при виде вас не прыгаю. Разве не видно? — решила не оставаться я в долгу.

— Юморите? Значит, на поправку семимильными шагами движетесь, — продолжал разглагольствовать капитан.

— Откуда такие сведения? Вы, случаем, медицинское образование не получали, а, Михаил? Извините, позабыла, как вас по батюшке величать? — продолжала я издеваться над ментом.

— Ничего страшного, я напомню, Фёдорович я. А теперь к нашим баранам.

— Это вы, простите, о ком? И почему вы о себе во множественном числе? — перебила его я.

Мне очень хотелось вывести его из себя. Хотелось, чтобы он убрал свой лживо-слащавый тон, сбросил свою, что называется, овечью шубейку и показал истинную образину. А иначе как волком в овечьей шкуре я его не видела. Волчарой, который желает нажиться на чужой беде. Хотя нет, волк — это благородное животное. Тапёхин — это скорее шакал. Падальщик, который сам не охотится. Либо ворует чужое, либо питается падалью и отбросами. Мерзкое существо. Видимо, прочитав мои мысли, Михаил растянул губы в улыбке, больше похожей на оскал. Желваки на его скулах заходили, а глаза сузились.

— Обидеть хотите? А зря, я ведь вам помочь пришёл, пока ещё можно вам помочь. Вы ведь одна остались, ни мужа, ни родни.

— Справки наводили? Похвально. Только бы не надорваться вам, помогая мне. Хозяин-то ваш это вряд ли оценит. Лишнюю косточку со стола точно не бросит. Сколько вам пообещали за помощь, а, капитан? — сказала я, наблюдая за тем, как меняется его цвет лица, а сама улыбнулась. То, что он сделает в следующий момент, я просто не ожидала, потому сразу и не среагировала.

Он подскочил ко мне и, схватив за волосы, резко дёрнул на себя.

— Слушай сюда, тварь, никуда ты не денешься! Подпишешь все бумаги, как миленькая! Иначе я тебя живьём сгною! — зло прокаркал мент, брызгая на моё лицо своими слюнями.

— Руку убери, — спокойно сказала я. — А с родственниками ты просчитался. В следующий раз лучше справки наводи.

Руку он убрал. Встал, поправил форму и направился к двери. У двери он обернулся и зло прошипел:

— Ты, сучка, пожалеешь, что на свет родилась! Сама приползёшь и не на одну, а на две квартиры документы подпишешь.

— Не подавишься? Как бы тебе самому без работы не остаться, да на скамье подсудимых не оказаться, помогальщик ты наш сердобольный. Чего встал? Топай отсюда, пока я медперсонал не позвала и заявление на тебя не написала, — отчеканила я. Ещё час назад я лежала в кровати, не зная, удержусь ли на ногах, если захочу встать… а тут уже выгоняю с этажа капитана полиции. Юрист в пижаме, вид сбоку.

Он вышел, забыв попрощаться, а дверью хлопнул так, что я думала, она с петель слетит. Придурок чёртов!

Вдох, выдох, вдох, выдох. Счёт до десяти помог мне успокоиться, хотя руки дрожали.

«И как таких недоумков земля носит», — подумала я. В палату заглянула удивлённая шумным уходом мента медсестра по этажу.

— У вас всё нормально?

— У меня да, а вот товарищу, что вышел отсюда, успокоительное бы не помешало, — ответила я, улыбаясь.

Медсестра хихикнула и скрылась за дверью. А спустя пару часов ко мне зашёл Эдгар Германович. Не на обход — он уже не был моим лечащим врачом. Просто заглянул.

— Можно? — он постучал костяшками пальцев по косяку двери.

Я кивнула. Доктор вошёл слишком тихо. Я даже не услышала его шагов. От него пахло чем-то дорогим — то ли лосьоном после бритья, то ли одеколоном, — но под этим запахом всё равно чувствовались запахи больницы: спирта, лекарств, резиновых перчаток и чего-то ещё, неуловимо сладковатого-тошнотворного, чем обычно пахнет в операционных.

Он прикрыл за собой дверь. Не полностью, оставив небольшую щель. Почему-то именно это меня насторожило. Эдгар Германович сел не на стул, а на край моей кровати. Очень аккуратно. Слишком аккуратно. Будто боялся потревожить или хотел казаться безопасным. Я машинально подтянула одеяло выше к груди. Он заметил. Я поняла это по глазам. Вообще взгляд у него был неприятный. Не потому что злой — наоборот. Слишком спокойный. Внимательный. Такой взгляд бывает у людей, которые привыкли постоянно что-то оценивать и просчитывать и держать под контролем. Казалось, что доктор не разговаривать со мной пришёл, а изучать, как подопытную мышь. Причём не из любопытства, а чтобы понять: опасна она или нет.

— Виктория Дмитриевна, я хотел проверить, как вы. По-человечески. Без карты, без обхода.

Говорил он мягко. Почти заботливо. Только почему-то от этой «заботы» по спине полз холодок. Такой же липкий, как бывает, когда в тёмном переулке за тобой кто-то идёт слишком близко.

— Спасибо, — тихо ответила я.

Он кивнул, сцепив руки в замок. Чистые ногти. Идеальный маникюр. Дорогие часы. Тонкие длинные пальцы человека, который никогда в жизни не таскал ничего тяжелее медицинских инструментов.

Почему я вообще рассматриваю его руки? Наверное это было потому, что я боялась смотреть ему в глаза. Я не из пугливых, но этот эскулап вызывал во мне странные чувства… Что-то на грани животного страха, отвращения и одновременно гипнотического желания верить во всё что он говорит. По собственной воле я бы точно не изъявила желания с ним общаться, а остаться с ним наедине — тем более. Ганнибал Лектер мне не симпатичен, а этот тип уж слишком сильно на него очень смахивал. Не внешностью даже. Манерой держаться. Спокойствием. Тем, как он смотрел на людей — будто уже знал, что у них внутри.

— У меня была пациентка, — спустя пару минут произнёс врач. — Год назад. Похожая история: авария, потеря... Она вышла из больницы и через две недели её привезли обратно. С передозировкой.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно для человека, рассказывающего о смерти. Ни сочувствия в голосе. Ни сожаления. Только ровная интонация врача, обсуждающего результаты анализов.

— Я не успел.

Эдгар Германович смотрел куда-то в окно, и на секунду мне даже показалось, что он действительно переживает. Только на секунду. Потом он повернулся ко мне и я снова увидела этот взгляд. Внимательный. Цепкий. Считывающий. Будто доктор мысленно вскрывал мой череп и аккуратно перебирал мысли, пытаясь понять, что именно у меня в извилинах.

— Вы про дочку ещё спросите?

Я вздрогнула.

— Что?

— Я почему-то жду, что вы спросите.

Он слегка улыбнулся. Не уголками губ даже — глазами. И от этой улыбки мне стало совсем не по себе. Так улыбаются люди, которые заранее знают ответы на все вопросы.

— Многие в вашем состоянии не верят. Им кажется, что произошла ошибка.

Я молчала. Хотя ещё минуту назад действительно хотела спросить. Сейчас — нет. Сейчас мне хотелось только одного: чтобы врач ушёл. Чтобы перестал смотреть на меня так, будто мы уже играем в какую-то игру, правил которой я пока не понимаю.

— Если будете спрашивать — спрашивайте меня, — произнёс он всё тем же мягким голосом. — Не дёргайте регистратуру. Не пишите запросов. Я отвечу честно.

Эскулап сделал небольшую паузу.

— По старой памяти.

Последние слова прозвучали странно. Будто это было не предложение помощи, а предупреждение. Или попытка держать меня поближе к себе, чтобы я не полезла туда, куда не нужно. Он поднялся, поправил халат — медленно, тщательно, словно стряхивал с себя невидимую пыль, — и вышел из палаты. А я ещё долго сидела, не двигаясь, и пыталась понять, что это сейчас было — забота, угроза или попытка заранее взять меня под контроль.

В каком-то тягучем тумане прошла вся следующая неделя. Иногда, на грани сна и яви, я видела не только «Гостью-глюк», которая так полюбила мою палату. По коридору, за дверью, ходили и другие. Тенями. Без чётких очертаний. Иногда я могла разобрать силуэт: мужчину в сине-оранжевой робе, женщину в цветастом платье с оборками, совсем молодого парня в сером брючном костюме и ещё многих — менее запоминающихся, будто стёртых временем. Все они шли в одну и ту же сторону и никогда не возвращались обратно. Самое страшное было не в них. А в том, как они двигались. Медленно. Спокойно. Без единого лишнего жеста. Так идут люди, которые уже знают, куда попали.

Поначалу я думала, что это обычные пациенты. Живые. Просто мой мозг после аварии чудит. Потом обратила внимание, что они проходят мимо моей палаты совершенно бесшумно. Ни шагов. Ни шороха одежды. Ни скрипа подошв по линолеуму. А ещё они проходили сквозь людей. Однажды медсестра торопливо катила тележку с капельницами, и мужчина в робе просто прошёл прямо через неё, будто её тела не существовало вовсе. Девушка даже не вздрогнула. Только у меня по позвоночнику тогда пополз такой холод, что зубы свело. Но страха почему-то уже не было. После постоянного созерцания своей «Гостьи» я будто перегорела внутри. Человек не может бояться бесконечно. В какой-то момент ужас становится привычным, как капельница над головой или запах хлорки в больничном коридоре.

Иногда они останавливались возле моей двери. Не заходили. Просто стояли. Смотрели. Особенно парень в сером костюме. Совсем молодой, лет двадцать, не больше. У него была разворочена половина лица, но при этом он продолжал улыбаться — спокойно, почти виновато. От этой улыбки меня мутило сильнее, чем от лекарств. Я отворачивалась к стене, натягивала одеяло на голову, закрывала глаза, но всё равно чувствовала на себе их взгляды. Долгие. Пустые. Неживые. А по ночам мне начинало казаться, что в палате становится тесно. Будто кто-то стоит совсем рядом с кроватью и молча наблюдает за тем, как я дышу.

Попеременно меня навещали то Катюша, то тёть Глаша. Обе пытались развеселить и утешить. Таскали полные сумки еды, от чего моя палата напоминала фруктовый ларёк. Только выглядело это всё странно — слишком живым на фоне того, что творилось вокруг меня. Катя что-то рассказывала, смеялась, ругалась на врачей, тёть Глаша гладила меня по волосам и совала в руки пирожки, а я временами ловила себя на том, что почти не слышу их. Потому что за их спинами кто-то стоял. Молчаливый. Терпеливый. Ждущий. И стоило мне моргнуть — исчезал.

В один из дней ко мне заглянул врач и сказал, что сегодня меня выписывают. Вещи у меня были — тёть Глаша принесла их в один из своих приходов. И вместо радости я вдруг почувствовала настоящий страх. Потому что впервые за всё это время поняла: выходить из больницы мне не хочется. Здесь, среди капельниц, запаха лекарств и мёртвых теней в коридорах, я хотя бы начала привыкать к происходящему. А что ждёт меня там, за дверями Склифа, я не знала. И почему-то была уверена — «Гостья» меня уже не отпустит.

При выписке мне отдали сумку моего мужа, в которой были ключи от нашей квартиры, а ещё его карточки и деньги. Беря её в руки, я в полной мере ощутила, что Виктора больше нет и никогда не будет. Что я уже никогда не смогу его обнять и сказать, как сильно я его люблю и как мне с ним повезло. Какой он замечательный, как спокойно мне рядом с ним. Я прижимала сумку к себе, а из глаз моих катились слёзы. Как много я не успела ему сказать…

— Девушка, вам плохо?

Этот вопрос вывел меня из оцепенения. Подняв глаза, я увидела медсестру, с жалостью смотрящую на меня.

— Может, вам воды?

— Нет, всё в порядке. Спасибо, — ответила я и, поблагодарив девушку, пошла к выходу.

Приехав домой, я сняла верхнюю одежду и, забравшись с ногами на диван, решила посидеть в тишине, но звонок мобильного мои планы нарушил.

— Виктория Дмитриевна, это вас Тапёхин беспокоит. Вам надо в УВД подъехать. Завтра к десяти утра я вас жду, — тараторил мент в трубку, не давая мне вставить и слова.

— Послушайте, Михаил Фёдорович, ни в какое УВД я не поеду, как видите, даже причину вызова не спрашиваю. А если вам действительно надо, то вызывайте меня повесткой, по-другому не явлюсь. И заканчивайте мне названивать. Я помню наш разговор в больнице, так что притворяться не обязательно, — проговорила я в трубку и нажала отбой. Перед тем как телефон отключился, я отчётливо услышала: «Ты пожалеешь, тварь».

Ничего нового он мне не сказал, но своим звонком настроение подгадил. Хотя куда уж хуже. Больше трубку я брать от него не буду. На диване в одиночестве я просидела до вечера. В одиночестве — это если, конечно, не считать всё того же больничного призрака, увязавшегося за мной и домой. Ну или кем ещё она может быть? Фантом, мираж, видение — не знаю. По виду это была просто мёртвая девушка, ну так она мне, по крайней мере, виделась. За время, что я её вижу, она уже успела обзавестись трупными пятнами и сменить цвет кожи с бледно воскового на какой-то зеленовато-синий. Да, именно так, потому как, когда я увидела её первый раз, она выглядела иначе. Свежее, что ли. Если слово «свежесть» вообще применимо к трупу. Да и труп ли это? Но не призрак точно, так как призраки выглядят всегда одинаково… наверное. А она меняется, и при этом не в лучшую сторону.

Я, честно говоря, упустила момент появления её в моём доме. То ли она сопровождала меня из самой больницы, то ли привязалась где-то по дороге, а может, сразу появилась прямо здесь. Меня это мало тревожило, да и сам призрак меня не пугал, я уже привыкла к ней в больнице. Она то появлялась, то исчезала, то просила о помощи, то просто молчала и ходила за мной, как тень.

Кто-то звонил в дверь, потом на телефон, но я решила притвориться, что меня нет. Мне не хотелось никого видеть. Я мучилась вопросом: «Почему я осталась жива? Для чего? Меня в этом мире никто не ждёт и не держит. Мне больше некуда бежать и незачем спешить. Так почему»?

В голове я начала искать варианты выхода, точнее, входа туда, куда не попала. Сигануть вниз с крыши? Не, я не смогу, высоты боюсь, в этом смысле трусиха я жуткая. Вены? Нет, не вариант, это боль, а инстинкт самосохранения у меня развит будь здоров. Таблетки? Да, наверное. Но какие? У меня ведь кроме валерианы и таблеток-то нет. Мы даже болеутоляющие с Витей не пили. Если болела голова, то муж мне просто варил крепкий кофе, и всё проходило. Простуду мы лечили мёдом с лимоном и малиновым вареньем. Напиться валерианы?

От раздумий меня отвлёк шум на лестничной площадке. Кто-то пытался выломать дверь в нашу квартиру. Точнее, уже в мою, мою квартиру. Я встала и нехотя пошла на шум.

— Открывай, я знаю, что ты дома. Если не откроешь, я спасателей вызову, скажу, что ты решила повеситься, — надрывалась Катерина.

Катя относилась к той категории людей, которым, как говорится, проще дать, чем объяснить почему нет. Я нехотя открыла замок и хотела выйти на площадку, но не тут-то было. Катька втолкнула меня назад в квартиру и ввалилась следом. Дверь она захлопнула ногой, так как руки её были заняты, в обеих руках она держала по пакету.

— Вот, лечить тебя пришла и заодно расскажу тебе кой-чего. Не хотела, да, видимо, придётся, а то натворишь делов, как я в своё время, — объяснила она и пошла на кухню.

Верхней одежды на ней не было, а из обуви — тапочки, значит, она предварительно поднималась к себе. Я вздохнула и поплелась следом.

Катька выкладывала на стол нехитрую снедь, но больше всего меня поразило обилие спиртного. Заметив мой взгляд, она подмигнула мне.

— Не сцы, всё в дело пойдёт! Просто не знала, на чём остановиться, вот и взяла всего понемногу.

Она выставила на стол последнюю бутылку, затем положила блок сигарет, а пустой пакет отбросила в сторону.

— Убираться потом будешь, когда в себя придёшь, а сейчас мы будем пить, курить и за жизнь говорить, — сообщила Катерина, нарезая колбасу неровными ломтями, кромсая лимон, а потом хлеб.

Я смотрела на всё это, как зритель. Бутылка коньяка, виски, водки, текилы и две бутылки пива.

— Кать, ты решила меня алкоголичкой сделать? — спросила я, уже даже не сомневаясь в том, что пить придётся.

— Вик, я тебя не только пить научу, я тебя и курить научу. В твоём положении лучше уж выпить, чем с крыши сигануть.

Я поёжилась от того, что Катька видела меня насквозь.

— Ну садись, чего стоишь, как не родная? — проговорила подруга, разливая коньяк.

— Может, лучше пиво? — попыталась я склонить Катерину к разумному.

— Пиво на опохмел оставим. С утра знаешь как головушка бо-бо будет. Вот тогда пиво и выпьем, чтобы жить захотелось. А сейчас коньячку, вон лимончиком закусывай.