Призраки прошлого, или Поаккуратнее с желаниями

— Моя дочь, где она? Ну то есть, вернее… Как я её родила? Ведь у меня на животе нет шрама, а момент родов я не помню, — задала я вопрос, который был для меня очень важен и которого я так боялась.

— Понимаете, вообще во врачебной практике наблюдались даже малыши, выношенные женщинами, находящимися в коме, и рождённые путём кесарева сечения. При этом малыши были совершенно здоровы. Нет, конечно же, им требовалась определённая помощь медиков, но…

— Доктор, моя дочь!

— Да, извините. Так вот, ваш случай, он уникален. Когда вас везли к нам на скорой, у вас отошли воды. Мы стали готовить операционную для кесарева. Обычно после того, как отошли воды, период рождения — от шести до двенадцати часов. Бывают, соответственно, случаи, редко, но бывают, когда это происходит быстрее. Потом ещё схватки должны быть. Если посмотреть с точки зрения выкидыша, то это скорее преждевременные роды. Всё равно не складывается… В общем, когда вас привезли и направили на анализы, пока то да сё, прошло около полутора часов… Родили вы уже практически в кабинете МРТ, точнее в тот момент, когда решался вопрос о направлении вас туда.

Ребёнок оказался мёртвым, хотя мы примерно так и предполагали, так как сердцебиение плода не прослушивалось. Нонсенс в том, что процесс рождения произошёл без вашего участия! Да и без врачебного участия тоже! Понимаете? То есть вас поместили на гинекологическое кресло, и во время осмотра ваш организм вытолкнул плод. Вы понимаете, что это в принципе нереально? Но и это ещё не всё! Вообще, если исходить из практики, то после выкидыша матку нужно чистить, чтобы не было заражения и инфекции, но в вашем случае это не понадобилось! То есть в тот момент, пока вы пребывали в коме, ваш организм сам вытолкнул мёртвый плод и избавился от последа.

На протяжении этих трёх недель, пока вы находились в коме, ваша матка пришла в норму. До конца, разумеется, она восстановится только к восьмой неделе, но даже для того, что мы имеем сейчас, это превосходный результат. В моей практике это первый случай. Да и не в моей, думаю, тоже. Понимаете…

Он ещё что-то говорил, говорил, но я его уже не слышала. Моя девочка, моя малышка. Не может быть! Ведь говорят же, будто мать чувствует, что происходит с её ребёнком. А я не чувствовала, нет, не чувствовала, что моей крошки больше нет. Для меня она живая, для меня она моя любимая, долгожданная и живая. Такого просто не может быть, я не верю…

В этот момент что-то произошло со мной, как будто кто-то позвал или окликнул. Я подняла глаза и увидела всё ту же девушку-призрака. Только теперь она вытянула руку и, указывая на говорящего в этот момент доктора, повторяла как заведённая: «Он, он, он…» Точнее, рот как раз-таки у неё был закрыт, а голос раздавался в моей голове. «Он, он, он…»

— Эдгар Германович, у меня могут быть галлюцинации? — перебила я уже успевшего поднадоесть мне медицинского работника.

— Ээээ… что? — врач уставился на меня непонимающим взглядом, видимо, я выбила его из колеи своим вопросом.

— Галлюцинации, спрашиваю, могут у меня быть или там голоса всякие слышаться могут? — повторила я свой вопрос.

— Ну, в принципе, после вашей травмы и не такое может быть. Часто люди теряют память, а у вас с этим полный порядок. А что, вам что-то привиделось или послышалось? — заинтересовался эскулап.

— Нет, просто интересно, — соврала я, косясь на «свою посетительницу».

— Вообще, после такой травмы это скорее была бы норма.

— Вы голоса имеете в виду? — успокоившись, что помешательство мне не грозит, спросила я.

— И голоса, и видения. У всех по-разному проходит процесс восстановления. Вот, например…

— Эдгар Германович, у нас осложнения в пятьдесят шестой, — послышалось из коридора.

— Извините, мне срочно нужно идти. Я зайду позже, и мы обсудим ваше самочувствие. Да, кстати, к вам следователь рвётся, я обязан сообщить, что вы пришли в сознание. Так что ещё день-два, и он вас навестит. Им закон не писан, и реанимация для них не препятствие, — бросил Эдгар Германович, направляясь на выход из палаты.

— Подождите, ответьте, пожалуйста, только на один вопрос: когда я смогу забрать тело своей дочери?

— Эээ… вообще-то по правилам родителям даётся три дня с момента смерти, чтобы забрать тело. Если родители не забирают, то оно кремируется, а захоронение производится в общей могиле. На это выделяет деньги наше государство… Вы были в коме три недели. Тело вашей дочери никто не запросил. Так что она была кремирована, — закончил врач и, выйдя в коридор, закрыл за собой дверь.

А я осталась сидеть на кровати с чувством полного опустошения, нежеланием принять очевидное и с монотонным повторением в голове: «Он, он, он…»

Почти весь этот день я вспоминала прошлое, так как оно было счастливым, а настоящее — туманным и безрадостным. Свою «гостью» я старалась не замечать, тем более что облюбованный угол она не покидала и ко мне не приближалась. Странно, но у меня не было ни истерик, ни сожалений, просто тягучая и горькая боль в душе от утраты. И чтобы хоть как-то забыться и согреть свою окоченевшую от потери любимых людей душу, я начала вспоминать самые тёплые и радужные моменты своей жизни. Когда не хочется жить настоящим, можно попробовать жить прошлым, где тебе было хорошо. Одно яркое воспоминание чередовалось с другим, как картинки в калейдоскопе при смене градуса обзора.

Вот мне всего пять. Лето, август месяц. Я с родителями у бабушки в деревне. Мы обедаем на веранде. На белой накрахмаленной скатерти сервиз с синим рисунком. Бабушка напекла пирогов и сделала окрошку. Родители хвалят бабушкин обед и славную погоду. Они улыбаются, и я понимаю, что мы счастливы от того, что лето, от того, что вкусно, от того, что все живы и здоровы. По всей нашей деревне бродит дурманящий запах белого налива, первых созревших плодов.

Мне семь. Осень, первое сентября. Я в чёрной юбочке, белых гольфиках и в белой, похожей на воздушное безе, блузке с огромным бантом на голове и букетом цветов в руках, жду объявления нас первоклашками. Мама с папой, счастливо улыбаясь, стоят в толпе родителей. А я с какой-то детской непосредственностью и любовью взираю на свою первую учительницу.

Мне девять, снова лето, конец июня. Мы с родителями в Анапе. После вкусного завтрака мы идём на пляж. Папа, как всегда, покупает по дороге кваса, а мне — варёную кукурузу. Мама улыбается и говорит, что у нас впереди ещё целых две недели безделья и моря. А мне просто хорошо от того, что не нужно делать уроки, что ярко светит солнышко и что мы идём купаться.

Мне одиннадцать. Весна, конец апреля. Мы с моей одноклассницей Варей топаем домой. Ещё буквально пара учебных дней — и наступят майские праздники, на которых у нашего класса запланирован поход с ночёвкой. Мы с Варькой обсуждаем, кто что возьмёт, будет ли костёр и страшные истории на ночь. Мы громко смеёмся, и весь мир кажется нам счастливым.

Мне тринадцать. Осень, конец ноября. Сегодня к нам в класс пришёл новенький мальчик Вадим. Ему предложили сесть на любое свободное место, и он сел ко мне. Ураааааа! Какой он хорошенький, и глаза у него красивые — серые. Улыбается он так, что у меня аж дыхание захватывает, как будто вниз с крыши прыгаю. А ещё Вадик в музыкальной школе учится, на флейте играет. Я самая счастливая девочка в мире.

Мне шестнадцать, опять лето, начало июля. Всю неделю стоит жара. Мы с подружкой у нас в квартире крутимся перед зеркалом, наряжаясь в кино. Сегодня мы отправляемся на «Пиратов Карибского моря». Подружка идёт, потому что фанатеет от Орландо, мне же нравился Джек Воробей. Не Джонни Депп, а именно пират.

Мне восемнадцать. Начало августа. Жара такая, что плавится асфальт. Мы с подружкой гуляем по парку и уже сто раз пожалели, что вообще вышли из дома.

Второе августа. День ВДВ. Повсюду синие береты, тельняшки, флаги и очень громкие мужчины. Кто-то орёт песни, кто-то уже купается в фонтане, хотя на часах ещё даже трёх нет. Подружка ноет, что надо уходить, а мне смешно. Не знаю почему. Просто вся эта картина кажется какой-то нелепой.

И тут возле фонтана начинается возня. Какой-то молодой парень вылезает из воды, поскальзывается на мокром бортике и с таким грохотом падает обратно, что вокруг начинают ржать вообще все.

Я тоже засмеялась. Очень громко. Парень поднял голову и посмотрел прямо на меня. А потом взял и пошёл в мою сторону.

— Чего веселишься? — спросил он серьёзно.

Смеяться мне сразу расхотелось. Потому что вблизи он оказался высоким. Очень высоким. Мокрым. В тельняшке. И почему-то совсем не злым.

— Потому что ты смешно упал, — честно ответила я.

Он секунду смотрел на меня. Потом кивнул.

— Справедливо.

И протянул руку.

— Витя.

— Вика.

— Ну вот и познакомились.

Я помню, что посмотрела тогда на его ладонь. Большая, загорелая. И родимое пятнышко на ней — маленькое, в форме четырёхлистного клевера. Я тогда ещё подумала: какое странное. И совершенно не понимала, что через несколько лет буду целовать это пятнышко каждое утро.

Мне двадцать один. Зима, февраль. Мы только что съехались, и в нашей съёмной однушке нет ничего, кроме матраса, старого чайника и двух кружек, купленных по акции. Шкафа нет — вещи лежат в пакетах вдоль стены. Стола нет тоже. Есть только мы. Самостоятельные и уверенные, что всё сможем, всё получится.

За окном метель. Снег бьётся в стекло и завывает где-то в щелях старых рам. Батарея жарит так, что воздух в квартире сухой и горячий. Витя сидит на полу, прислонившись спиной к батарее, и читает вслух договор найма. Конечно читает. Потому что он зануда. Потому что нормальные люди в первую ночь в своей первой совместной квартире обнимаются, едят пиццу или дурачатся, а мой сидит и проверяет каждую запятую.

Я лежу головой у него на коленях и кручу в пальцах завязку от его толстовки.

— Викусь, — вдруг говорит он, оторвавшись от бумаги.

— М-м?

— А если я раньше тебя умру, ты обещай не вешаться.

Я даже голову подняла.

— Ты дурак?

— Нет, я серьёзно.

— Какие у тебя странные мысли в воскресенье.

— Обещай.

Я помню, как посмотрела тогда на него снизу вверх. Помню его лицо — серьёзное, спокойное. Совсем не такое, когда он прикалывался. И помню, что меня тогда это даже чуть-чуть разозлило.

— Ты совсем, что ли? Мне двадцать один год. Я с родителями поссорилась и из дома за тобой ушла. У нас нет ни шкафа ни телевизора, а ты уже умирать собрался.

Он улыбнулся. Только совсем чуть-чуть.

— Обещай.

Я закатила глаза и ткнула его пальцем в бок.

— Ладно. Обещаю. Только и ты обещай.

— Что?

— Не умирать.

Он засмеялся тихо-тихо, наклонился и поцеловал меня в лоб.

— Договорились.

Тогда я подумала, что это просто дурацкий разговор. Один из тысяч разговоров, которые потом забываются. А сейчас я помнила каждое слово. Каждое.

Мои воспоминания прервал вошедший доктор. Я пожаловалась на головную боль. Он позвал медсестру, и та что-то вколола мне в вену. Ещё несколько минут я отвечала на вопросы о самочувствии и воспоминаниях, а потом незаметно для себя провалилась в сон.

Утром я проснулась от того, что жалюзи на окне были отодвинуты, и солнечный лучик щекотал мне лицо. Открыв глаза, первое, что я увидела, была «моя гостья». Вздохнув от того, что ничего не изменилось, я попыталась вспомнить свой сон, не знаю почему, но я была уверена, что это очень важно.

Всплывали какие-то обрывки. Я закрыла глаза, глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь сконцентрироваться на тех крупицах-обрывках, что выдавало моё сознание. Не знаю, было ли это случайностью или у меня получилось заставить своё сознание перемотать сон, как киноплёнку, назад, но теперь я вполне осознанно, понимая, что это сон, находилась там же.

Я шла, глядя под ноги на серую плитку и прислушиваясь к звуку собственных шагов. Подняв глаза, я увидела, что иду вслед за «своей посетительницей» по ярко освещённому коридору, стены которого покрыты белой плиткой. Справа, одна за другой, в ряд стояли железные каталки, поверх которых были наброшены простыни. Нетрудно было догадаться, что скрывается под этими простынями.

Будто в ответ на мои размышления одна из простыней слегка съехала, и из-под неё показалась синеватая стопа с биркой на большом пальце. Поёжившись от страха, как от холода, я поспешила за своей провожатой. Странно, но мне было совсем не холодно, хотя я знала, что мы сейчас в морге, только не понимала в каком.

Наконец-то мы свернули в какую-то комнату, больше похожую на операционную, настолько здесь было стерильно. Два человека в белых халатах и масках стояли у кушетки, на которую были направлены осветительные приборы. Я замерла в нескольких шагах, боясь, что меня заметят. В эту же минуту я почувствовала прикосновение холодных пальцев к своей ладони и чуть не завизжала от ужаса. Немного уняв своё сумасшедшее сердцебиение, я подняла взгляд на ту, что привела меня сюда. Я уже знала, что за руку меня держит именно она, только вот зачем, пока не догадывалась.

Девушка-глюк, как про себя я её называла, потянула меня в сторону операционного стола со своим монотонным: «Помоги!» Сделав несколько шагов в сторону гоп-компании в медицинском обмундировании, я замерла, как громом поражённая, потому что увидела, кто лежит на столе. А оперировали там как раз мою провожатую, только в данном случае она была ещё жива, ну или почти жива.

Рядом со столом стояли три контейнера, в двух из которых уже находились почки. Я собственными глазами видела, как их поместили туда, взяв у ещё живой и, видимо, здоровой девушки. Вслед за почками из недр её молодого тела эскулапы вытащили сердце и поместили в третий контейнер. После чего все три контейнера были спешно вынесены за пределы «операционной».

Сделав ещё шаг к лежащей на столе девушке, я лицом к лицу столкнулась с Эдгаром Германовичем, успевшим снять с себя маску. Мы смотрели друг на друга и молчали. Когда же я сделала шаг в сторону двери с намерением сбежать, то увидела в его руках скальпель, направленный на меня. Скальпель был весь в крови, да и резиновые перчатки на его руках тоже. Он растянул губы в улыбке, видимо уже предвкушая победу, а я вдруг вспомнила Лектора, который трапезничал со своей жертвой, мозгом этой самой жертвы. Наверное, подобная участь ожидает и меня. Задумавшись, я не сразу поняла, что врач успел схватить меня за запястье. Я закричала изо всех сил, в надежде, что хоть кто-то услышит и меня спасут.

— Виктория, Виктория! Это всего лишь кошмар, просыпайтесь! Не нужно кричать, это просто сон!

Открыв глаза, я увидела сидящего на кушетке передо мной Эдгара Германовича, он держал меня за запястье и пытался привлечь к себе моё внимание. А вот своей гостьи я не обнаружила.

— Виктория, посмотрите на меня. Что вам снилось? — глядя мне в глаза, совсем как во сне, спросил эскулап.

— Не помню, — зачем-то солгала я.

— Совсем?

— Совсем.

— Ну ладно, это не столь важно. Сегодня вас переводят из реанимации и ещё, после обеда к вам придёт следователь по поводу аварии. Если с вашим самочувствием всё будет без изменений, то, думаю, что в течение недели вас выпишут. Но это уже не ко мне. Со своим лечащим врачом познакомитесь на вечернем обходе, — пожелав мне скорейшего выздоровления, доктор скрылся за дверью, а меня не покидало какое-то тревожное чувство, будто что-то очень важное мною упущено.

Через пару часов меня переместили в другой конец коридора, но почему-то опять в одноместную палату. Хотя, может, и к лучшему, общаться мне сейчас не хотелось. Я слезла с кровати и прошлёпала к окну. Голова слегка кружилась, а ноги так и норовили подогнуться.

Опираясь на подоконник, я выглянула в больничный двор. Какая красота. Всё вокруг было белым-бело, а снег шёл настолько густой, что через несколько метров уже было ничего не видно. Заворожённая этой красотой, я стояла не в силах оторваться от бушующей за окном непогоды.

Следователь постучался и заглянул в палату. О том, что это следователь, и гадать не стоило, так как форма говорила за него. На вид ему было лет тридцать пять, под два метра ростом, подтянутый, с ёжиком коротко стриженных русых волос. Серая форма с капитанскими погонами сидела на нём как влитая.

— Тапёхин Михаил Фёдорович, следователь ОВД Дорогомилово, — подойдя ближе, представился страж порядка.

Адрес ОВД я помню и без тебя — Кульнева, четырнадцать, я туда после смерти родителей за справкой ездила. А на форме у тебя верхней пуговицы нет, что для твоего отдела — мелкое нарушение, а для меня — ещё одна галочка к твоему портрету.

Он протянул своё удостоверение, на которое я даже не взглянула:

— Зря не посмотрели, доверяй, но проверяй, — елейным голосом произнёс Тапёхин.

Я насторожилась. С чего он вообще взял, что я ему доверяю? Как раз наоборот, такие как он доверия мне не внушают. Или это мент так меня программирует? Фигушки, не старайся, дружок! Я уже сталкивалась с вашим братом после смерти родителей, теперь уровень доверия родной милиции ниже фарватера. В данный момент мне даже было интересно, с чем же он пожаловал. Тут же вспомнилась поговорка про любопытную Варвару, оставшуюся без носа.

— Итак, начнём. По факту аварии, в которой погибли четверо, точнее, с учётом самого виновника, пятеро, и пострадали двое, возбуждено уголовное дело. Сегодня мне нужно, чтобы вы дали показания. Что вы видели в момент столкновения?

— Я ничего не видела, так как находилась в задней части автомобиля, а точнее на переоборудованном диванчике. В момент аварии я спала, очнулась, когда почувствовала запах гари, — честно ответила я.

— Да, примерно то же показали очевидцы. Вы в курсе, что ваш муж находился в состоянии алкогольного опьянения и скорость, с которой он следовал, превышала двести километров в час?

— Михаил Фёдорович, вы врёте! — понимая, что родная милиция что-то затеяла, обличила я капитана.

— Что вы себе позволяете? — взъерепенился служивый. — Это оскорбление при исполнении, и статья имеется.

— С триста девятнадцатой статьёй УК РФ я знакома и трактовку её помню. Дабы расставить всё по своим местам, предупреждаю заранее, что работаю я юристом и с Уголовным кодексом знакома не понаслышке.

После недолгого замешательства следователь, видимо, решил вновь открывшиеся обстоятельства развернуть в свою пользу. Очень аккуратно подбирая слова, будто рассчитывая свои шаги по минному полю, он начал подводить меня к «главной теме дня».

— Очень хорошо, что не придётся объяснять вам юридические тонкости. При аварии, окончившейся летальным исходом пострадавших, виновник аварии обязан компенсировать материальный ущерб. А помимо этого, родственники погибших вправе требовать компенсации морального вреда в размере от одного до двух миллионов рублей.

— Увлекательно, только вот главного я не могу понять: при чём тут мой муж? — уже догадываясь, куда клонит служитель закона, спросила я.

— Чего тут непонятного? Так как виновник аварии погиб, вина ложится на собственника авто, коим вы и являетесь. Машина ведь была зарегистрирована на вас. Так что в ваших же интересах не доводить дело до суда, а решить вопрос с семьями погибших и пострадавшей полюбовно. На крайний случай, если нужной суммы нет, напишите им долговые расписки на оговорённые суммы, а когда квартиру продадите, заплатите им деньги, а они вернут вам расписки. Подходит такой вариант? Или есть второй вариант — написать дарственную на квартиру, — довольный самим собой, разулыбался Тапёхин.

— Машина действительно моя, ранее она принадлежала моему отцу. А какую квартиру продавать? — прикинулась дурочкой я.

— Ту, которая на Черёмушках. Потому как, чтобы продать вашу в Ватутинках, нужно полгода ждать, чтобы в наследство вступить. Не покроет она всей суммы, да и пострадавшие столько ждать не будут, они люди серьёзные, — не заметив подвоха, разливался соловьём следователь.

— Мне нужно это обдумать. Вы извините, я плохо себя чувствую, давайте потом, — решила я потянуть время. А про себя возмутилась наглости и продуманности некоторых особей. Эту бы смекалку да на пользу Родине, а не собственному карману. Ишь как быстро разнюхал про имущество моё. В то, что Михаил Фёдорович бескорыстен, я не верила ни секунды.

— Просто, чтобы вы не сомневались: множество свидетелей дали показания, что ваш муж нёсся с огромной скоростью. Экспертиза же показала, что он находился в состоянии алкогольного опьянения, — решил он закрепить во мне мысль о сотрудничестве с органами в его лице.

— Это враньё! — как можно твёрже произнесла я.

— Вы опять за старое? — наигранно возмутился следователь. — Я-то думал, что вы всё поняли, а вы опять…

— Что опять? Я констатирую факт — у моего мужа была язва, и спиртное он не употреблял вообще, любой знающий его человек это подтвердит.

— Побойтесь Бога! В новогоднюю ночь пьют даже язвенники и трезвенники, — продолжал свой дешёвый спектакль капитан.

— Все, кроме моего мужа и меня. Я тоже в новогоднюю ночь не пила даже шампанское, так как находилась на седьмом месяце беременности. Факт номер два: мой муж недавно водит машину, чуть меньше года. Точнее, водил. Поэтому больше шестидесяти он никогда не ездил, даже по трассе. Не так давно мы ездили в Суздаль, так вот, всю дорогу он шёл шестьдесят, хотя положено девяносто. А вы мне тут про двести рассказываете. Помимо этого, я вообще сомневаюсь в том, что подобное авто может развить такую скорость.

— Как вы выражаетесь, подобное авто может развить скорость и побольше, — обиженно буркнул Тапёхин. — И это не я, это свидетели рассказывают!

— А ваши свидетели в момент аварии в кустах с радаром сидели? — ехидно осведомилась я.

— При чём здесь кусты и радар? Они на глаз определили, примерно, — невозмутимо, гнул свою линию следователь.

— Серьёзно? — фыркнула я. — А что, сотрудники ГАИ тормозной путь авто уже не определяют? Эта методика устарела и на смену ей пришло определение скорости «на глазок»?

— Ехидничаете? А зря!

— Ваши свидетели в ГАИ работать не пробовали? Представляете, сколько бы государство на технике сэкономило? — не могла успокоиться я.

— Зря смеётесь, пострадавшая, между прочим, говорит то же самое!

— Вы мне лучше про камеры расскажите, что они зафиксировали?

— Ничего, — развёл руками Михаил Фёдорович. — Они оказались сломаны.

— Прям все? И прямо в первое января? Неужто тоже отмечали? По инструкции МВД при ДТП со смертельным исходом дежурный обязан в течение двух часов запросить записи всех камер на участке. Если все сразу «не работают» — оформляется акт за подписью начальника ОБДПС. И таких актов, по которым потом не нашли виновного, в практике моих коллег было ровно ноль.

— Давайте вы лучше отдохнёте, а завтра я приду с бумагами, и мы всё оформим. Отдыхайте, вам силы понадобятся, — пропел «заботливый» капитан и направился к выходу из палаты.

«Чтоб ты провалился», — пожелала я ему мысленно на прощание.

После визита Тапёхина в мою палату прошмыгнула уборщица, до сего момента активно драившая пол непосредственно под дверью палаты. Причём делала она это так активно, что даже следователь под конец напрягаться начал.

— Ты вот что, детка, этого ирода не слушай. Наши бабы говорят, что всё наоборот было, и свидетелей тому тьма. А ингуш этот ритрейсером был.

— Кем, Зинаида Степановна? — спросила я женщину, годившуюся мне в матери и успевшую навестить меня сегодня после перемещения и предложить свою помощь, от которой я, конечно, отказалась, но забота мне была приятна.

— Ну, гонщиком, значится, — поразилась моему тугодумию уборщица.

— А… Стритрейсером, наверное?

— Ну, так я так и сказала, — возмутилась старушка. — В общем, неважно это, ты другое пойми: денег никому платить не вздумай! И бумаги, которые он тебе завтра приволокёт, не подмахивай. Скажи, что тебе с ентим самым адвокатом, значится, поговорить требуется, посоветоваться. А вообще тебе ехать нужно на этот самый Кутузовский, и с домом двадцать четыре, ну то есть с жильцами его, поговорить надо. Мне внук вчера показывал видео, которое в Ютубу — енто у них место такое, где всё смотреть можно — выложили, видео, как ваша машина в аварию попала. И про девчонку выжившую не слушай! Какой из неё свидетель, если она того, Богу душу отдала. Сегодня ночью и преставилась, ага, здесь же в Склифе. Вас практически одновременно скорые привезли, только за тебя хлопотать некому было. А за неё отец гонщика ентого бегал, просил, угрожал и деньги совал. Вот и с милицией подсуетился. Не верь никому, — выпалила сердобольная старушка.

— Как же жить тогда, Зинаида Степановна, если веры никому нет? — спросила я её. А в моих глазах уже стояли слёзы, готовые затопить не только мою палату, но и всю больницу.

— Ты поплачь, дочка, поплачь! Нельзя в себе такое горе держать. Вот и бабы наши все дивятся, что такое несчастье у тебя, а ты ни слезинки не проронила. А я ведь правильно сказала, что не плачешь ты, потому как пожалеть тебя некому. Ты поплачь, а оно, глядишь, полегчает, — говорила старушка, прижав меня к себе и гладя по голове, будто убаюкивая.