Призраки прошлого, или Поаккуратнее с желаниями

Лина Личман

Призраки прошлого, или Поаккуратнее с желаниями

Все персонажи и события данного произведения являются художественным вымыслом. Любые совпадения с реальными людьми, организациями или событиями случайны. Действие романа происходит в 2011 году.

Я проснулась от собственного крика. Опять кошмар. Во сне и наяву вижу одно и то же. Не просто вижу, я слышу её.

Иногда она говорит со мной очень тихо, с мольбой о помощи. Но чаще она требует, кричит… Жутко просыпаться среди ночи от ощущения, что чей-то взгляд прожигает в тебе дыру. А еще страшнее осознавать, проснувшись, что ты уже месяц как живёшь одна и смотреть-то на тебя некому. Но! Проснувшись, ты видишь её. Она сидит у твоей постели и просит или требует ей помочь. Но забывает сказать, как я могу это сделать. Обычно её хватает на пару-тройку дней. За это время она понимает мою бесполезность. И, вздохнув или махнув на меня рукой, обречённо уходит прочь. Потом появляется снова. Обычно, но не в этот раз…

Она ходит за мной уже вторую неделю. Всё это время, засыпая и просыпаясь, я вижу одно и то же: её уже почти разложившееся тело и тёмные провалы вместо глаз. Я стала ощущать запах, чего не было раньше. От неё пахнет сырой землёй и хвоей… Да, именно так, не трупным запахом разлагающейся плоти, а хвоей и землёй.

За некоторое время до описываемых событий…

Я проснулась от того, что что-то щекочет мой нос. Открыв глаза, увидела улыбающегося мужа. Он еле дотрагивался пёрышком до моего лица и смеялся, видимо получая удовольствие от своего занятия. Я схватила его за правую кисть и поцеловала родимое пятнышко на ладошке супруга в виде четырёхлистного клевера, примерно такого же по размеру. Как же я обожаю эти руки.

— Доброе утро, любимая! — всё так же улыбаясь, произнёс Витя.

Я сцапала его за нос и потянула на себя.

— Тогда взрослая женщина требует завтрак в постель. С блинчиками.

— Колобок, ты вчера сказала, что если я ещё раз накормлю тебя блинами в семь утра, ты разведёшься со мной и заберёшь холодильник.

— Я была не в духе.

— Ты теперь всегда не в духе, — муж погладил мой живот сквозь одеяло. — Богдашка, ты слышишь, что мама творит? Она шантажирует твоего бедного папу.

Он наклонился и прижался ухом к моему животу. Замер. Я знала, что сейчас будет: Витя будет лежать так минут пять, дышать ровно и серьёзно, как будто слушает что-то очень важное. Это был его ритуал. Каждое утро. С того момента, как мы узнали, что у нас будет малыш.

— Ну что? — шёпотом спросила я.

— Спит, — так же шёпотом ответил Витя. — Не буди её.

И мы оба засмеялись, тихо-тихо, чтобы не разбудить.

— У меня для тебя кое-что есть, — заговорщически подмигнул мне супруг и достал левой рукой из-за кровати огромный букет ромашек и протянул мне. — Ты у меня уже совсем взрослая.

Точно, сегодня же у меня день рождения. Мне исполняется двадцать семь лет. Вечно из-за предшествующего торжества забываю о себе.

Не верьте тем, кто говорит, что здорово, когда день вашего появления на свет выпадает на торжественную дату. Ничего хорошего в этом нет. Все будут отмечать праздник, а про ваш день рождения даже не вспомнят. Со мной всегда было именно так. Всегда — это до замужества. Муж — это единственный человек, для кого мой день рождения стал важнее главного календарного праздника. Даже любящие меня родители, у которых я была единственным и долгожданным ребёнком, предпочитали отмечать Новый год. На мои же именины оставались всего лишь вяленькие поздравления, ведь родилась я первого января.

— А где ты достал зимой ромашки, да ещё и наутро после Нового года, когда вся столица и её окрестности или ещё спят, или, проснувшись, решают, чем бы опохмелиться? — улыбаясь и зарываясь лицом в цветы, спросила я.

Каждый следующий мой день рождения, стараниями любимого мужа, однозначно становится гораздо лучше предыдущего, хотя куда уж лучше. Вечно мой неугомонный и движимый новыми свершениями и подвигами Витька стремится к совершенству. Каждый год он выдумывает что-то этакое.

В прошлом году меня разбудил Дед Мороз, стучащий посохом в окно. Выглянув в него, я увидела не только его со Снегуркой, но и настоящие сани, запряжённые тройкой лихих скакунов, в которых сидел поджидавший меня супруг с мешком подарков.

Виктор говорит, что день появления на свет — это самая главная дата в жизни каждого человека, и я с ним полностью согласна, ну почти полностью. Для меня важнее моего дня рождения стал день рождения моего любимого зайки, ну а скоро к нему прибавится ещё и день рождения нашей малютки, имя которой мы не выбирали, оно само у неё как-то появилось.

С первых дней, как только муж узнал о моей беременности, он говорил, что хочет доченьку. Не сына и наследника, как большинство мужчин, а именно дочку. «Косички ей буду заплетать», — говорил Виктор. Когда же на УЗИ нам наконец-то сказали пол ребёночка, супруг произнёс фразу, которая решила вопрос с именем раз и навсегда.

— Богом данная!

Он говорил это с такой радостью и умилением, что мне лишь оставалось ответить: ну, раз Богом дана, значит, Богданой её и назовём. И ничего, что звучит чудно, главное, что это правда.

— Чего задумалась? Одевайся давай, нас уже ждут, — тормоша меня за руку, поторопил муж.

Хохоча, я соскользнула с кровати и открыла шкаф.

— Форма одежды какая? В пир или в мир?

— Праздничная, колобок мой, праздничная, — ответил Витька.

Сам он уже был одет. На нём были джинсы, водолазка и пиджак.

— Ну и что я, по-твоему, могу на себя натянуть праздничного с таким животом? — улыбаясь в ответ, недоумевала я.

— То, что тебе удобно. Мы будем в помещении.

— Это совсем другой разговор, — как ребёнок, в ожидании предстоящего сюрприза, обрадовалась я.

Надев эластичные джинсы, мягкий вязаный свитер на пуговках и водолазку с зайкой, я вышла в прихожую и села на пуфик, где муж надел на меня сапожки и пуховик. Мы закрыли квартиру и, выйдя из подъезда, сели в машину, заранее разогретую предусмотрительным супругом.

— Зай, я забыла ромашки в воду поставить, пока вернёмся, они завянут, дай ключики, я быстро, — стала канючить я.

— Может, ну их? Я тебе ещё куплю, — примирительно предложил Витя.

— Нет, не надо других, этими ты меня поздравил, дай ключи.

— Сиди уж, быстро она, — фыркнул муж и вышел из машины.

У меня вдруг ни с того ни с сего схватило сердце, как будто кто-то изнутри сжал его ладонью и держит. Я попыталась вздохнуть и поняла, что не могу. Воздух стоял в горле, как пробка. В ушах зазвенело так сильно, что на секунду я перестала слышать даже улицу.

Я смотрела на спину Вити у подъезда. Он о чём-то разговаривал с тётей Зиной из четвёртой квартиры — нашей вечной дворовой наблюдательницей, которая зимой выходила «проветриться» в куртке поверх халата, а летом гоняла с балкона подростков. Витя что-то сказал ей, улыбнулся и махнул рукой, а я не могла ни крикнуть, ни постучать в стекло. В голове очень чётко, без паники, проговорилось:

«Запомни его таким. Запомни. Запомни».

И я не знала почему. Я смотрела, как он смеётся, как у него выбилась прядь из-под шапки, как переступает с ноги на ногу — Витя всегда так делал, когда мёрз. Мне было страшно. Так страшно, как не было ещё никогда в жизни. Он ещё раз махнул тёте Зине и скрылся за подъездной дверью.

Я поняла, что от боли не могу даже пошевелиться, не то что дышать. Хотелось закричать, чтобы кто-нибудь позвал мужа, но я не смогла этого сделать.

Сердце отпустило буквально через пару минут. Отпустило так же резко, как и схватило. Я вдохнула — горло обожгло холодным воздухом, и сразу стало нормально.

Подняв глаза, я увидела Витьку, выходящего из подъезда. Он шёл к машине, что-то весело насвистывая себе под нос. А я смотрела на свои дрожащие руки и думала: «Не говори ему. Ничего не говори, испугается, начнёт суетиться, испортит сюрприз.»

Тогда я ещё не знала, что суетиться нужно было мне. Что у меня было полторы минуты, чтобы крикнуть ему: «Не садись за руль.» Полторы минуты… А я молчала и гладила живот. Тревога никуда не ушла. Это гормоны шалят. Тревожность для беременных — это норма, так что нужно заканчивать себя пугать и думать стоит только о хорошем. У меня сегодня день рождения, вот и нужно насладиться торжеством.

— Нас уже заждались, — как ни в чём не бывало сказал Виктор и сел на водительское кресло, подав мне плотный чёрный шарф. — Садись назад и завязывай глаза, так будет интереснее. Или можешь лечь, доспишь, как приедем в храм, я тебя разбужу.

— Куда? — не веря своим ушам, переспросила я, пересев назад и устроившись поудобнее, постаралась переключить свои мысли.

Храм…

Так получилось, что я родилась в середине восьмидесятых, когда многие люди, наплевав на запреты власти, резко стали верующими. Мои же родители так и остались атеистами до конца своей недолгой жизни. Посему и меня крестить было некому. Потеряв родителей несколько лет назад, я серьёзно задумалась о существовании Всевышнего. Мною было прочтено немало литературы о всевозможных религиях. Ни ислам, ни иудаизм, ни буддизм не стали мне близки. А вот христианство заинтересовало. Я начала изучать его разновидности и пришла к мнению, что католицизм мне ближе, чем православие и протестантизм. Я даже нашла католический собор на Малой Грузинской улице, но вот зайти в него так и не решилась.

Позже, познакомившись с Витей, мы не раз обсуждали тему вероисповеданий. Несмотря на то, что мой супруг был старше меня всего на пару лет и вырос в детском доме, он был крещён.

В небольшом городке на окраине Екатеринбургской области находится госучреждение, в котором вырос Витя, а рядом стоит православная церковь. Он не раз рассказывал, как нянечка тайком от директрисы водила туда деток. Человеком она была верующим, да ещё и бездетным, поэтому детдомовские детишки, несмотря на отсутствие родителей, выросли в любви и заботе этой женщины. Я всегда с придыханием слушала рассказы мужа о вере, Боге и долге. Но склонить меня к православию, а тем более к походу в храм, у него никак не удавалось. Вот теперь, наверное, и настал этот момент.

В какой же из храмов мы приедем сначала? Католический или православный? И что изменится от того, что я их наконец-то посещу? — в моей голове была куча думок, но Виктор, будто бы подслушав мои мысли, ушёл от прямого ответа.

— В какой храм едем, вероятно, гадаешь? Никаких вопросов не задавай, всё узнаешь позже, — произнёс муж, сосредоточившись на вождении.

Я завязала глаза и прилегла. Знаю, что нужно сидеть, да ещё и пристёгиваться, но эту машину я люблю именно за то, что второй и третий ряд, после переделки их во что-то наподобие между диваном и кроватью, действительно располагает ко сну. Точнее, зад авто стал таким после того, как Витька сгонял машину к своим ребятам в мастерскую. В любом случае вот уже три месяца я ездила в машине практически всё время в лежачем положении.

Выруливая на шоссе, муж напевал какой-то мотивчик и был ужасно собой доволен, из чего я сделала вывод, что всё идёт по плану. Под мурлыканье супруга и шуршание шин я провалилась в сладкий сон.

Меня разбудил не скрежет металла. Его я слышала будто издалека. Как фон. Как что-то, не имеющее ко мне отношения. Меня разбудила тишина после него. Такая тишина, от которой закладывает уши. Несколько секунд я вообще не понимала, что происходит. Я лежала на боку на нашем переоборудованном заднем сиденье, а шарф сполз мне на шею. Почему-то было очень светло. Это и испугало меня сильнее всего. Мы ведь ехали по тёмному шоссе. Я засыпала под свет встречных фар.

Почему сейчас светло? И почему так жарко? Воздух был густым, тяжёлым. Пахло плавящейся пластмассой, бензином и чем-то сладковато-железным. От этого запаха меня моментально затошнило. Голова раскалывалась.

Я попыталась поднять руку ко лбу и только тогда поняла, что пальцы мокрые. Поднеся их ближе к лицу, увидела кровь. Свою кровь. Но боли почти не было. Это казалось неправильным.

— Витя...

Я думала, что кричу. На самом деле это был шёпот.

— Витя... я ударилась...

Ответа не было. Только какое-то потрескивание впереди. Часы на приборной панели показывали 09:47. Я тупо смотрела на цифры, пытаясь понять, что именно не так. Мы выехали в восемь. Значит… Значит прошло почти два часа? Как? Почему?

Я медленно приподнялась и только тогда поняла, откуда идёт свет. Лобового стекла больше не было. Через дыру впереди я увидела другую машину. Она горела. Не как в кино. Без взрывов. Без суеты. Спокойно. Страшно спокойно. Как костёр на даче. Жёлтое пламя лениво облизывало металл, а в чёрный дым улетали искры. И кто-то кричал. Мужчина. Очень тонко. Почти по-детски.

Я слышала этот крик и не сразу поняла, что он становится тише. Короче. Слабее. А потом оборвался. Всё вокруг снова стало тихим.

Кто-то дёргал заднюю дверь. Я слышала голоса. Много голосов. Но не понимала ни слова, будто люди говорили на чужом языке. Потом кто-то схватил меня под мышки и потянул наружу. Я не хотела туда. Пыталась объяснить, что нужно найти мужа. Что он где-то здесь. Что ему, наверное, больно. Что ему нужна помощь.

Я повторяла:

— Там Витя... там мой муж...

Но меня всё равно тянули наружу. Тянули и тянули. Я не понимала, сколько прошло времени. Не понимала, почему никто не ищет его. Почему все смотрят на меня. Почему никто ничего не делает. А потом я увидела водительское сиденье. Залитое кровью. И пустое. Совсем пустое. У меня внутри всё оборвалось. Нет. Нет-нет-нет. Этого не может быть.

Мой взгляд метнулся ниже. Сначала я увидела осколки стекла. Потом руку. Отдельно. Почему-то отдельно. Она лежала под тем, что осталось от лобового стекла. Я помню, как мозг сначала отказался понимать, что именно я вижу. Просто рука. Чужая. Не Витина. Только потом взгляд зацепился за безымянный палец. Кольцо. Наше кольцо. Сделанное на заказ. А потом — родимое пятно на ладони. Четырёхлистный клевер. И в этот момент мир исчез. Не стало ни криков. Ни огня. Ни людей. Ничего. Только темнота. Дальше я ничего не помню. Кроме одного. Это был не сон. Что-то другое.

Я стояла на дорожке, вымощенной жёлтыми плитками — кривыми, будто их укладывал ребёнок. Между плитами пробивалась трава. По обе стороны дорожки колыхались высокие заросли, почти по пояс. Ветра не было, но они всё равно шевелились, словно дышали. На небе не было солнца. И облаков тоже не было. Просто ровный белёсый свет, от которого не оставалось теней. Я стояла, положив ладони на свой огромный живот, и смотрела на Витю, находящегося шагах в десяти впереди. Муж махал мне рукой и улыбался. Живой. Господи… живой.

— Викусь, иди сюда.

Я пошла к нему. Идти было легко. Ничего не болело. Ни спина, ни ноги, ни живот. Я вообще не чувствовала тяжести собственного тела.

На Вите была старая серая толстовка, которую он обожал таскать дома, и потёртые джинсы. Те самые. На колене справа даже нитка торчала — я всё собиралась её обрезать и забывала.

Никакой крови. Никаких травм. Ничего. Только он. Живой. Родной. Тёплый.

— Зайка, иди сюда. Нам надо поговорить.

Я подошла почти вплотную, и Витя сразу обнял меня поверх живота — так, как обнимал последние месяцы. Осторожно. Будто боялся причинить боль мне или малышке. И почему-то именно от этого привычного движения у меня внутри всё надломилось. Я вцепилась в его толстовку и уткнулась лицом ему в грудь. От него пахло домом. Кофе. Морозом. И его шампунем.

— Вить… — голос у меня сорвался. — Я так испугалась…

Он прижал меня крепче и закрыл глаза. А потом стал гладить по спине. Медленно. Успокаивая. Как всегда.

— Слушай меня внимательно. Времени мало. Ты сейчас уйдёшь.

Я подняла голову.

— Куда уйду?

— Туда. Назад.

— Нет.

Я даже головой мотнула.

— Нет, я не хочу назад. Я останусь здесь. С тобой.

На секунду у него стало такое лицо… будто ему больно слышать эти слова.

— Нельзя, маленькая. Тебе нельзя здесь оставаться.

— Почему? — я уже почти плакала. — Почему нельзя? Я же нашла тебя…

Он отвёл взгляд, потом снова посмотрел на меня.

— Потому что ты ещё живая.

От этих слов внутри всё оборвалось.

— Слушай дальше. Наша малышка будет жить. Богдана будет жить, но её нужно найти. Ты сама не сможешь. Не успеешь. Но он сможет.

— Кто?

— Ты ему поверь, ладно?

— Витя, я ничего не понимаю…

— Я знаю. Потом поймёшь.

Он говорил спокойно, но я чувствовала — времени действительно мало. Будто что-то уже тянуло меня назад. Воздух вокруг стал холоднее. Трава зашевелилась сильнее.

— Запомни одно, — Витя взял меня за лицо обеими руками. — Не возвращайся сюда. Слышишь меня? Не возвращайся ко мне.

— Почему?.. — шёпотом спросила я.

У него дрогнули губы.

— Потому что если ты придёшь… я тебя уже не отпущу.

У меня по щекам потекли слёзы.

— Я не хочу без тебя…

— А придётся, маленькая.

Он коснулся лбом моего лба и прикрыл глаза.

— Обещание помнишь?

Я судорожно кивнула.

— Помню…

— Тогда живи.

Муж отпустил меня слишком резко. Будто специально. И быстро пошёл по дорожке.

— Вить! — я дёрнулась за ним.

Но он не обернулся. Даже не остановился. Только поднял руку — прощаясь. И исчез. Просто исчез. Будто растворился в этом белом свете.

А потом пришёл холод. Страшный. Могильный. Он полез под кожу, в грудную клетку, в горло. Я пыталась вдохнуть и не могла. Ещё до того, как открыть глаза, я почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Долго. Пристально. Терпеливо. И почему-то открывать глаза мне резко расхотелось.

Во рту было сухо, как в пустыне. В голове — пусто. Только сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.

Полежав немного в тишине, нарушаемой писком каких-то приборов, я всё же решила, что пора возвращаться. Да, именно возвращаться. Мне не нужно ни у кого ничего спрашивать, я нахожусь в трезвом уме и твёрдой памяти и полностью осознаю, что отныне в этом мире я осталась совершенно одна. Моего солнечного зайчика, лучшего друга и любимого мужчины нет и никогда больше не будет рядом со мной. Я не пыталась позвать Витю, я просто знала, что его уже нет в живых. А в памяти, как доказательство, всплывала окровавленная ладошка мужа. Ещё раз тяжело вздохнув, я открыла глаза. И тут же закрыла, потому что увиденное мне не понравилось.

«Померещилось», — начала уговаривать я сама себя, но раздавшийся вслед за увиденным голос убедил меня в обратном.

— Помоги! Помоги! — то ли шёпот, то ли шелест листьев — вот на что был похож этот призыв.

— Чем я могу тебе помочь? — не открывая глаз, спросила я.

— Помоги! Помоги! — продолжало доноситься до меня из угла моей палаты.

— Ты издеваешься надо мной, да? Я же спрашиваю, чем я могу тебе помочь?

— Помоги! Помоги!

— Вот я дура! Ты же галлюцинация, да? Или как там ещё это называется? — пытаясь таким образом себя успокоить, я открыла глаза вновь.

— Помоги! Помоги!

Я слышала эти слова, но, глядя на то, что напугало меня при моём пробуждении, убеждалась в том, что они звучат у меня в голове, так как рот призрака, фантома, мертвеца, галлюцинации или кем там ещё могла быть девушка, стоявшая в углу, не открывался, её голос просто звучал у меня в голове.

Девушка была совершенно голой и босой. Русые волосы слиплись от крови и тёмными мокрыми сосульками падали ей на грудь. Глаза были открыты, и от этого становилось не по себе. Взгляд у неё был неподвижный, стеклянный. Такой, каким смотрят не люди — тела. Он ни за что не цеплялся, не дрожал, не блуждал. Казалось, будто она смотрит прямо на меня, насквозь, и одновременно — вообще никуда. Через всё её тело тянулся длинный разрез, грубо стянутый частыми неровными стежками. Он начинался почти у самой шеи и уходил вниз, к животу. И было в этом что-то настолько неправильное, что у меня внутри всё сжалось. Шов был неровный, местами кожа расходилась, будто кто-то зашивал её второпях. Ощущение, будто человека сначала разобрали на части, а потом кое-как собрали обратно. Руки безвольно свисали вдоль тела, а кожа была настолько белой, что казалась не человеческой, а какой-то восковой. В общем... жуть.

Может, она находилась в том автомобиле, который в нас врезался? Я помню, что та машина пылала. Не важно — сидела девушка за рулём или была пассажиркой, но она должна быть вся в ожогах. А их нет... Значит с аварией эта девушка никак не связана. Тогда кто она? И как её смерть пересекается со мной?

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри начинает медленно разворачиваться что-то липкое и неприятное. Как будто разум уже увидел что-то важное, что-то очень неправильное, а сознание пока отказывалось это принимать. Если это не последствия лекарств... если не бред... если не глюк… Тогда между нами должна быть какая-то связь. Обязана быть. Но какая?

Пока я разглядывала свою «гостью», в палату заглянула медсестра и, что-то пробурчав, бросилась прочь.

«А может, всё-таки не глюк»? — пронеслось в моей голове.

— Вон как медичка припустила, — усмехнувшись, пробормотала я. Нет… судя по монотонным повторениям: «Помоги, помоги…» — это всё ж таки моё расшалившееся воображение.

Заглянувший в мою палату через несколько минут врач ещё больше убедил меня в этом. Видимо, медсестра убежала именно за ним.

Доктором оказался молодой мужчина с въедливым взглядом голубых глаз. Удлинённые тёмные волосы, пушистые ресницы и чёрные брови. Мужественное лицо, широкие плечи. Его бы можно было назвать красавчиком, если бы не этот неприятный взгляд. Не зря говорят, что глаза — это зеркало души. Если исходить из этой поговорки, душа у него была поганенькой. Выражением глаз он напоминал одного из главных героев фильма «Молчание ягнят». Такой же завораживающий и одновременно отталкивающий. У меня создалось ощущение, что я подопытная мышка, которую он сейчас будет потрошить или, как там это правильно называется? Препарировать, кажется. Настолько цепко и сосредоточенно он меня разглядывал. Подойдя ближе ко мне, он аккуратно снял опутывающие меня трубки и, нажав что-то на одном из мониторов, уселся на край моей кровати.

— Меня зовут Эдгар Германович, я ваш лечащий врач. Ну, Виктория, как самочувствие? Я, честно говоря, уже и не ждал беседы с вами, слишком тяжёлой была степень ушиба вашего мозга. Расскажите мне, что вы помните? А потом поговорим о вашем самочувствии и последствиях травмы.

— Всё!

— Что значит всё? Можно поконкретнее? Аварию помните? — Врач слегка наклонил ко мне голову и наморщил лоб, от чего ещё больше стал похож на Ганнибала Лектора в молодости.

— И аварию, и всё, что видела перед тем, как отключилась. Сколько я была без сознания?

— Вы, наверное, имеете в виду в коме? Почти три недели.

— Три недели, — эхом повторила я. — Мой муж…

— Вам нельзя сейчас нервничать, мы позже о нём поговорим.

— Нет, вы не поняли… Я знаю, что Витя погиб, но… В общем, я хотела узнать про похороны… И можно мне воды, а то мой язык напоминает наждачную бумагу.

— Да, конечно, — врач встал и вышел из палаты. Вернулся он уже со стаканом воды.

— Только пейте маленькими глотками и не спешите.

Он подождал, пока я выпила всю воду и вернула ему пустой стакан, а затем продолжил:

— Если вы уверены, что готовы это услышать… Эта авария наделала много шума. У нас тут ещё одна пациентка находится, как раз из той машины, с которой произошло столкновение. Тоже реанимация, но пока без изменений. Но там-то всё понятно: сильные ожоги, перелом позвоночника, кровоизлияние, порыв мягких тканей лёгкого. А вот вы — это совершенно другой случай. На вашем теле ни единого синяка, ни царапины, ничего. Пока вам не сделали МРТ, у нас вообще думали, что вас по ошибке привезли. У вас же на тот момент только воды отошли.

— Эдгар Германович, вы слышали, что я у вас спросила? Я знаю, что мужа я потеряла! Меня интересуют похороны, — меня начинало потряхивать от раздражения и нетерпения.

— Да, извините. Вашего мужа похоронили уже. Я же говорю, что про аварию много писали в газетах, по телевизору программы были. Там дети каких-то серьёзных людей погибли. Нам вот до сих пор один товарищ покоя не даёт по поводу девушки из реанимации.

— Стойте! А кто мужа похоронил? Он ведь сирота был, воспитывался в детском доме.

— Ну, так его коллеги с работы, насколько я понял, тело забрали. Кто конкретно — не могу сказать, но всё, я думаю, есть в бумагах, в морге.