Белая ворона

Слова попадают точно, и мне это неприятно признавать. Я отвожу взгляд на его плечо, будто так легче.

— И ты, значит, защищаешь его?

— Я защищаю порядок, — отвечает он сухо. — И себя тоже.

Музыка тянется медленно, почти липко. Я слышу собственное сердце сильнее басов.

— А я тебе кто? — спрашиваю я тихо, прежде чем успеваю остановиться.

Кирилл чуть приподнимает бровь, будто вопрос нелепый.

— Пока — никто.

— Тогда отпусти, — говорю я, и голос предательски дрожит. И почему? Что я ожидала услышать? Я не выношу этого парня, но почему-то сейчас танцую с ним.

Он останавливает нас на полшага, не отпуская сразу, и смотрит прямо.

— Ты же сама хотела, чтобы я доказал, что могу не только языком, — произносит он спокойно. — Я доказал.

Пальцы на моей талии разжимаются.

— Иди, — добавляет он, будто закрывает тему.

Я делаю шаг назад, но он вдруг говорит вслед, совсем тихо:

— Только не делай вид, что тебе не понравилось. Ты плохо врёшь.

Я резко поднимаю глаза.

— Ты слишком много о себе думаешь.

Кирилл усмехается краем губ.

— А ты слишком много думаешь обо мне.

Я хочу сказать ему что-то колкое, но тут появляется Катя со словами:

— Кир, потанцуй со мной!

Я вижу, как его взгляд мгновенно изменился.

— Конечно, — Кирилл кладёт руку ей на спину, поворачиваясь спиной ко мне.

Он всё время так быстро переключается? Я фыркаю и резко разворачиваюсь, отходя к стене, где уже собрались несколько человек. Один из них передаёт мне стакан с газировкой, и я отхлёбываю его, стараясь не смотреть в сторону Кирилла и Кати. Но уголком глаза я всё равно вижу, как они кружатся под музыку — смеются, он что-то шепчет ей на ухо, а она краснеет. Фу, отвратительно!

Я закатываю глаза и отворачиваюсь, но пальцы непроизвольно сжимают стаканчик сильнее.

Вскоре музыка меняется на что-то более медленное, и Кирилл с Катей замедляют шаг, приближая свои лица друг к другу. Точнее она буквально тычется ему в рот.

— Они хорошо смотрятся, не правда ли? — спрашивает рядом стоящий парень, улыбаясь.

— О да, просто идеальная пара! — я делаю паузу, затем добавляю с ледяной улыбкой: — Он будто "я только что проснулся", она — с макияжем "нарисовала в темноте". Романтика. Прямо как в дешевом сериале.

Парень рядом закашливается, пряча смех в ладони, но я уже разворачиваюсь и ухожу, оставляя их с "идеальной" парой.

Длинный коридор прохожу быстрыми шагами, пока не влетаю в пустую комнату — там тихо, но не надолго.

Из-за угла сразу раздаётся хриплый смех— это Инга и Настя. Походу затащили туда Еву. Настя стоит рядом, кусая губу, но не вмешивается.

— Ну что, "тихоня"? — Инга толкает Еву в плечо, заставляя её споткнуться о край дивана. — Думала, спрячешься за своей книжкой?

Ева молчит, но её руки дрожат, когда она поправляет плечи. Настя рывком хватает её за волосы, задирая ей голову вверх:

— Может, попросишься обратно в свой убогий кружок? А то мы тут развлекаемся, а ты как серая мышка.

Я застываю в дверях — в груди вспыхивает ярость. Ева ловит мой взгляд, в её глазах мелькает надежда.

Чёрт. Опять втянули. Я сжимаю кулаки и делаю шаг вперёд — тьма в глазах смыкается с адреналином.

— Эй, курицы! — мой голос рвёт тишину, как нож. — Отвалите от нее или я сама вас развлеку.

Хохот звенит раздраженно, проливаясь в мой адрес, как только девочки обнаруживают мое присутствие в дверях.

— Ну раз так, то давай, развлекай нас, — с вызовом бросает Инга, переводя внимание с Евы на меня.

Ева тихо отступила назад, натыкаясь спиной в угол дивана.

— И что же ты сделаешь? — злорадно вторит Настя.

Комната затихает на секунду — только тяжёлое дыхание Ингы и скрип дивана под Настиной рукой. Не стоит мне вмешиваться в их проблемы. Это их дело. Я уже наполовину поворачиваюсь к выходу, как вдруг… Резкий хват!

Инга вцепляется мне в запястье, её ногти впиваются в кожу.

— Ты серьёзно думаешь, что можешь вот так просто...

Хрясь! Моя свободная рука сама решает за меня — резкий удар ладонью по её плечу отбрасывает её назад. Настя вскрикивает, Инга спотыкается о диван.

В воздухе пахнет конфликтом, пудрой и страхом. Кажется, теперь точно не отвертеться. Я резко выдёргиваю руку, чувствуя, как её ногти оставляют красные полосы. Но улыбаюсь — ядовито, без тепла.

— Вот видишь, — я наклоняюсь к ней, голос шипит, — я даже не старалась. Представляешь, что будет, если попробую получше?

Настя резко дёргается вперёд, но я уже отскакиваю к двери. Ева хватает меня за руку — её пальцы ледяные, но твёрдые.

— Прекратите! — она вдруг говорит громко, голос дрожит, но не сдаётся. — Давай просто уйдём.

Я киваю, последний раз бросая взгляд на Ингу и Настю — они больше не смеются. Их лица искажены злобой, но шагнуть вперёд никто не решается.

Мы с Евой выходим в коридор, и дверь с лёгким стуком закрывается за нами.

Мы идем в свою комнату. В комнате тихо — слышно только, как я тяжело дышу. Я ложусь на кровати, сжав ладонь в кулак — кончики пальцев ещё дрожат от адреналина. В голову крутятся мысли, эмоции.

Я даже не ожидала, что так взорвусь. Вот чёрт. Дерьмо. Теперь эта компания точно не оставит в покое.

Открываю глаза — они привыкают к мраку, и я наконец замечаю Еву на кровати. Она стоит, держась за подоконник, её плечи трясёт — очевидно, что она пытается не рыдать, но слёзы скатываются по щекам.

Её щёки опухшие, глаза покрасневшие, она пыталась не плакать, но просто не смогла совладать с эмоциями. Я медленно сажусь на кровати, не решаясь что-то сказать. У нее на лбу еще сияет царапина. Уверена, что это дело рук тех двоих.

— Кто это сделал? Инга?

Ева молчит, только слезы катятся чаще. Я чувствую, как внутри закипает та же ярость, что и в комнате отдыха.

Резко поворачиваюсь к двери:

— Я сейчас.

Но она вдруг хватает меня за руку. Ее пальцы ледяные, но хватка крепкая.

— Нет...— шепчет она, голос сдавленный.— Не надо... Они... они уже все равно...

Она не договорила, но я понимаю. Они уже добились своего. И теперь она боится еще больше.

Я сжимаю кулаки, но остаюсь на месте. Впервые за сегодня чувствую себя беспомощной.

Молча сажусь рядом. Ева тихо плачет, уткнувшись в колени, её плечи подрагивают.

Тишина давит на голову, единственный звук — всхлипывание. Я не знаю, что делать, что сказать.

Мы сидим в молчании, пока она наконец не произносит:

— Я просто... Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Я резко сжимаю губы в тонкую линию, чувствуя, как внутри кипит злость. Она выглядит такой жалкой, такой беспомощной.

— Тогда почему ты не защищаешься?

Ее глаза расширяются — она разворачивается ко мне, смотрит в лицо, её щёки мокрые от слёз.

— Я... я не... — Её голос дрожит. — Я не могу. Ты не понимаешь...

— Не понимаю? — я холодно переспрашиваю, скрещивая руки на груди. — Я прекрасно понимаю. Не можешь, да? Так что, ты просто будешь терпеть их издевательства? Просто будешь молчать?

Ее челюсть напрягается, она отводит взгляд, её губы подрагивают.

— Не говори так... — она тихо отвечает. — Ты не знаешь... ты не знаешь, на сколько это сложно.

— На сколько сложно что? Не сражаться? Не отвечать им?

Ева вдруг резко сжала руки в кулаки, её губы сжались в тонкую линию, словно она силой подавляла эмоции.

— Тебе легко говорить! — она вдруг резко вскакивает, голос срывается.

Впервые вижу, чтобы она повышала свой голос.

— Ты просто... Ты просто не понимаешь!

Я резко вскидываю бровь, губы искривляются в ледяной усмешке.

— О да, конечно, — я растягиваю слова, медленно обводя её взглядом с ног до головы, — это же так сложно не давать себя топтать. Особенно когда у тебя есть голос, руки и, внезапно, мозг, если он там вообще есть.

Ева съёживается, будто я физически ударила её словами.

— Проще плакать и ждать, что кто-то влезет вместо тебя.

Ева вздрагивает, но не отходит. Руки у неё всё ещё в кулаках, ногти впиваются в ладони.

— Ты думаешь, я не пробовала? — сипло говорит она. — Думаешь, мне нравится быть… такой?

Я снова смотрю на неё — уже внимательнее.

— Тогда почему ты не отвечаешь? — повторяю я, но тише. — Почему ты каждый раз сдаёшься, как будто у них на тебя поводок?

Ева сглатывает, слова не сразу выходят.

— Потому что… если я отвечу, — она резко стирает слёзы рукавом, — они не остановятся. Они сделают хуже. Не только мне.

Я морщу лоб.

— Кому “не только”?

Ева кусает губу, потом выдавливает:

— Даше. Или тебе. Или любому, кто рядом со мной окажется. Они так делают. Они находят слабое место и давят. А я… я не хочу быть причиной.

Меня будто холодной водой облили. Я на секунду теряю свою злость — остаётся только раздражение на эту систему, где за “ответить” платишь не ты одна.

— Значит, ты молчишь, чтобы они выбирали тебя одну? — спрашиваю я глухо.

Ева кивает, не поднимая глаз.

— Да. Потому что так проще. Потому что так, хотя бы предсказуемо.

Я скрещиваю руки, но уже не для того, чтобы давить, а чтобы удержать себя.

— Это не предсказуемо, Ева. Это ловушка, — говорю я жёстко. — Они не остановятся, если ты удобная. Они просто привыкнут.

Ева вскидывает взгляд, в нём злость вперемешку со страхом.

— А если я попробую и меня правда побьют?

— Тогда ты не будешь одна, — отвечаю я резко, почти через зубы. — Но ты тоже должна сделать шаг. Не геройствовать. Просто не отдавать им себя бесплатно.

Ева тяжело дышит, потом шепчет:

— Я не умею.

— Научишься, — говорю я. — Сначала — голос. Потом — спина. А кулаки — это в самом конце.

Я делаю паузу и добавляю уже тише:

— И извини. Я перегнула. Я просто не выношу, когда кого-то ломают у меня на глазах.

Хлопаю дверью так, что дрожит стена. Пусть хотя бы этот звук выбьет из неё тупую покорность. Или нет. Всё равно уже всё безнадёжно.

Кипящий внутри комок эмоций. Разочарование и ярость, слепая, неясная. Я медленно выхожу в коридор, пытаясь прогнать из головы образ Евы, её плачущее лицо и дрожащие руки. Тишина давит на голову, звуки шагов эхом отдаются в ушах.

Слезы — это просто знаки, указывающие на боль, которую невозможно выразить словами. Выражение эмоций не делает нас слабыми. Это делает нас сильнее.

Но это слишком приторно для ситуации с Евой. Я качаю головой, пытаясь выкинуть её из мыслей, но её образ только сильнее прилип к внутренней сторону взмокшего лба.

8 часть.

Мне не хотелось возвращаться в комнату, ни на дискотеку. Во-первых мне слегка было стыдно за свои слова перед Евой. Во-вторых, второй вариант не лучше первого.

Заметила лестницу, ведущую на крышу. Я медленно поднялась по ней, ступени скрипели под ногами.

Резко замираю на пороге, холодный ветер хлещет в лицо, а пальцы непроизвольно впиваются в дверной косяк.

И вот он — Кирилл. Сидит на самом краю парапета, ноги болтаются над пустотой, спина прямая, а в руке — сигарета, от которой в темноте тянется тонкий дымок. Он не оборачивается. Не стоило идти сюда.

Я делаю шаг назад, но скрип ржавой петли выдаёт меня с головой. Кирилл медленно поворачивается, и его глаза — холодные, как эта крыша — встречаются с моими.

— Ну и кто тут у нас застенчивый мышонок? — он усмехается, затягивается, и сигарета вспыхивает ярче на секунду, освещая его скулы.

Я замираю на месте, пальцы сами сжимаются на краю двери, будто это может удержать меня от глупостей. Ветер тянет за волосы, и холод сразу пробирается под одежду.

— Не твоя крыша, — выдыхаю я и заставляю себя не отводить взгляд. — И я не мышонок.

Кирилл медленно выпускает дым в сторону, не торопясь отвечать. Потом кивает на дверь подбородком:

— Тогда закрой. Скрипит, как сирена.

Я закрываю дверь аккуратнее, но всё равно слышен тихий стон металла. Кирилл усмехается чуть шире.

— А ты смелая, новенькая, — бросает он. — Или просто некуда деваться.

— Я пришла подышать, — говорю я сухо. — Не к тебе.

— А я тут не ради компании, — он стряхивает пепел и смотрит на меня оценивающе. — Так что не делай вид, что ты меня ищешь.

Я делаю пару шагов вдоль стены, держась подальше от края.

— Ты вообще понимаешь, что если нас поймают, будет разнос?

Кирилл пожимает плечами.

— Тут за всё разнос. Разница только в том, за что именно.

Он делает ещё одну затяжку и, не глядя, протягивает пачку в мою сторону.

— Будешь?

— Нет, — отрезаю я.

Я каждый раз должна отказывать ему?

Кирилл убирает пачку, будто и не предлагал.

— Правильно. Не начинай. Потом трудно бросать.

Между нами повисает тишина, только ветер и далёкие звуки из двора. Я чувствую, как злость потихоньку смешивается с любопытством.

— Ты специально всех выводишь? — спрашиваю я. — Или это у тебя талант?

Кирилл наконец смотрит прямо.

— Я просто не люблю, когда на меня смотрят, как на врага, — говорит он ровно. — А ты так смотришь постоянно.

— Потому что ты ведёшь себя как враг, — отвечаю я, не моргая.

Он хмыкает.

— Тогда держи дистанцию, Ника. И не ходи туда, где меня можно встретить.

Кирилл отворачивается к городу и добавляет уже тише:

— Или придётся привыкать.

Я чувствую, как зубы сами сжимаются. Он выглядит таким довольным. Таким уверенным. Таким неуязвимым. Терпеть не могу этого придурка.

Я резко иду вперёд, подхожу к соседнему парапету и сажусь, нарочито небрежно свесив ноги. Внизу та же пропасть, но мне плевать. Пусть видит — я не испугаюсь.

— Привыкать к чему? — спрашиваю, глядя вниз. — К тому, что ты везде?

Кирилл тихо усмехается и стряхивает пепел, не глядя на меня.

— К тому, что я не исчезну, если тебе так удобнее.

Я резко поворачиваю голову.

— Мне не удобно. Мне всё равно.

— Врёшь, — сухо отвечает он.

Молчание снова повисает между нами. Ветер хлещет по крыше, где-то внизу хлопает дверь. Я пытаюсь дышать ровно, но внутри всё колотится — не от страха даже, а от того, как он спокойно раскладывает меня по полочкам.

— Зачем ты вообще здесь? — бросаю я. — На крыше.

Кирилл чуть наклоняет голову, будто вопрос детский.

— Тут тихо. И никто не лезет.

— Ты же главный тут, — говорю я с явной колкостью. — Тебя внизу все ждут.

Он медленно переводит взгляд на меня — тяжёлый, холодный.

— Не называй меня так, — отрезает он. — Я здесь не “главный”.

Я прищуриваюсь.

— Ага. Конечно.

Кирилл делает последнюю затяжку и гасит сигарету о бетон, тщательно, без спешки.

— Ты думаешь, это игры, — говорит он ровно. — А это просто место. Детдом. Тут либо ты держишься, либо тебя двигают.

Я сжимаю пальцы на холодном металле парапета.

— То есть ты “держишься”, да? Поэтому ты такой?

Он на секунду молчит, затем отвечает коротко:

— Да.

Я чувствую, как злость снова поднимается.

— И ради этого ты давишь людей?

Кирилл делает шаг ближе — не вплотную, но так, что его присутствие становится ощутимым.

— Я не давлю тех, кто не лезет, — говорит он. — А ты лезешь. С самого первого дня.

— Я просто не прогибаюсь, — бросаю я.

Кирилл чуть прищуривается.

— Тогда не путай. Не прогибаться — это одно. А провоцировать — другое.

Я отворачиваюсь к краю крыши, скрестив руки на груди. Ветер треплет волосы, но я не поправляю их — пусть хоть это скроет мое раздражение.

Вот же идеальное место, идеальный момент и тут этот курильщик с вечным сарказмом. Даже побыть одной нормально не дадут.

Мы сидим молча, только звуки музыки из зала доносятся до крыши, звеневя в ушах. Тишина давит на голову. Купол неба над нами словно огромный черный лист, усыпанный едва видимыми звездами.

Я невольно кошусь в его сторону. Кирилл сидит, голова откинута назад, глаза прикрыты. Тусклый свет сигареты подчеркивает контур скул. Он выглядит спокойным — почти расслабленным.

Его лицо в темноте кажется высеченным из камня — резкие скулы, тонкие губы, натянутые в усмешке даже в расслабленном состоянии. Брови чуть сведены, будто он постоянно к чему-то прислушивается, даже когда кажется отстранённым. Сигаретный дым стелется вокруг него, окутывая профиль дымчатым ореолом, а пепел медленно осыпается с кончика сигареты, будто чёрный снег. Глаза —тёмные, почти без отблеска, но если приглядеться, в них есть что-то опасное. Как будто он знает что-то, чего не знаю я, и ему это бесконечно смешно.

Ветер снова дует, и он вздрагивает, но не открывает глаза. Я отвожу взгляд.

Интересно, а как он попал в детский дом? Кирилл вдруг резко открывает глаза, будто чувствует мой взгляд. Сигарета зажата в его тонких пальцах.

— О чем думаешь на этот раз, Ника?

Он чуть щурится, наблюдая за мной с интересом.

— Не твое дело, — огрызаюсь я.

Кирилл усмехается одними губами, будто такого ответа и ждал.

— Моё, если ты смотришь так, — говорит он сухо и делает короткую затяжку.

— Ни о чем не думаю.

— Нет, — Кирилл лениво качает головой. —Ты решала, кто я и откуда.

Я резко бросаю:

— Ладно. Я думала, почему ты вообще здесь.

Он на секунду замирает, пепел дрожит на кончике сигареты. Потом Кирилл аккуратно стряхивает его и отвечает ровно:

— Потому что так вышло.

— Удобно, — хмыкаю я. — Ничего не объясняет.

Кирилл смотрит на меня из-под ресниц.

— А ты мне кто, чтобы я объяснял?

Я сжимаю зубы, чувствуя, как щеки начинают гореть от злости.

— Никто, — отвечаю я. — И это взаимно.

Он вдруг делает шаг, но останавливается, не нарушая дистанцию. Голос у него спокойный, почти равнодушный:

— Тогда не задавай вопросов, на которые тебе не понравится ответ.

Я приподнимаю подбородок.

— Можешь и не отвечать.

Кирилл хмыкает — коротко, без смеха.

— Сирота я. Как и большинство тут, — говорит он и отводит взгляд в сторону, будто это не стоит разговора. — Всё. Тема закрыта.

Он уходит, оставляя за собой запах табака и странное ощущение пустоты. Дверь на лестницу скрипит и захлопывается. Я остаюсь одна наконец-то.

Кирилл сирота? От этой мысли внутри что-то неприятно щёлкает, будто я не туда нажала. Я почему-то ожидала другой истории — громкой, особенной, оправдывающей его вечную злость. А выходит, всё до смешного просто: он такой же, как и другие дети тут. И от этого становится не легче, а странно неловко, будто я только что пыталась расковырять чужую рану.

У меня был опыт любви и семьи, и поэтому труднее понять, как живут те, у кого этого не было или кто это потерял.

Мне страшно даже представлять, как это — когда у тебя никого нет по-настоящему; у меня была мама, были родные, и я держалась за это, как за воздух.

Я сижу в молчании. Ветер холодит кожу, а тишина давит на голову. Слышу только тихий звук музыки из зала, доносящийся до крыши.

Прикрываю глаза, и память возвращается в прошлое.

Мягкий песок на пляже, горячее солнце, смех мамы. Это когда-то давно, давно, давно. Я вспоминаю — голос мамы, нежные руки, теплые глаза. И то, как все просто было тогда. От этого сердце сдавливает что-то острое, жгучая волна ностальгии накрывает с головой.

Я закрываю глаза и внезапно передо мной всплывает тот день. Лето. Жара. Я маленькая, босая, в платье, которое мама купила на первую зарплату. Мы на пирсе, и мама держит меня за руку, указывая пальцем на чаек. "Смотри, какая смешная!"— смеялась она. Пахло солёным ветром и карамелью — мама только что купила мне леденец на палочке. Всё просто. Всё лёгко.

Открываю глаза. Крыша. Холод. Пустота. Где та мама? Где та девочка?

Где-то внизу снова смех — нарочитый, слишком громкий. Я резко встаю, вытирая ладонью лицо. Надо идти. Надо двигаться. Иначе я начну верить, что это всё было по-настоящему.

Иду к себе в комнату. Аккуратно закрываю дверь, стараясь не разбудить Еву.

Комната погружена в полумрак — только тусклый свет из коридора пробивается сквозь щель. Ева лежит на боку, лицо скрыто в подушке, но я знаю, она не спит. Даши нет в комнате. Она еще на дискотеке. Я ложусь на свою кровать, не раздеваясь. Одежда пахнет холодом и ветром с крыши. Мысли роятся в голове, как пчёлы — слишком громко, слишком беспорядочно.

Поворачиваюсь на бок, уткнувшись лицом в подушку. В темноте видны только трещины на побелке — они похожи на карту, которую я никак не могу прочитать. Поворачиваю голову. Ева дышит слишком ровно. Слишком нарочито.

— Я знаю, что ты не спишь, — тихо говорю я, голос звучит хрипло от усталости.

Ева замирает. Потом медленно поворачивается, и в полумраке я вижу её глаза — красные, опухшие. Она смотрит на меня, и в этом взгляде столько вопросов, что мне хочется снова отвернуться.

— Что ты хочешь? — она шепчет, и голос у неё сдавленный, будто она до сих пор сдерживает слёзы.

Я молчу. Потому что у меня нет ответа. Потому что я сама не знаю, зачем это сказала. Просто стало невыносимо вот это молчание. Переворачиваюсь на бок, спиной к Еве. Пусть думает, что я передумала разговаривать.

9 часть.

Я просыпаюсь от резкого стука в дверь. Голова тяжелая, будто налита свинцом. В комнате уже светло, но свет этот какой-то серый, неприятный, будто само утро решило подчеркнуть мое скверное настроение. Ева уже встала, её кровать пуста и аккуратно застелена. Даша на своей кровати копошится, даже не глядя в мою сторону.

— Подъем! Завтрак через пятнадцать минут! — кричит из-за двери Людмила Степановна и шаги удаляются по коридору.

Я сажусь, чувствуя, как голова тут же пронзается тупой болью. Вчерашние мысли, вчерашние эмоции — всё это теперь сжалось в один тугой узел где-то под рёбрами. Я машинально тянусь к телефону, но экран пуст — ни сообщений, ни пропущенных. Ничего. Мама никак не связалась со мной. Ну конечно. А чего я ожидала?

Встаю, и пол под ногами кажется неровным. Сегодня фиговый день. Я знаю. Просто знаю.

А за окном — серое небо, и где-то вдали каркает ворона. Как будто смеётся.

Потом мы завтракаем в столовой. Мигрень раскалывает череп на части, но я стискиваю зубы и глотаю тёплую кашу, которая кажется безвкусной. Ветер прошлой ночи словно оставил внутри ледяные осколки. Я избегаю взглядов, но краем глаза вижу Кирилла за соседним столом — он тоже молча ковыряет вилкой в тарелке, глаза опущены, тени под ними глубже, чем обычно. Возможно, тоже не выспался.

Хотя кому какое дело?

В голове всплывает вчерашняя крыша: холодный бетон под ладонями, ветер, запах дыма и его голос — спокойный, будто ему давно нечего терять. «Сирота я». Тогда он сказал это так просто, как будто закрыл дверь и выбросил ключ. И теперь, глядя на него в столовой, я вдруг понимаю: под его наглостью не сила — привычка не показывать, где болит. От этой мысли становится неуютно, и я снова злюсь на себя за то, что вообще об этом думаю.

Где-то за спиной кто-то громко смеётся, и я вздрагиваю — боль пронзает висок. Я резко встаю, оставляя половину завтрака, и выхожу в коридор. Нужно просто перетерпеть. Как всегда.

В кармане телефон — молчит. Как и мама. Как и весь мир. Тишина — это хорошо. Тишина не болит.

Бреду по коридору, не глядя под ноги. Свет слишком яркий, звуки слишком громкие — от всего этого хочется спрятаться в темноте. Где-то вдали слышны голоса, смех, шаги, но они отдаляются. Я просто хочу найти тихое место, где всё утихнет — хоть немного. Но вдруг слышу звуки чьих-то шагов позади. Медленные, неторопливые.

— Куда это ты так спешишь?

Женщина выглядит слишком приторно. От неё пахнет сладкими духами, которые режут нос, а макияж ярок для детского дома. Но она широко улыбается и выглядит доброжелательно.

— Привет, — говорит она, когда я поворачиваюсь к ней. — Ты, наверное, Вероника, верно? Я слышала о тебе.

— А вы…

— Я психолог, — она улыбается. — Анна Владимировна.

— А... — отвожу взгляд, сжимая кулаки в карманах.

— Ты выглядишь устало, дорогая, — говорит она, внимательно разглядывая меня из-под слишком длинных ресниц. Она выглядит слишком идеальной. Кукольной. Это жутко.

— Все нормально, — отмахиваюсь, отводя взгляд в сторону. Голова начинает снова ныть от мигрени, а свет слишком яркий. Хочется спрятаться где-нибудь в темноте. Чертова мигрень.

— Просто голова немного болит, — бурчу я, потирая висок.

Анна Владимировна смотрит на меня пряно-ласково, наклоняя голову к плечу.

— Бедняжка, — тянет она, делая шаг вперед. Анна выглядит почти искренне озабоченной. — Тебе просто нужно немного отдохнуть, милая.

— Да не надо, я в порядке, — отмахиваюсь, снова отводя взгляд. Мне хочется просто куда-то уйти. От слишком яркого света, слишком приторного запаха духов, слишком… черт, слишком много всего. Мигрень всё сильнее сдавливает голову в тиски, а женщина всё ближе подступает.

Она слишком близко. Это начинает жутко раздражать. Я непроизвольно отступаю на шаг назад. Анна Владимировна продолжает улыбаться — слишком широко, слишком настойчиво. В уголках её глаз собираются лучики морщинок, будто она тренировалась перед зеркалом: «как выглядеть доброй». Руки у неё мягкие, без колец, одна уже тянется к моему плечу.