Белая ворона

— Давай-ка пройдём ко мне в кабинет, я тебе чаю с мятой сделаю. От головы помогает.

Голос у неё тёплый, медовый.

— Я... — я резко дёргаю головой и тут же жалею — мигрень вспыхивает с новой силой, — ладно. Но ненадолго.

Анна Владимировна загорается, как ёлочная гирлянда, и тут же берёт меня под локоть. От её духов теперь пахнет не просто сладко — приторно, до тошноты.

Почему все добрые взрослые пахнут как конфетки с истёкшим сроком годности?

Идем по коридору. Внезапно осознаю, что это первый раз, когда я добровольно пошла к психологу.

Мы оказываемся в просторном кабинете, запах духов становится всё сильнее.

Кабинет выглядит аккуратно: белые стены, кожаная мебель, стол у окна и кушетка в углу. В голову приходит мысль, что здесь слишком чисто, будто тут никто не живёт. Я нервно провожу языком по зубам.

— Ого, — оглядываюсь, — симпатично тут у вас.

— Спасибо, дорогая, — говорит Анна Владимировна, усмехнувшись. Она указывает мне на кушетку. — Присаживайся, сейчас заварю чай с мятой. Тебе полегчает.

Я молча устраиваюсь на кушетку, всё ещё чувствуя неприятный запах духов, и от этого мигрень только сильнее. Слежу за Анной, которая ходит по кабинету, наполняя небольшой чайник.

И не выдерживаю:

— Что за духи у вас?

Анна Владимировна оборачивается, чуть вздрогнув. Она выглядит удивлённой, будто не ожидала этого вопроса.

— О, — она смущается, — обычные духи.

— Видимо необычные, — я морщусь.

— Ох, дорогая. Тебе просто стоит расслабиться, вот и мигрень пройдет.

Наливает чай в маленькую чашечку и протягивает мне. Чай пахнет терпко и пряно, а запах духов теперь кажется почти невыносимым. Я забираю чашку, держа её двумя руками.

— Спасибо, — робко говорю, пытаясь успокоиться. Но мигрень всё сильнее давит на голову, и чай кажется слишком горячим. Но я всё же делаю маленький глоток.

— Так значит, вы тут психолог?

— Совершенно верно, дорогая, — Анна Владимировна кивает, всё ещё внимательно смотря на меня. Она выглядит слишком заинтересованной, слишком пристальной. Это немного пугает. — Я работаю здесь. Мне нравится помогать детишкам. Помогу и тебе, милая, если захочешь.

— И в чем заключается ваша помощь? — хмыкаю я.

Анна Владимировна кладёт руку на грудь, будто принимая торжественную клятву, и её голос становится мягким, как будто она повторяет заученную фразу из учебника.

— Я помогаю ребятам справляться с трудностями, находить внутренние ресурсы..., — она делает паузу, будто соображая, что я — не дура и такие формулировки меня не купят.

— Ну, например, ты сейчас сказала, что у тебя болит голова. Это ведь не просто так, правда? — она наклоняется ближе, и запах духов снова бьёт в нос. — Может, ты злишься на кого-то? Или боишься чего-то?

Пью чай и думаю, что если бы я действительно "боялась", то точно не этого казённого кабинета с пластиковыми цветами на подоконнике. Но Анна Владимировна ждёт ответа, улыбаясь так, будто готова ждать хоть весь день.

Интересно, она всем так же говорит? Или только тем, кто пахнет ветром и не спит ночами?

— Вы ошиблись, — хмыкаю я. — Я ничего не боюсь.

Анна Владимировна медленно откидывается на спинку кушетки, её губы растягиваются в улыбке — слишком широкой, почти радостной.

— «Ничего?» — Она делает паузу, её пальцы складываются в замок на коленях. — Никто не боится "ничего" солнышко. Даже если убеждает себя в обратном.

Я стискиваю зубы, но тут же вздрагиваю от новой волны боли в висках. Этот чай точно не помогает. Психолог замечает это и мягко качает головой.

— Вот видишь. Даже твоя голова сопротивляется.

Она выжидающе смотрит, будто предлагает: "Ну, попробуй опровергнуть". Но я просто сжимаю кружку, чувствуя, как жар керамики прожигает мои пальцы.

Болит. Всё болит. И это — мой единственный ответ.

Ставлю чай на стол и встаю с места:

— Спасибо, но мне пора.

Анна Владимировна не пытается удерживать — лишь приподнимает брови, будто ожидала такого исхода. Её пальцы постукивают по подлокотнику кресла, словно отсчитывая секунды до чего-то. Но я уже разворачиваюсь к выходу.

— Конечно, дорогая, — её голос звучит неестественно ровно, — двери всегда открыты. Если захочешь поговорить.

Последнее слово висит в воздухе, как намёк. Я резко толкаю дверь плечом и тут же жалею: свет в коридоре режет глаза. Но я не оборачиваюсь. Шаги за спиной не следуют. Только запах духов ещё долго преследует, даже когда я уже далеко.

Гораздо проще терпеть боль, чем эти дурацкие разговоры.

Я выхожу на улицу, морщась от яркого солнечного света. Голова всё ещё раскалывается, но свежий воздух немного приглушает боль. Во дворе шумно — кто-то кричит, кто-то смеётся, мяч отскакивает от асфальта.

— Ника! — Даша машет рукой с баскетбольной площадки, — иди к нам!

Смотрю на нее, но не двигаюсь. Я не хочу играть. Не хочу смеяться. Не хочу ничего. Просто стою, чувствуя, как ветер треплет мои волосы. Он холодный, но это лучше, чем тот душный кабинет с приторными духами.

— Ты чего тут стоишь? — спрашивает Даша, сама подбегая ко мне. — Мы ждём тебя!

Даша пододвигается ближе, смотрит пристально, будто что-то пытаясь разглядеть в моем лице. Я в ответ просто молчу. Она сразу же берёт меня под локоть, словно не доверяет моей самостоятельности, и ведёт к площадке.

Кирилл, Слава и Дима увлечённо играют в баскетбол — слышно, как мяч отскакивает от асфальта и звук раздаётся в воздухе звонким эхом. Слава замечает нас и машет рукой, будто подзывая.

Я на секунду замираю на краю площадки, будто меня сюда случайно занесло. Слава машет шире, зовёт жестом, и Даша тут же летит в самую гущу — смех, крики, мяч у неё в руках как продолжение характера.

— Эй, так не честно! — орёт Дима, когда Даша вырывает у него мяч. — Это был фол!

— Фол у тебя в голове, — смеётся она и бросает мяч Славе.

Кирилл кивает мне почти незаметно — без улыбки, просто отметка: «вижу». И сразу снова в игру, будто этот кивок ничего не стоит. От этого почему-то колет внутри: как будто он специально делает вид, что ему всё равно.

Слава ловит передачу и кричит:

— Ника, заходи! Чего стоишь?

Я делаю шаг вперёд, потом ещё один, чувствуя, как взгляд Кирилла скользит по мне на секунду — быстро, оценивающе.

Дима перехватывает мяч и, пробегая мимо, бросает:

— Только не плачь, если тебя снесут. Тут не балет.

— Я и не за балетом пришла, — отвечаю я сухо и становлюсь ближе к разметке.

У меня не было в планах играть, но увидев этого сухого Кирилла, мне захотелось бросить ему вызов.

Кирилл, не отрываясь от мяча, коротко говорит Славе:

— Делай пас ей. Посмотрим.

Слава усмехается:

— О, проверка.

Мяч летит в мою сторону неожиданно быстро. Я ловлю его не идеально — ладони жжёт от удара, но удерживаю. На секунду вокруг будто тише: даже Даша перестаёт хохотать.

— Ну давай, — бросает Кирилл, вставая напротив. Не давит, не лезет ближе, просто перекрывает направление, как стенка. — Покажи.

Я сжимаю мяч сильнее и делаю первый шаг, решая, что отступать поздно.

Я делаю вид, что пойду вправо, и резко дёргаюсь влево. Кроссовка скользит по асфальту — на секунду сердце проваливается, но я удерживаю равновесие и продолжаю вести мяч, стараясь не смотреть на Кирилла.

Он двигается легко, почти лениво, но перекрывает мне воздух так, что становится тесно. Не толкает — просто стоит правильно.

— Не смотри в пол, — бросает Кирилл ровно. — Там ничего полезного.

— Спасибо за урок, — огрызаюсь я и делаю ещё один финт, слишком резкий.

Кирилл тут же выбивает мяч кончиками пальцев — быстро, чисто. Мяч отскакивает в сторону, и Дима подхватывает его на лету.

— Всё, — довольным голосом объявляет он. — Отбор.

Даша, подпрыгивая, тянет руки:

— Дай мне! Дай мне!

— Спокойно, — Дима отмахивается и кидает Славе, а сам, пробегая мимо меня, наклоняется и шепчет с усмешкой: — Ничего так, стерва. Для первого раза.

Я сжимаю зубы и смотрю на Кирилла. Он не улыбается, но в глазах появляется что-то похожее на одобрение — очень скупое, почти злое.

— Ещё раз, — говорит он.

— Ты издеваешься? — я выдыхаю, чувствуя, как ладони горят.

— Нет, — коротко отвечает Кирилл.

Слава ловит мяч и, не споря, кидает его снова мне.

— Давай, Ника. Только не торопись, — говорит он спокойнее всех. — Поймай ритм.

Я ловлю мяч уже увереннее. Колени чуть согнуты, корпус ниже. Я вспоминаю слова Кирилла — не смотреть в пол — и поднимаю взгляд.

Кирилл снова напротив. На этот раз ближе.

— Вот так, — говорит он тихо, чтобы слышала только я. — Теперь попробуй пройти.

Я делаю шаг, он зеркалит. Ещё шаг — он там же. И вдруг я понимаю: он не давит на меня как на слабую. Он просто проверяет, насколько я упрусь.

Сзади Даша кричит:

— Ника, сюда!

Я делаю вид, что кидаю ей, и в последний момент разворачиваюсь и бросаю мяч Славе. Передача выходит резкая, почти злая.

Слава ловит, удивлённо свистит:

— О, нормально!

Кирилл на секунду задерживает взгляд на моих руках, потом коротко кивает.

— Уже лучше.

— Не вздумай хвалить, — бросаю я, пытаясь отдышаться. — А то привыкну.

Кирилл усмехается краем губ.

— Не привыкнешь. Ты упрямая.

Дима хлопает в ладони:

— Ладно, хватит болтовни! Играем! До десяти!

Даша подмигивает мне и шепчет на ходу:

— Видела? Он уже разговаривает с тобой нормально. А не как тогда.

Я делаю вид, что не слышу, но внутри всё равно что-то теплеет — и тут же злюсь на себя за это.

Я играю не ради веселья и точно не ради них. Я играю, чтобы бросить вызов Кириллу, чтобы он понял: я не из тех, кого можно подмять и поставить в угол. Тёплых чувств быть не должно, ни капли; если я позволю себе хоть что-то мягкое, здесь это сразу станет слабостью. Пусть думает, что я злая и упрямая — так безопаснее.

Мяч снова у Славы, он подаёт в игру, и всё вокруг становится простым: асфальт, дыхание, шаги, стук мяча. Я ловлю темп и перестаю думать о том, как выгляжу — думаю только о том, как не уступить.

Даша прорывается вперёд, смеётся и кричит:

— Пас!

Я вижу, как Кирилл смещается, перекрывая ей траекторию, и нарочно делаю наоборот — веду мяч сама, прямо на него. Не от злости даже, а из принципа.

Кирилл замечает это сразу. Встаёт плотнее, руки подняты, взгляд спокойный.

— Решила геройствовать? — бросает он сухо.

— Решила играть, — отвечаю я и резко меняю направление.

На секунду мне удаётся проскочить мимо его плеча. Я чувствую короткий прилив победы и тут же он догоняет, без грубости, просто быстрее. Его ладонь появляется рядом с мячом, и я понимаю: сейчас выбьет.

Я делаю единственное, что успеваю — резко останавливаюсь и пасую назад Славе. Передача выходит точной.

Слава ловит и тут же кидает Даше.

— Во! — орёт Дима. — Наконец-то пас!

Даша влетает под кольцо, подпрыгивает и бросает. Мяч ударяется о щит и проваливается в сетку.

— Есть! — она победно вскидывает руки.

Слава хлопает её по ладони. Дима недовольно машет рукой, но улыбается. Кирилл лишь коротко кивает, будто отмечает гол в голове.

Игра продолжается. Я всё чаще беру мяч, всё чаще не отдаю его сразу — мне важно, чтобы Кирилл видел: я не прячусь. Он пару раз пытается перехватить, и каждый раз это как маленькая дуэль, без слов.

Наконец мяч снова у меня. Я оказываюсь почти напротив Кирилла, между нами — пару шагов.

Он медленно опускает подбородок и тихо говорит, чтобы слышала только я:

— Перестань доказывать. Начни выигрывать.

Меня это бесит.

— Я и выигрываю, — шепчу я и делаю финт.

На этот раз я не ломлюсь вперёд. Я веду мяч ниже, спокойно, и жду, когда он сделает лишнее движение. Кирилл чуть смещается и в этот момент я резко отдаю пас Даше на свободный край.

Даша ловит, оборачивается на кольцо и, не думая, бросает. Мяч снова в сетке.

— Да! — визжит она.

Дима хлопает себя по лбу.

— Ну конечно.

Слава смеётся.

— Еще один и всё!

Я поворачиваюсь к Кириллу, и во взгляде у меня только одно: «ещё».

Кирилл смотрит в ответ без улыбки, но в его глазах появляется искра, как у человека, которому тоже стало интересно.

— Ладно, — говорит он коротко. — Последний мяч мой.

Он подхватывает передачу и идёт вперёд, уверенно, как будто площадка принадлежит ему.

Кирилл ведёт мяч вперёд уверенно, и я сразу встаю перед ним, ниже, плотнее. Сердце стучит чаще, но я заставляю лицо оставаться холодным.

— Уйди, — бросает он без злости, просто как факт.

— Даже не мечтай, — отвечаю я и тянусь к мячу, не пересекаясь с его руками.

Он делает финт плечом — быстрый, почти ленивый и я ведусь на долю секунды. Этого хватает: Кирилл проскальзывает мимо, но не до конца. Я успеваю шагнуть в его траекторию, и мы на мгновение сталкиваемся корпусами. Не больно — скорее слишком близко.

Он останавливается так резко, что мне приходится упереться ладонью ему в грудь, чтобы не потерять равновесие. Под футболкой — живое сердце, и от этого почему-то в голове пустеет.

— Аккуратнее, Ника, — говорит Кирилл тихо, почти ровно, но голос ниже обычного.

Он смотрит на мою ладонь у себя на груди, потом на меня. Взгляд прямой, цепкий и в нём на секунду нет ни игры, ни угроз. Только внимание, от которого хочется отступить и одновременно остаться.

Я сглатываю, пальцы невольно сжимаются, и тут же я одёргиваю себя, будто поймали на слабости. Быстро убираю руку.

Сзади Даша кричит:

— Эй! Игра! Вы чего встали?

Я резко отступаю на шаг, снова становясь в защиту.

— Давай, «последний мяч твой», — говорю я холодно. — Покажи.

Кирилл не торопится. Он снова начинает вести, но уже медленнее, будто специально растягивает момент. Я почти касаюсь его плеча, чувствую запах табака и мыла, и от этого раздражение становится ещё острее.

Кирилл делает последний рывок, выбрасывает мяч в сторону щита — мимо, слегка, как будто нарочно. Мяч отскакивает, и я перехватываю его на инстинкте.

— Игра окончена, — говорю я, поднимая мяч. — Ты проиграл.

Кирилл смотрит на меня пару секунд, потом медленно кивает.

— Проиграл, — соглашается он неожиданно спокойно. — Но ты хороша.

— Не вздумай, — предупреждаю я, удерживая дыхание. — Мне не нужно твоё признание.

Он подходит ближе, забирает мяч из моих рук не силой — просто уверенно. Его пальцы на секунду касаются моих, и этого достаточно, чтобы по коже прошёл ток.

— Тебе не нужно, — повторяет он. — А мне можно сказать.

Он разворачивается и бросает мяч Славе, как ни в чём не бывало:

— Всё, до десяти сыграли.

Даша радостно подбегает к нам:

— Мы выиграли! Ника, ты видела, как мы их сделали!

Я почти не слышу её. Смотрю на Кирилла, а он уже снова «в игре» со всеми — лицо спокойное, плечи расслаблены.

Я резко мотаю головой, будто могу вытрясти из себя это странное тепло, и выхожу из игры, не оглядываясь. Сердце стучит слишком громко, ладони влажные, а внутри — злость: на него, на себя, на то, что я вообще позволила этому случиться.

Что это со мной? Я же пришла бросить вызов, а не чувствовать. Не имею права чувствовать, потому что здесь любые чувства — как открытая дверь: зайдут и заберут всё, что найдут.

Может, дело не в Кирилле. Может, дело в том, что он на секунду увидел меня настоящую и не отвернулся. Или в том, что он держал дистанцию и всё равно оказался слишком близко.

Я сжимаю зубы и ускоряю шаг. Нет. Это просто адреналин. Просто игра. Просто моя голова устала. И всё равно в груди остаётся противное, живое «а если…», которое хочется раздавить, пока оно не выросло.

Резко поворачиваюсь и направляюсь к скамейке у забора — подальше от всех. От шума. От вопросов. От всего. Иногда лучше просто быть одной.

Спустя несколько минут, ко мне подсаживается Ева. Я поворачиваюсь к ней и киваю на книжку:

— Что читаешь?

Ева медленно приподнимает голову, словно не ожидая вопроса. Успеваю разглядеть потрёпанную обложку с выцветшими буквами.

— "451 градус по Фаренгейту", — отвечает она, голос тихий, будто стесняясь.

— Чего? — хмыкаю я. — Это физика что-ли?

Ева качает головой, как будто пытается найти правильные слова.

— Нет, это роман. Про будущее. Про мир, где все книги сожгли.

— Все книги? — я переспрашиваю удивлённо, будто не верю своим ушам.

Мигрень ушла, сменяясь удивлением, но голова всё ещё немного кружится, так что я просто откидываюсь на спину, глядя вверх.

— Весь мир без книг? И никто ничего не делает?

Голос звучит так тихо, что едва слышен среди шумной возни на площадке.

— Вот в этом и дело, — Ева чуть отвлекается от книги, оторвав взгляд от пожелтевших страниц. — Они считают, что книги ничего не решают. Что книги нужно уничтожать. Чтобы защитить от слишком многих идей.

Её пальцы почти нежно касаются обложки ,будто удерживая мир между двух кожаных переплётов.

— А ты... — резко отворачиваюсь, ковыряя ногтем в трещине скамейки, — ты бы смогла? Сжечь любимую книгу?

— Нет, — наконец говорит она просто.

И в этом "нет" — столько твёрдости, что мне хочется невольно улыбнуться. Потому что это честно. Потому что это — единственное, во что я тоже верю.

Может, не все книги сгорели. Может, ещё не всё потеряно.

— А ты читаешь?

— Люблю читать комедии, — тут же улыбаюсь я.

— Какие? — с любопытством спрашивает она, чуть подавшись вперёд.

— Ну... классические типа, — я пожимаю плечами. — "Болваны на отдыхе", "12 стульев", "Свадьба в Малиновке". Такой вот классический совок.

Ева хихикает и в этом смехе нет никаких предубеждений. Она просто рада слышать что-то такое простое.

— Понимаю, — говорит она, всё ещё улыбаясь. — Они хорошие.

— Они веселые, — фыркаю я.

Ева перестает улыбаться, а после с серьезным выражением лица спрашивает:

— А почему именно комедии?

Я несколько секунд молчу, стараясь выцепить хоть какие-то мысли из суматошного потока сознания.

— Потому что... — наконец произношу, медленно подбирая слова. — Комедии помогают уйти от реальности. Они отвлекают от всего дерьма.

10 часть.

Мы идем обедать. Кто-то что-то оживлённо обсуждает, но в воздухе уже притаилась усталость, словно мы только что закончили уроки или что-то вроде того. Хотя все ребята играли в спортивные игры.

Столы как всегда шумные. Даша уже набивает тарелку макаронами с котлетой, смешно кривясь, когда соус капает на стол. Ева аккуратно раскладывает салат по краю тарелки, будто выстраивая баррикаду между едой и собой. Она ест только салат. А передо мной — та же самая серая масса: разваренные макароны, котлета с подозрительно розовой серединой и компот в стакане с потёртым рисунком. Пахнет маслом, томатной пастой и чем-то безнадёжно казённым. Но сегодня я почему-то ковыряю вилкой не так вяло, как обычно.

За соседним столом Катя громко жалуется, что ей не досталось котлеты.

Я заметила, что дети в детдоме следят за своими порциями. Потому что у них нет привычки к изобилию и они ценят каждый кусочек еды, потому что в любом случае это не гарантирует их насыщения. Они хотят урвать как можно больше, чтобы не умориться голодом, поэтому сразу же замечают, если их кто-то обделяет. Это скорее инстинкт. Я заметила, что у всех детей здесь развит этот инстинкт.

Неожиданно слышатся громкие возмущения Димы:

— И че куда нам теперь сесть? На пол?

Людмила Степановна морщится от грубости парня:

— Скорняков, перестань ерничать!

— Дима прав, — защищает друга Слава. — Куда нам теперь сесть, раз наш стол покрашен?

Стол парней в краске. Повсюду в воздухе витает неприятный запах краски.

Завуч задумчиво оглядывает столовую. Надеюсь, этих хулиганов не посадят к нам. Но тут Даша резко поднимает руку и восклицает:

— Можете садиться к нам!

Кажется, это удивляет даже саму Людмилу Степановну, но спорить никто не решается. Так что, спустя короткую паузу, парни просто молча кладут свои тарелки на стол.

Кирилл сел так, чтобы оказаться напротив меня, и я сразу почувствовала, как воздух за столом стал плотнее. Дима с грохотом придвинул стул, демонстративно нюхнул воздух и буркнул: «Фу, как будто ремонт в желудке», а Слава молча устроился сбоку, будто страховал ситуацию. Я уставилась в тарелку, делая вид, что меня это не касается, но краем глаза видела, как Кирилл спокойно изучает нашу компанию, будто оценивает расстановку.

Людмила Степановна ещё секунду постояла, сверля нас взглядом, потом резко сказала:

— Без разговоров и без глупостей, — и ушла дальше по столовой.

— Почему? — я хмурюсь, а Даша тут же машет рукой.

— Да брось ты! Пускай посидят, — она выглядит расслабленно, будто всё по плану, и это совсем не помогает мне успокоится. Оттого ответ получается чуть слишком жёстким.

— Потому что это наш стол, — говорю, сжимая ложку в руке. Голос звучит чуть резче, чем хотелось бы, зато Даша выглядит ошарашенной. Как будто не ожидала этого.

Она расправляет плечи, явно гордая собой, и шепчет мне:

— Не съедят же они нас.

А у меня во рту стало сухо.

Мы молча обедаем. Дима ест громко и нагло: стучит ложкой по тарелке, откусывает хлеб большими кусками и постоянно оглядывается, будто ищет, к чему бы придраться ещё. Слава ест молча и аккуратно — маленькими порциями, не торопясь, с прямой спиной; он больше наблюдает за столом и людьми вокруг, чем за своей тарелкой. Кирилл ковыряет еду без аппетита: пару раз подносит ложку ко рту, жует медленно, взгляд уходит в сторону, будто он здесь телом, а головой где-то далеко.

Даша сначала старается есть “примерно”, но быстро сбивается — то прыснет со смеху, то начинает шептать что-то Еве, отламывая хлеб и дёргая ногой под столом от нетерпения. Ева ест тихо, почти незаметно: глаза опущены, движения осторожные, словно она боится занять лишнее место.

Я же отодвигаю тарелку — макароны холодные, и это меня бесит. Дима что-то громко рассказывает, размахивая вилкой.

Каждый из их стола может быть дерзок по-своему, но Дима словно специально старается это доказать. Он словно не способен держать язык за зубами, постоянно привлекая внимание к себе.

И, если быть честной, меня это бесит. Он не затыкается. Казалось, что ещё немного и я не выдержу, но я держалась. К чёрту, я держусь!

Впрочем, Дима этого, конечно, не замечает.

Смех. Шум. Обычный обед. Тишина бывает только в книгах.

Он резко выпаливает:

— Знаете, почему курица перебежала дорогу?

— Секунду, давай попробуем подумать. — Слава хмыкает, разворачиваясь к нему с усмешкой.

Я сухо отвечаю:

— Потому что в здесь макароны холоднее льда, и курица просто сбежала?

Дима хлопает ладонью по столу.

— Не, не, вы даже близко! — он подаётся вперёд, сияя, как ведущий шоу. — Потому что…

Я закатываю глаза и делаю вид, что рассматриваю трещину на краю стола, лишь бы не слушать. Но Дима говорит слишком громко, его слова всё равно врезаются в голову.

Кирилл, до этого молча ковырявшийся в еде, чуть поднимает взгляд на Диму — коротко, предупреждающе. Дима, конечно, этого не замечает.

Слава медленно подбирает вилкой кусок и спокойно добавляет, не теряя усмешки:

— …потому что на той стороне не сидит Людмила Степановна.

Ева тихо фыркает — почти неслышно, и тут же пугается собственного звука, снова опуская глаза.

Дима торжественно объявляет:

— Потому что хотела посмотреть, как Скорняков переходит границы приличия!

Даша смеётся громче всех. Я сжимаю челюсть, чувствуя, как раздражение поднимается к горлу.

— Очень смешно, — говорю сухо, не глядя на него. — Ещё один анекдот и я начну кидаться этими макаронами.

Дима поворачивается ко мне, явно довольный тем, что добился реакции.

— Кир, слышал? Стерва хочет устроить драку. У нас прогресс.

Кирилл медленно переводит взгляд на меня, потом снова на Диму. Голос у него спокойный, почти ленивый:

— Дим. Ешь молча.

Пауза. Кирилл добавляет:

— И вилкой не маши. Пока без потерь обходимся.

Дима фыркает, но вилку всё-таки опускает. Шум за столом на пару секунд становится терпимее, и я ловлю себя на мысли, что Кирилл умеет заткнуть его одним словом. От этого почему-то становится ещё неприятнее, будто правила тут действительно пишет он.

Дима пару секунд жуёт молча, явно из принципа громче, чем надо. Потом всё равно не выдерживает и наклоняется к Славе:

— Ну скажи, нормально же было, — бурчит он.

Слава не спорит, только спокойно отвечает:

— Нормально.

Даша, довольная вниманием, снова тянется в разговор:

— Дим, давай лучше расскажи, как ты вчера мяч в щит запустил и потом всем доказывал, что это «тактика».

— Это была тактика, — мгновенно оживает Дима и снова начинает размахивать рукой, но уже без вилки. — Я отвлёк Кирилла, чтоб Слава…