Белая ворона

— Отпусти!

Я сжимаю челюсть, пытаясь отодвинуться, но Кирилл держит крепко.

Собравшись с силами, я ударяю его коленом в пах. Кирилл сгибается от удара. Он хрипит от боли и отпускает меня.

Библиотека наполняется его прерывистым хрипом. Кирилл приседает, схватившись за низ, лицо искажено гримасой боли. Он поднимает взгляд — в глазах мелькает ярость.

Я отступаю на шаг, книжка с ромкомом валяется на полу.

— Ты... — он выпрямляется через силу, голос хриплый.

Я вижу черные от ярости глаза парня и пугаюсь. Он выше меня в два раза, да и крупнее. По сравнению с ним, я маленькая. Очень маленькая. Кто знает, что он может сделать?

Я никогда в жизни не дралась. Ни разу. Даже когда хотелось — руки всё равно не поднимались, будто внутри стоял запрет.

Тем более на парней: там другой вес, другая сила, и после такого всегда виноватой сделают меня.

Я не умею бить — я умею держаться и не показывать страх, хотя внутри всё дрожит.

Поэтому я тут же выбегаю из библиотеки и бегу в свою комнату.

5 часть.

Я влетаю в комнату и захлопываю дверь. Сердце колотится, а в голове все еще мелькает его яростный взгляд. Я прижимаюсь спиной к двери и медленно сползаю на пол.

— Ты чего такая красная? — голос Даши выводит меня из мыслей.

Я вздрагиваю и быстро оборачиваюсь.

— Ничего, я просто... — голос дрожит по-прежнему.

Даша подходит, чтобы усадить меня рядом с собой, подняв брови в тревоге и заботе.

— Стала бледной, будто прогнала самого Дьявола. Что случилось?

— Все в порядке, — я сглатываю и кошусь на лежащую Еву. — Спит?

— Медсестра сказала, что ей нужно отдохнуть. Сильный удар в голову прилетел.

У Евы равномерно вздымается грудь. Она спит спокойно, держа голову забинтованной.

— Понятно, — сухо киваю я.

Даша вытаскивает чипсы из под подушки и зубами открывает пачку, протягивая мне.

— Ешь. — Она улыбается, глядя на мое бледное лицо. — Спокойнее будешь.

— Откуда у тебя чипсы? — искренне удивляюсь я.

Мне объяснили, что тут еду прятать нельзя, потому что за каждым куском следят, как будто голод — это дисциплина.

Спрячешь хлеб или конфету — сразу решат, что ты воруешь, копишь, «мутить» что-то собираешься.

А ещё это повод для обысков, крика и чужих рук в твоих вещах, будто у тебя вообще нет права на своё.

Проще съесть всё сразу и сделать вид, что тебе не надо, чем потом объяснять, почему ты просто хотела оставить что-то на потом.

Даша смеётся, вытаскивая из-под подушки ещё одну пачку.

— А где их у нас нет? — хихикает она, размахивая чипсами перед моим носом. — Ты вообще знаешь, сколько заначек у меня в этой комнате?

Она показывает на шкаф, кровать, подоконник, хвастаясь своей предусмотрительностью. Я киваю, но не притрагиваюсь к чипсам.

Наступает время для просмотра фильмов. Все собираются в актовом зале. Мы с Дашей проходим в зал, где уже собрались другие ребята. Ева тоже пришла, но сидела в углу, держась за голову.

Кирилла пока не видно — может, он пропустит кино из-за случившегося?

Фильм начинается, но я всё ещё нервничаю. Кирилл больной на голову. Я боюсь представить как он мне отомстит. Даша пристально следит за мной, переживая видимо. В какой-то момент дверь открывается и входит Кирилл с друзьями. Он не замечает меня. Парни садятся вперед. Разговаривают между собой о чём-то. Дима поворачивается и смотрит на меня, а потом толкает Кирилла, кивая в мою сторону. Кирилл оглянулся и поймал меня взглядом — задержал его на пару секунд, не моргая. Лоб у него чуть нахмурился, а в глазах появилась холодная ясность, от которой стало не по себе: он не удивился и не заинтересовался — он запомнил. Этот взгляд говорил без слов: «тебе хана ». Потом Кирилл спокойно отвёл глаза, будто уже решил, как именно мне будет «хана».

Всё хорошо. Просто дыши. Я смогу дать отпор или только сделаю вид?

У меня нет привычки лезть в драку, но я и не хочу снова проглотить чужую наглость.

Главное — не показать, как внутри трясёт, и не дать ему понять, что меня можно продавить.

В зале темно. Мягкий свет от телевизора освещает несколько лиц. Я расслабляюсь. Казалось, все хорошо. В полном спокойствии, я досмотрела вместе со всеми фильм. Мы выходим из зала, но тут меня хватают за запястье и тянут в сторону, закрыв рукой рот. Резкая боль в запястье. Чья-то сильная рука тянет меня в тёмный коридор.

Кирилл прижал меня к стене так близко, что я почувствовала его дыхание. Ладонь всё ещё закрывала рот, пальцы на запястье сжимали до белых пятен.

— Думала, сбежишь? — прошипел он. — Думаешь, можно сделать вид, что ничего не было?

Я дёрнулась, пытаясь высвободить руку, и в голове стучало одно: не паниковать, не давать ему удовольствия.

— Убери руку, — выдавила я, когда он на секунду ослабил хватку, и посмотрела прямо, заставляя голос звучать ровно. — Сейчас же.

Он склонился ниже, злость в глазах была холодной, не громкой.

— Ты мне должна, поняла? — сказал он тихо. — И я не люблю, когда меня выставляют дураком.

Где-то в конце коридора что-то скрипнуло, и этот звук стал единственным шансом: я резко рванула в сторону, одновременно наступив ему на ногу и выскользнув из-под руки.

— Тронешь меня ещё раз — я подниму шум, — бросила я и отступила к свету, не отворачиваясь. — На весь этаж.

— Поднимешь шум? — сухо переспросил он и усмехнулся одним уголком губ. — Поднимай. Тут шумят каждый день, Ника.

Он сделал шаг к свету, но остановился на границе, не выходя полностью.

— Только запомни: ты сама это начала.

Я чувствую как леденящий страх сковывает мое тело. Сердце колотится так громко, что кажется, его слышно на весь коридор.

Мне кажется, что в этом детском доме у всех что‑то сломано в голове — не от рождения, а от того, что слишком долго приходилось выживать. Особенно у Кирилла.

И самое страшное — это выглядит нормой: будто здесь так и надо, будто иначе тебя просто съедят.

А я смотрю на это и думаю: я тоже стану такой, если не буду держаться изо всех сил?

Губы дрожат, но я стискиваю зубы, чтобы не выдать свою слабость.

— Ты... ты меня вообще не пугаешь, — выдыхаю я, но голос предательски срывается.

В глазах Кирилла вспыхивает что-то опасное — удовлетворение от моего страха? Ярость? У таких больных только такое на уме.

— Никуда ты уже не денешься, — прохрипывает он, приближаясь всё ближе.

Не успеваю опомниться, как чувствую на своём лице его тяжёлое дыхание. Палец Кирилла проводит по моей щеке. Он жадно следит за моей реакцией — мое побледневшее лицо, дрожащие губы. Я чувствую только одно — отвращение. У меня сжалась кожа под его прикосновениями.

— Ты псих…. больной!

— Я не псих. И не больной.

Тут мы слышим голос Даши. Она резко отстраняет Кирилла от меня и возмущается:

— Что здесь происходит?! Кир, что вы делали?

Кирилл отпускает меня, отступая назад. В воздухе зависла неловкая пауза.

— Всего лишь разговаривал, — отмахивается он, натянуто улыбаясь, — не суетись так.

Всего лишь разговаривал?! Да он хотел меня убить!

— Сорян, Кир, — рядом появляется запыхавшийся Дима. — Она вынудила меня рассказать где вы.

Кирилл оглядывается на Диму, поджав губы.

— Подкаблучник, — он обратил взгляд на Дашу, потом на меня, я обхватила кисть за запястье.

Меня трясло от всего, что произошло. Теперь я была просто в шоке.

Даша тут же с беспокойством оглядела меня:

— Ты в порядке, Ник… Вероника?

— Вы все больные! — злость накатывает. — Вы все тут сумасшедшие на голову!

Я с бешеной скоростью убегаю. Мчусь по коридору, в голове одна мысль — убежать подальше от Кирилла, пока он не сделал ещё что-то страшнее. Я ощутила как что-то сжимало мой желудок в тесный узел. Мне приходилось держать руку у рта, чтобы не выпустить крик изнутри.

Как такое могло произойти, да ещё в коридоре, где всё было хорошо ещё несколько минут назад? Разные сцены прокручивались в голове. Я прячусь под лестницей. Тяжело вздыхаю, пытаясь успокоить своё быстрое дыхание.

Проговариваю с каждым выдохом:

— Всё хорошо… всё хорошо…

Всхлипываю, разглядывая красные отметины на своей коже. Я ощущала пульсацию в каждом синяке, словно они горят и напоминают мне о том, что произошло.

Кажется, слёзы готовы хлынуть, но я стискиваю зубы, заставляя себя не плакать.

Мне страшно, стыдно, одиноко и я не знаю, кому теперь доверять.

Не знаю сколько часов я сижу под лестницей, но уже стемнело.

Почему никто меня ещё не нашел? Или, может быть, все уже забыли?

Я прижимаюсь к своей груди обеими руками, тяжело вздыхая, чувствуя себя одинокой как никогда раньше.

Слышатся шаги и я вижу перед собой Дашу. Она выглядит сильно озабоченной, когда склоняется надо мной.

— Вероника, ты в порядке?

Я ничего не отвечаю. Даша присаживается рядом и наблюдает за мной тревожным взглядом.

— Прошу тебя, говори со мной. — Проходит неловкая пауза и она сглатывает, произносит в тишине низким шепотом.

— Я уже отругала Кирилла за его выходку.

Тишина. Только мое тяжёлое дыхание и далёкие шаги в коридоре. Даша сидит рядом, не касаясь меня, но наши плечи почти соприкасаются. В темноте под лестницей — два силуэта: один сжавшийся в комок, другой прямой, как струна.

— Ладно, — наконец говорит Даша, глядя в потолок. — Можешь молчать. Но я не уйду.

Её голос твёрдый, но в нём нет давления. Просто констатация: она не уйдёт.

И тут слеза скатывается по моей щеке. Даша заметила слезу — она мгновенно обернулась, чтобы посмотреть на меня.

Я чувствую, как ком подступает к горлу — горячий, колючий, невыплаканный. Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони, но это не заглушает тупую боль в груди.

Мама — это слово вертится в голове, как проклятие и молитва одновременно. Я ненавижу этот детский дом, эти стены, этот запах лекарств и пыли. Ненавижу Кирилла, его друзей, этих чужих людей вокруг. Но больше всего —ненавижу себя за то, что не могу просто уйти.

Слёзы теперь льются беззвучно — солёные, обжигающие. Я не вытираю их, пусть видят, пусть знают, как мне плохо.

А где-то далеко — мамины руки, мамино «всё будет хорошо», настоящий дом, который, кажется, никогда не вернётся.

Даша неожиданно говорит:

— Ты сейчас как птица в клетке. Но помни — даже самые крепкие решётки однажды ржавеют. И тогда наступает полёт.

Её слова звучат как обещание: «Я буду рядом, пока решётки не сломаются».

Не знаю почему, но мне хочется узнать ее историю. Я резко спрашиваю:

— Как ты попала сюда?

Даша хмыкнула от удивления.

— Отличный вопрос на ночь. — Она оглядела меня внимательнее, будто раздумывая, что она может рассказать и рассказать ли вообще, но потом вздохнула:

— Моя мама ушла пять лет назад по своей воле.

Она отворачивается, но её голос остаётся спокойным, будто она повторяет эту историю уже не первый раз.

— Я долго думала, что она вернётся, если я буду идеальной. Но в итоге она выбрала других детей.

Теперь я поняла, почему Даша так цепляется за всех здесь. За меня, за Еву. Она просто не хочет, чтобы кто-то ещё чувствовал себя брошенным.

— Как это выбрала других детей? — я вытираю слезу.

Даша резко втянула воздух, будто даже сейчас эти слова жгли ей губы.

— Она вышла замуж. За человека, у которого уже были свои дети. — Её пальцы бессознательно сжали край свитера. — «Ты же взрослая, Даш, ты справишься". Вот и вся её причина.

Глаза Даши стали остекленевшими, но слёз не было — только горькая усмешка.

— А потом я узнала, что она родила им ещё одного. Мальчика.

Тишина после этих слов была гуще темноты под лестницей. Я сжала кулаки ещё сильнее, губы сжались в тонкую нить.

— Капец.

Самое больное — не то, что мама ушла, а то, что в другой семье у неё нашлось место для нового ребёнка, а для Даши — нет. Она не стала прошлым из-за времени, она стала прошлым по её выбору.

Внутри бушует шторм эмоций, но я не позволяю им прорваться наружу.

Моя мама меня так не бросит. Она не может бросить меня здесь. Она вернётся за мной. Она вернётся. Она обещала.

Даша встает и протягивает мне руку:

— Пойдем? А то уже поздно.

Я вздрагиваю от прикосновения, но не сопротивляюсь, когда Даша осторожно тянет меня вверх.

— Пошли.— Произношу хрипло, разглядывая наши сплетённые пальцы.

Мы заходим в комнату. Ева уже спит. Ложимся. Я поворачиваюсь на бок и шепчу:

— Даша.

— Что такое? — шепчет в ответ она, поворачиваясь ко мне.

— Можешь звать меня Никой.

—Хорошо. Я буду звать тебя Никой.

6 часть.

Мне снился сон. Я маленькая. Мама прижимает меня к своей груди, и я чувствую её тепло и защиту. Я улыбаюсь. Она чмокает меня в носик, а потом смеётся своим звонким смехом, который заставляет меня улыбаться ещё шире.

Голос Даши возвращает меня в реальность:

— Ника, просыпайся! Сейчас Окорок придет и будет ругаться.

Я открываю глаза, чувствуя, как утренний свет проникает в комнату. Мое сердце всё ещё согревает сон про маму.

— Что? — моргаю, сонно глядя на Дашу. — Уже утро?

Она кивает, улыбаясь уголком рта.

— Да. Окорок будет здесь через несколько минут. И она точно начнёт ругаться.

Я поднимаюсь с кровати и шумно зеваю, оглядываясь. Евы в комнате нет.

— Где Ева?

Даша отмахивается:

— Она у медсестры.

Стоя около своей кровати, я поглаживаю пряди волос, всё ещё чувствуя, как сон тянет меня обратно в реальность. И вдруг, слышу шаги в коридоре. Окорок появляется на пороге и смотрит на нас, её взгляд строгий как всегда.

— Доброе утро, девушки, — она произносит ровным голосом, медленно обводя взглядом комнату. — Ночь была спокойной?

Даша резко выпрямляется.

— Все спокойно, Людмила Степановна.

— А почему вы спрашиваете? — удивляюсь я такому вопросу.

— Мне сообщили, что некоторые дети прячут еду в своих комнатах.

Я напрягаюсь, будто меня поймали на мысли, хотя я ничего не прятала. А вот Даша прятала.

В комнате сразу становится тесно от тишины — каждый дышит осторожнее, чтобы не выдать себя.

Даша сглатывает и сильнее расправляет плечи.

— У нас ничего такого нет, Людмила Степановна, — говорит она слишком ровно.

Окорок медленно кивает, словно уже слышала это тысячу раз.

— Я рада. Тогда мы быстро всё проверим и закроем вопрос, — произносит она спокойно. — Откройте тумбочки. И сумки.

Я чувствую, как внутри поднимается злость: не на неё даже — на то, что тут нас всегда заранее считают виноватыми.

Даша торопливо тянется к своей тумбочке, выдвигает ящик. Дерево скрипит громче, чем должно.

Я делаю то же самое, стараясь не показывать, как неприятно, когда чужой взгляд лезет в твои вещи.

Окорок прищуривается, но, к счастью, просто кивает:

— Ладно. На завтрак всем построиться через пять минут.

Мы молча киваем. Окорок уходит.

Даша прижимает ладонь к груди и выдыхает так, будто только что вынырнула из ледяной воды.

— Фух… чуть чипсы мои не попались!

— Тебя бы за это сильно отругали.

Даша пожимает плечами и пытается усмехнуться, но улыбка получается нервной.

— Один пакет. На потом. Не конец света.

— Здесь «на потом» не существует, — отрезаю я и хватаю кофту, натягивая рукава.

Даша торопливо засовывает пачку глубже, придавливает сверху учебником и оглядывается на дверь.

—Я просто не могу по-другому, понимаешь? Иногда хочется.

Я на секунду задерживаю взгляд на её руках — они дрожат, хоть она и делает вид, что ей плевать.

— Понимаю, — говорю я наконец сухо. — Но если тебя поймают, я тебя вытаскивать не смогу.

Из коридора доносится голос воспитателя:

— Построение! Быстро!

Даша резко встаёт, поправляет волосы, будто ничего не было.

— Ладно. Пошли. И никому, хорошо?

Я киваю, и мы выходим, где уже слышны голоса других детей. Утренний холодок заставляет меня приобнять себя за плечи, но солнце, пробивающееся через грязные окна, обещает хоть какое-то тепло.

Даша шутливо толкает меня локтем:

— Главное — не смотреть Людмиле Степановне в глаза, когда будем брать кашу. А то заставит читать вслух «Правила поведения за столом».

— Ага. И ещё заставит есть эту кашу с выражением благодарности на лице, — бормочу я, шагая рядом и поглядывая вперёд, где уже собираются остальные.

Даша делает вид, что торжественно расправляет плечи.

— «Каша — это дар. Ложка — это ответственность», — шепчет она заговорщически и закатывает глаза.

— Перестань, — одёргиваю я, но тихо, чтобы не привлечь внимания. — Тебе весело, а потом надо отдуваться, если ты ляпнешь это вслух.

Мы заходим в столовую. Тепло ударяет в лицо — тяжёлое, с запахом варёной крупы и хлорки. Где-то звякают ложки, кто-то уже шепчется, кто-то молчит, уткнувшись в стол.

Мы подходим к раздаче. За спиной кто-то толкается, впереди девчонка слишком медленно выбирает хлеб. Я чувствую, как в животе сжимается напряжение, будто сейчас проверка, не завтрак.

Людмила Степановна стоит у стола, наблюдает, как мы подходим, и её взгляд скользит по лицам, задерживаясь на секунду дольше, чем надо.

Мы садимся за стол, и на секунду кажется, что сегодня может получиться не такой уж плохой день.

Я замираю, уставившись на плитку шоколада, аккуратно лежащую на моем месте. Даша, заметив мое замешательство, тут же наклоняется ближе и шепчет:

— Это твое?

Я пожимаю плечами. Шоколадка недешевая, с орехами, та, что в лавке при интернате никто не покупает, потому что слишком дорого.

«От кого...?» — мелькает мысль, но я качаю головой.

Может, Людмила Степановна? Решила извиниться за свою грубость? Хотя вряд-ли. Такие, как она, не извиняются — они считают, что всегда правы. По ней и так видно: строгая, жёсткая, с лицом, на котором извинение просто не держится. Если она и подойдёт, то не чтобы смягчить, а чтобы снова напомнить, кто здесь главный.

Ева входит в столовую уже без перевязанной головы и садится напротив.

Она молча пьёт чай, но её глаза скользят по плитке шоколада.

Конечно, я заметила их взгляды на шоколадку. Уверена, что тут такое редко подают ребятам.

Я поделила плитку на три части, и Даша выглядела удивлённой. Я протянула им плитки. Даша смотрит на свою часть шоколада, а затем неуверенно забирает ее. Её щеки покраснели, и она выглядит смущенной.

— Это слишком мило с твоей стороны, — она робко улыбается.

Мне становится неловко. Я делаю вид, что не услышала этих слов и протягиваю другую плитку Еве. Ева замирает с куском шоколада в руке, её брови дёргаются, будто она не верит своим глазам.

— Спасибо, — она резко отводит взгляд в сторону, проглатывая комок в горле.

Но я вижу — её глаза блестят. Она медленно откусывает крошечный кусочек, будто боясь, что шоколад исчезнет.

Даша тихо смеётся.

— Мы никогда раньше не пробовали такой дорогой шоколад.

— Здесь нет ничего такого, — я пожимаю плечами. — Это обычный шоколад. Не стоит благодарностей.

Ева кладёт шоколад на свою тарелку, будто это нечто ценное.

Даша наблюдает за реакцией Евы, её губы сжимаются в улыбку.

Я резко поднимаю голову и пересекаюсь со взглядом Кирилла. Кирилл сидит слегка отклоняясь назад, его глаза с интересом смотрят прямо на меня, будто изучая. Его взгляд пересекается с моим и он сразу же отворачивается, делая вид, что слушает болтовню Славы.

Я хмурюсь. Неужели, эту шоколадку подарил мне Кирилл? Извиняется за вчерашнее?

Я раздражена. Он, должно быть, думает, что сможет подкупить меня этой шоколадкой!

Я чувствую жгучее чувство раздражения, когда вспоминаю его поведение в последнее время, особенно после вчерашнего.

«Придурок» — мой внутренний голос звучит очень недовольно.

Даша глядит на мою тарелку и спрашивает:

— А ты почему свою часть шоколада не ешь?

— Ты забыла? — я сухо хмыкаю и двигаю свой шоколад к ней. — Я не ем сладкое.

После завтрака Окорок выстроила всех в шеренгу и вывела на утреннюю прогулку. Летний воздух свеж, под ногами хрустит трава. Группа растянулась по дорожке — кто-то болтает, кто-то ковыряет землю носком ботинка.

Даша идёт рядом, задумчиво жмурясь на солнце:

— Эх, сейчас бы обратно в кровать, — стонет она, но в глазах искринки — видно, что не серьёзно.

— Ты любишь много поспать? — спрашиваю я.

— Люблю, — отвечает она и лениво потягивается, чуть не задевая меня локтем. — Это единственное место, где от тебя ничего не требуют. А ты что, из тех, кто встаёт по звонку и сразу бодрая? Не верю.

— Не бодрая. Просто привыкла, — отвечаю я и смотрю вперёд, где воспитательница идёт, не оборачиваясь.

Даша пару шагов молчит, потом наклоняется ближе, чтобы слышала только я.

— Привыкла — это когда уже не хочется или когда нельзя?

Я бросаю на неё быстрый взгляд.

— Когда нельзя. Тут либо поднимаешься сразу, либо тебя поднимают. И это всегда хуже.

Даша кивает, почесав нос.

— Ладно, убедила. Но если бы у меня был выбор… — она мечтательно закатывает глаза. — Я бы спала до обеда. А потом ещё час, чтобы «проснуться красиво».

Я невольно улыбаюсь.

— «Проснуться красиво» — это как?

— Чтобы никто не орал, — шепчет она с видом эксперта. — Чтобы чай сам появился. И чтобы вообще никто не трогал.

Сзади Катя толкает Дашу плечом, пробегая вперёд. Она дёргается, но быстро делает вид, что ей всё равно.

— Видишь? Даже мечтать тут мешают, — бурчит она.

Я смотрю, как солнечный свет ложится на дорожку пятнами, и думаю, что, наверное, правда люблю сон — просто не могу себе в этом признаться.

Ева молча идет рядом. Я искоса поглядываю на нее. Интересно, почему она такая тихая? Скромная до невозможности. Ни слова лишнего, будто боится даже дыхание громко сделать.

Ева опустила глаза, пальцы нервно теребят край тонкой кофточки. Кажется, она чувствует мой взгляд на себе, но не поднимает головы.

Компания Кирилла держится позади, руки в карманах, взгляд упорно избегает моей стороны. Но я чувствую — он краем глаза следит за мной. Хочет снова напакостить мне?

Тут резко появляется между мной и Дашей Дима. Он кладет руку на ее плечо и весело восклицает:

— Дашка, придешь же сегодня на дискач в актовый? Окорок, Грош и Анка уезжают на совещание в центр.

— Конечно, приду. В конце концов, я должна увидеть, как ты зажжешь сегодняшнюю дискотеку!

Дима звонко смеётся.

— Тогда договорились!

Он кидает на меня взгляд и ухмыляется:

— Стерву тоже можешь взять с собой.

— Дима, — с укором говорит Даша. Дима невинно хлопает глазами и уходит. Идиот.

— Ты не обращай внимание, — вздыхает Даша, глядя на мое злое выражение лица. — Дима хороший, просто дурачок.

— А его друг еще лучше, — недовольно шепчу я.

— Что?

— У вас тут часто бывают такие дискотеки? — задаю вопрос, меняя тему разговора.

— По выходным, как правило, когда взрослые уезжают на какие-нибудь собрания.

Я бросаю взгляд в сторону Евы, которая идёт, всё так же молча.

— И вы ходите?

— Я да, а Ева ни разу не приходила! Хотя сегодня, возможно, впервые соизволит прийти.

Ева поднимает на Дашу недовольный взгляд, но молчит, погружаясь обратно в свою тишину.

— Но если ты пойдёшь, — тихо добавляет Даша, уже серьёзно, — может, и она согласится.

— А у вас там вообще интересно? — хмыкаю я.

— Конечно! Мы собираемся, слушаем музыку, танцуем, болтаем, а иногда ещё и алкоголь пронесем, если есть возможность попробовать.

— Понятно.

Даша тянет меня за рукав и шепчет в ухо:

— Сходим туда вместе. Может, тогда у нашей молчаливой Евы хватит смелости тоже присоединиться к веселью.

Я шепчу в ответ:

— Она всегда такая молчаливая?

Даша смешно кивает:

— Угу. Раза два в год от силы открывает рот, чтобы что-то сказать. Даже когда нам приходится работать в одной команде или что-то такое. Почти невозможно заставить её хоть что-то сказать. Хотя, может, с тобой она будет вести себя по-другому?

— Почему ты так думаешь? — удивилась я.

Даша лёгким движением подкручивает прядь волос вокруг пальца, прищуриваясь в сторону Евы.

— Ну... — понижает голос. — Она никогда не брала ни от кого ничего. А сегодня ты предложила шоколад и она взяла его. Так что...

Она пожимает плечами, но в её глазах — лукавый огонёк.

— Может, ты особенная?

Ни слова не говоря, я пожимаю плечами в ответ. Дети здесь все какие-то странные.

После утренней прогулки, я шагала по коридору. Заметила компанию Кирилла возле подоконника. Дима стоял, прислонившись спиной к холодному стеклу окна, а его руки находились в карманах штанов. Кирилл сам сидел на подоконнике. Слава стоял рядом, скрестив руки на груди, глаза были устремлены в окно.