Белая ворона

Я выхожу из комнаты, шумно хлопнув дверью. С громким шагом устремляюсь туда, куда глаза глядят. Захожу в туалет и запираю за собой дверь. С тяжёлым вздохом я опираюсь ладонями на края раковины и смотрю на своё лицо в зеркало.

Все из-за мамы. Из-за нее я так разозлилась. Я резко захлопываю кабинку, дыхание учащённое. Прижимаю кулаки к вискам, пытаясь заглушить рвущиеся наружу эмоции.

Почему она бросила меня? Почему я должна жить среди этих чужих людей?! Я не хочу быть здесь!

Я сжимаю веки, но горячие слёзы всё равно прорываются. Первый раз за долгое время — я плачу.

Снаружи слышен тихий стук в дверь кабинки.

— Ника? — голос Даши звучит неуверенно.

Я ничего не отвечаю. И чего она пошла за мной? Стук повторяется, на этот раз чуть громче.

— Ника, я понимаю, что ты злишься, — голос Даши звучит тихо, но настойчиво. — Но ты не можешь просто исчезнуть.

Я стискиваю зубы, пальцы впиваются в колени. Я не хочу никого видеть, но Даша не уходит.

Ещё один стук.

— Если ты не хочешь говорить, я могу просто посидеть рядом.

Тишина. Даша прислоняется к двери, слышно, как она медленно опускается на пол. Проходит минута. Потом ещё одна. Я чувствую, как гнев постепенно сменяется пустотой. Я вытираю лицо рукавом и тяжело вздыхаю. Снаружи слышно, как Даша переминается на месте.

— Ника, если хочешь, я могу принести тебе чай с мятой. Он успокаивает.

— Я Вероника, — твердым голосом говорю я.

— Что?

— Никой меня могут звать только самые близкие.

Она на мгновение молчит, переваривая слова, и наконец, отвечает тёплым голосом:

— Ладно, Вероника.

Я вздыхаю и выхожу. Даша осторожно поднимается с пола. Она наблюдает за мной молча, пока я мою руки.

Спустя пару минут тишины, она наконец решает что-то сказать. И лучше бы она этого не делала.

— Ева хорошая девочка, правда.

— У тебя все хорошие, — хмыкаю я и выхожу из туалета. Даша идет следом.

— Она не заслужила, чтобы с ней так обращались.

Я останавливаюсь, оборачиваюсь к Даше:

— А что с ней плохо обращаются?

Девочка мгновенно проглатывает ком в горле, её взгляд метается от меня в сторону.

— Инга и её подруги постоянно над ней издеваются. Бьют, прячут вещи, насмехаются.

— Инга это та девчонка из столовой? — припоминаю я.

Даша кивает.

— Ну и что? — я вздыхаю и качаю головой. — Если человек не может постоять за себя, то это его проблемы. Мне все равно на твою Еву.

— Она не может постоять за себя! Она не может ответить им! У неё нет такого права!

Я перевожу усталый взгляд на Дашу, которая сейчас стоит прямо передо мной и защищает чужого человека.

— А разве она вообще пыталась?

Ева выглядит той самой серой мышью, которая даже постоять за себя не может.

Даша сжимает кулаки, её взгляд становится холоднее.

— Она даже не может попросить кого-то о помощи из страха, из-за того, что другие подумают! Она думает, что никто не поможет ей.

— Послушай, Даша, — я закатываю глаза. Это все уже действует мне на нервы. — Мне все равно на проблемы чужого человека.

Даша вдруг вспоминает какую-то цитату и цитирует их с горечью в голосе:

— «В этом мире есть два типа людей — те, кто проходят мимо, и те, кто останавливается. Первые удобны. Вторые — опасны.»

Она смотрит на меня, ожидая реакции. Глаза её горят. Я ничего не отвечаю. Молча обхожу эту странную девочку и иду к подоконнику.

Устало вздохнув, я опираюсь о край. Наблюдаю за темнотой на улице. Ночная темнота. Такое мрачное ощущение.

После мгновение, я слышу звуки сбоку, и взгляд моментально устремляется в ту сторону. Вижу Кирилла. Он стоит с сигаретой в руке. Один. Не видит, что я наблюдаю за ним. Он что прячется от взрослых? Тайно курит. Типичный детский дом.

Кирилл небрежно облокачивается о стену, выпуская клубы дыма в ночной воздух. Его лицо освещено призрачным светом уличного фонаря — в глазах читается привычная усталость и пофигизм. Он резко затягивается, потом швыряет окурок в окно.

Я отвожу взгляд, когда он внезапно поворачивает голову в сторону, но кажется, не замечает меня в темноте. Кирилл не был красавчиком из глянцевых журналов. У него было обычное лицо — не плохое, но и не выделяющееся на фоне других парней. И все же, что-то в нем цепляло. Может, это был именно контраст — обычная внешность и эта загадочная аура вокруг. Он казался недоступным, закрытым, как будто у него была своя история.

Мои пальцы непроизвольно сжимают подоконник, когда Кирилл вдруг резко срывается с места — подходит к мусорному баку и с размаху пинает его. Гулкий звук разносится по тихому коридору. Он не кричит, не ругается — просто стоит, сгорбившись, с пустым взглядом. Потом достает пачку из кармана, но замечает, что она пуста. Его лицо искажает гримаса, будто это последняя капля.

И тогда он резко разворачивается и идет обратно. Прямо к моему окну.

Я пытаюсь развернуться и уйти, но уже поздно. Он поднимает глаза и видит меня. Застывает. Его взгляд, как нож.

— Подглядывать любишь? —голос хриплый, но в нем нет злости. Только усталое презрение.

— Я пришла сюда первой, — тут же отвечаю я.

— Разве не знаешь, что хорошие девочки должны спать в такое время?

— А плохие мальчики, значит, должны тайком курить и пугать новеньких?

— А плохие мальчики должны сидеть в темноте и придумывать, как бы их сочли крутыми, — Кирилл говорит с такой же иронией, как и я. — Сигареты, позы, холодный взгляд.

Я поджала губы и вскинула голову, глядя на него исподлобья.

— Мне не спится.

Он сделал ещё несколько шагов и теперь стоял прямо напротив.

— А я как раз хотел покурить, а пачка закончилась.

— Ты куришь? — кидаю взгляд на пачку.

Кирилл улавливает взгляд, и его губы дёргаются в небольшой ухмылке.

— Да. А че?

— Ничего, — я пожимаю плечами и смотрю в окно.

Я чувствую его взгляд на себе, но не обращаю на него внимания. Он стоит рядом — так близко, что ощущаю исходящий от него запах сигарет.

— Почему ты здесь?

— Я уже ответила на этот вопрос, — закатываю глаза я.

— Я не об этом, — он усмехается. — Как ты попала сюда?

— Не твое дело, — огрызаюсь тут же я, повернувшись лицом к нему. — Ты думаешь, мы перекинулись парочкой фраз и я уже должна рассказать тебе свою душевную историю?

Кирилл закидывает голову назад и громко смеётся, выпуская дым в потолок.

— Ну у тебя и пыл, — он прищуривается.

Я внутренне напрягаюсь, но внешне остаюсь холодной. Его смех — низкий, хрипловатый, с лёгкой ноткой цинизма — почему-то щекочет мне нервы. Неприятно. Но не отталкивающе.

Я чувствую, как мои собственные губы чуть дёргаются — почти незаметно. Словно тело предательски хочет ответить тем же. Но я стискиваю зубы и отворачиваюсь.

Его смех красивый? Возможно. Но я никогда не признаю этого вслух.

Кирилл уставился на меня, и его хитрый взгляд скользил по моему лицу, словно пытался узнать меня с новой стороны. Мне это не понравилось.

— Так значит, хорошая девочка с мятыми крыльями?

Слова прозвучали, как вызов. Слова, которые зацепили и заставили сжаться. Я холодно хмыкнула и отвернулась.

— Мои крылья — это моё личное дело. И не называй меня хорошей девочкой, — добавила я резко. — Ты абсолютно ничего обо мне не знаешь.

Кирилл секунду молчит, внимательно рассматривая мое хмурое лицо на фоне ночи.

— Так, — медленно произносит он, — расскажи о своих мятых крыльях.

— Ты не в себе?!

4 часть.

Кирилл поднимает бровь и уставляется на меня, будто сам удивлён таким резким тоном. Наверное, с ним еще никто так не разговаривал.

— Просто любопытно: ты сама их помяла или кто-то постарался? Можешь не отвечать. Но тогда не удивляйся, что люди додумывают за тебя.

Я резко поворачиваюсь к нему, глаза горят холодным огнём.

— Ты настолько тупой, что думаешь — я буду разговаривать с каким-то ничтожным парнем, который прячется за сигаретами и дешевой крутизной? Заткнись и проваливай.

Видимо, я разозлила его. Кирилл жёстко толкает меня, и я буквально вжимаюсь спиной в стену. Он нависает, его лицо в нескольких сантиметрах от моего уха.

— Ты думала, что можешь разговаривать со мной таким тоном? — шепчет он хрипло прямо в ухо.

Удерживает меня за плечи, не давая двинуться.

— Ты сумасшедший?! Отпусти меня! — восклицаю я.

Кирилл резко отдергивает руки, словно обжегшись, но его взгляд по-прежнему полон гнева и чего-то ещё.

— Сумасшедший? — переспрашивает он, отступая на шаг. Его голос звучит резко, но в нём уже нет прежней уверенности. — Может, и так... — бросает через плечо, разворачивается и уходит, оставляя меня одну в темноте коридора.

Чувствую, как дрожь медленно отпускает тело. Глубокий вдох. Выдох. Иду к себе в комнату. Даша и Ева уже спят. Ложусь на эту грязную кровать и тихо плачу.

Тёмная комната была наполнена шумным дыханием и моими тихими всхлипами. Слёзы жгут щёки, но я даже не пытаюсь их вытирать. Просто лежу, уставившись в потолок, пока мысли крутятся в голове, как бешеные пчёлы.

Почему он вообще посмел... Почему я вообще позволила себя толкнуть?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони, но эта боль — ничто по сравнению с тем, как ноет сердце.

Мне больно так, будто внутри пустота, которая не зарастает ничем.

Я хочу к маме — не куда-то, а именно к ней, в её руки и голос, где мир снова становится нормальным.

Здесь я держусь, но это не значит, что мне не страшно.

Горло сжимается так сильно, что хочется кричать. Но я молчу — потому что Ева и Даша спят рядом. Потому что здесь нельзя показывать слабость. Потому что... Потому что так проще.

***

Утро у меня началось интересно. Я проснулась от того, что кто-то вылил на меня ведро воды. Спасибо, что не холодной.

Людмила поджала губы, глядя, как я вскакиваю с постели, вытирая лицо и кашляю от воды.

— Вы что с ума сошли?! — шиплю, жмурясь от солнечного света, проникающего в комнату.

Девочки стоят позади. Ева сложила руки перед собой и опустила голову. Она выглядит испуганно. Даша же стоит прямо, сжимая губы, чтобы не улыбнуться. Очевидно, ее это рассмешило.

— Вставай, — приказала Людмила Степановна. — Ты опоздала на тридцать минут. Тебе надо со всеми умываться и собираться до завтрака.

Я встряхиваю головой, прогоняя остатки сна, и вытираю лицо. Злость накатила быстро — то, как она так пренебрежительно обращается, выводит из себя.

— Я знаю, — пожимаю плечами, поднимаясь и проходя мимо нее. — Могу и не завтракать.

Людмила Степановна резко хватает меня за руку, её пальцы впиваются в кожу.

— Не завтракать? — её голос звучит ледяно. — Ты что, на диете?

Даша подавляет смешок, но тут же замолкает, получив строгий взгляд воспитательницы.

— Всё равно пойдёшь. Сейчас же.

Я киваю сквозь зубы, стискивая челюсть так, что аж виски пульсируют. Даже не смотрю в сторону Людмилы — просто вырываю руку и открываю шкаф. Переодеваюсь в сухую одежду и бреду к двери.

Девочки шаркают следом, бросая на меня виноватые взгляды.

А Людмила Степановна впивается в мою спину взглядом словно пытаясь прожечь дыру. Но мне всё равно.

Мы зашли столовую. Тело дрогнуло от холода, несмотря на то, что одежда была сухой.

Я села за стол, бросив короткий взгляд на своих соседок. Ева сжалась сильнее, словно пыталась себя уменьшить, а Даша притворилась, что с интересом и большой серьёзностью смотрит в свою тарелку. Они что под чем-то?

Я хмурилась сильнее, рассматривая девочек. Они действительно выглядят напуганными. Всё ещё пытаются держать всё под контролем, но я легко различаю их напряжение.

Людмила Степановна вышла из столовой. Все моментально ожили, как только женщина вышла за дверь. В воздухе повисло ощущение негласной свободы — плечи распрямились, голоса зазвучали громче. Ева встала, её движения стали увереннее. Она пошла за своей порцией завтрака. Инга и её компания тут же последовали за ней, перешептываясь и хихикая.

В компании Инги было трое девочек. Сама Инга выглядит довольно приветливо, но её глаза холодны и мстительны. Катя Белкина, её подруга. Даша сказала, что ее сравнивают с Белкой из-за передних зубов. И еще она крыса. Часто палит всех перед взрослыми. Настя Глухова, известная как Тень, молчаливая.

— Извини, что не успела тебя разбудить до прихода Окорока.

— А? — я повернулась к Даше, но тут же ахнула.

Катя выхватила тарелку из рук Евы и плюнула в ее кашу. Остальные девочки начали смеяться. И никто не помогает Еве. Все сидят с таким видом, будто такое здесь каждый день.

Вот же мерзавки. Ева даже не сопротивляется. Просто стоит, опустив глаза, будто это нормально.

Катя ехидно ухмыляется, а Инга одобрительно хлопает её по плечу.

Я уже приподнимаюсь со стула, но вдруг чувствую, как Даша цепко хватает меня за рукав.

— Не лезь, — просит она. — Ты новенькая. Ты ничего не понимаешь.

Я отворачиваюсь, делая вид, что увлечена своей тарелкой. Глаза сузились, пальцы впились в пластиковый поднос так, что побелели костяшки.

Почему я вообще должна что-то делать? Мне все равно на каждого, кто находится здесь. Я не встаю. Не помогаю.

Ева молча берёт другую тарелку и отходит под хриплый смех Кати.

А я давлю в себе что-то колкое, острое, но заглушаю это. Мне плевать. Плевать.

Зал столовой наполнен приглушенным гулом голосов — кто-то смеется, кто-то спорит, кто-то торопливо доедает, пока взрослые не вернулись. Я равнодушно вожу ложкой по тарелке, размазывая холодную кашу.

Даша ест с преувеличенным аппетитом, чавкая и косясь в сторону Инги и её компании.

Я отодвигаю тарелку и откидываюсь на спинку стула, скрестив руки. Взгляд скользит по столу, потом к окну, к двери. Куда угодно, лишь бы не видеть этот цирк.

Перевожу взгляд на соседний стол, где сидят Кирилл, Слава и Дима. Они не шумят, в отличие от остальных — едят молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами.

Кирилл поймал мой взгляд — задержался на секунду, потом отвернулся.

Воспоминания пролетают перед глазами, и я жадно вспоминаю каждый миг — его руку на своей спине, тусклые, холодные глаза надо мной, его хриплый шёпот. И то как он толкнул меня. Я обязательно отомщу.

Никто не имеет право здесь толкать меня. Я никому не позволю обидеть себя — ни словом, ни взглядом, ни молчанием.

Мои границы — не просьба, а правило.

Если кто-то решит перейти их, он потеряет доступ ко мне навсегда.

Дима заметил мое внимание и криво ухмыльнулся, толкнув локтем Славу. Тот небрежно поднял глаза, оценивающе скользнул взглядом по нашему столику и вернулся к еде, словно ничего не интересно.

Я сжала зубы и резко отвернулась. Чёртов детский сад.

Позже я узнала расписание в детском доме на летний период. Хорошо, что я попала сюда летом, а не в школьный период.

Сначала подъем, умывание, уборка комнат. Воспитатели проверяют заправленные кровати и порядок. Потом завтрак. Кто опоздал — остаётся без еды или получает выговор. После обязательные занятия: спортивный час: футбол, волейбол, зарядка во дворе. Или "трудовая терапия" — прополка огорода, уборка территории. Дальше свободное время, но на самом деле под присмотром: рисование или рукоделие. Чтение в библиотеке, если её не закрыли "на ремонт". Либо снова работа — покраска заборов, помощь на кухне. Потом обед. После обеда тихий час.

Все обязаны лежать, даже если не спят. Воспитатели могут наказывать за шёпот.

Вот это относится к младшим. Старшие просто занимаются своими делами. После сна культурно-массовые мероприятия: просмотр советских фильмов. Викторины или "патриотические беседы". Иногда — экскурсия в музей под строгим контролем. Дальше ужин. Если кто-то провинился — могут оставить без еды "для воспитания". Потом личное время": прогулка во дворе, но не дальше. Общение, если не наказаны. А после сон.

В детском доме строгость — это не про порядок, а про то, чтобы ты лишний раз не высовывалась.

Тут быстро учишься молчать, быть «удобной» и не показывать, где болит.

Но я так жить здесь не буду: если я не буду держать свои границы, меня просто раздавят.

Мы все отправились после завтрака на площадку во дворе. В эту минуту девочки на соседнем поле гоняли шарик в воздухе, визжа от смеха. Я с досадой посмотрела на эту картину. Им явно весело, и нехотя отвернулась. Но тут мой взгляд приковывает Кирилл в компании других парней. Они бегают за мячом по полю, смеясь и поддразнивая друг друга. Кирилл подхватывает мяч, уворачиваясь от кого-то. Но тут Дима ставит ему подножку и тот падает. Они шуточно дерутся. Они счастливы.

У меня никогда не было верных и настоящих друзей, потому что я привыкла никому не доверять: в школе любая слабость быстро становилась поводом для насмешек или давления.

К тому же люди вокруг часто менялись: кто-то уходил, кого-то переводили, и привязанности обрывались, не успев стать дружбой.

Со временем я решила, что рассчитывать можно только на себя, и эта привычка не давала мне впустить кого-то в свою жизнь.

Но мне всегда хотелось лучших подруг — таких, с кем можно смеяться без оглядки и говорить о боли, не стыдясь.

Внутри жила тихая мечта: однажды найти «своих» и перестать всё тянуть на себе.

Я пытаюсь отвлечься, посмотреть на своих сверстниц на другом поле. Снова возвращаюсь взгляд к парням. Кирилл теперь стоит на месте со скрещёнными руками, что-то говорит Диме.

Рядом на скамейку садится Даша. Я поворачиваюсь к ней. Та улыбается и показывает в руках розовый леденец — Чупа-чупс.

— Хочешь?— спрашивает она.

— Нет.

Я отвожу взгляд, игнорируя протянутый леденец. Даша пожимает плечами, закидывает вторую конфету в карман и причмокивает, продолжая смотреть на игры.

Тишина между нами тянется, пока ветер шевелит листья над скамейкой. Где-то вдалеке кричат мальчишки, но я чувствую только тяжесть в груди.

Даша вдруг косится на меня и говорит:

— Слушай, если ты его не возьмёшь, он у меня растает в кармане. Обидно будет, — бросает она, крутя палочку между пальцами. — Или ты принципиально против сладкого?

Её голос звучит детским, а в глазах — любопытство.

У нее рот вообще не закрывается. Я вздыхаю и протягиваю ей ладонь:

— Давай свой чупа-чупс.

Даша улыбается, вынимая конфету из кармана. Она кладет её в мою ладонь и пристально смотрит.

— Ну наконец-то, какая же ты упёртая, — смеётся она, откидываясь на спинуу. — Я уж думала, так и не возьмёшь.

— Я просто не ем сладкое.

Это была правдой. Может быть, это ещё с детства, когда мама запрещала есть много сладкого, и я привыкла.

Даша закатывает глаза и смеется, но без злости — скорее, с какой-то странной снисходительностью.

— Да ладно, — бросает она. — Ты просто не пробовала мой любимый вкус.

Она улыбается, глядя на меня, и делает преувеличенно громкий чмок.

Я ничего не отвечаю. И все-таки Даша реально странная. Она прислоняется спиной к спинке скамейки, прикрыв глаза, и сосредоточенно грызет конфету, как будто на самом деле наслаждается вкусом. Со стороны слышны крики детей на площадке. Я сжимаю конфету в кулаке. Не буду ее есть. Взяла, чтобы она отстала.

Неожиданно в нашу сторону летит мяч и приземляется рядом. Мы обе смотрим на поле, где Кирилл только что забил гол.

— Отличный удар, Кир, — кричит Даша, махая рукой.

Дима, стоящий рядом, громко кричит:

— Девчонки, киньте мячик!

Мячик лежал с моей стороны. Я показательно удобнее устроилась, давая понять, что не собираюсь вставать.

Послышался голос Инги:

— Димка, сейчас кину!

Тот кивнул, поставив руки на колени и оглянувшись вокруг. Он явно ждал паса. Инга же взяла мячик обеими руками за края, как-то неловко. И, наконец, кинула его со словами:

— Держи, Димка!

Только не это. Это «Димка» — будто кто-то специально делает вид, что всё мило и легко, когда на самом деле ничего не мило.

Меня от таких ласкательных обращений передёргивает: звучит по-детски и как-то чужое, прилипшее.

Если уж говорить с парнем — то нормально: по имени или вообще без имени. Без этого.

Мяч пронзительно свищет, пролетая над головами. Дима готовится пружинисто подскочить и поймать его. Но тот рикошетит, попадая прямо в голову Евы. Мяч с грохотом ударил Еву по лбу. Она сжалась от боли, схватившись за голову слабыми руками.

— Ай! —стонет сквозь боль.

— Ты дура?! — крикнул Дима.

— Я случайно, Димочка, — запищала Инга и скосила взгляд на Еву. — Ты тупая?! Специально встала там?

Ева съёживается, её глаза наполняются слезами, но она не отвечает. Дима закатывает глаза и кривит губы.

— Ладно, ладно, — он махнул рукой. — Будь аккуратнее, Инга.

Инга же улыбается, ее глаза блестят от злорадства.

Серьезно, никто не понял, что она сделала это специально?

— А чего она встала?! — воскликнула Настя. — Не повезло. значит.

Даша тут же вскакивает и подбегает к Еве. Помогает ей. Она мягко обнимает её своими руками и что-то шепчет на ухо. Потом уводит в медпункт.

Слава чешет голову, оглядываясь по сторонам и поглаживая свой локтевой сустав.

— Вот глупая Инга, — ворчит он тихо. — Мяч, наверное, испортила уже.

Я посмотрела на Кирилла. Мне была интересна реакция. Но его выражение лица осталось спокойным, но взгляд безжалостным.

С другой стороны, Дима говорил что-то ему и Кирилл же молчал, опустив глаза вниз. Странные они тут все.

Я повернулась в сторону Инги. Ее никто не наказал. Она сидела ко мне спиной, поэтому я не могла разглядеть детали, но хорошо видела её длинные волосы, причесанные в гладкую причёску.

Инга красивая, этого не отнять: правильные черты, уверенная походка, взгляд, как будто ей тут всё принадлежит.

Но чем дольше на неё смотришь, тем яснее становится: внутри у этой красоты острые углы.

Она улыбается так, что хочется проверить, где спрятан подвох, и рядом с ней чувствуешь себя виноватой без причины.

Красивая — да. Только от неё неприятно, как от слишком холодного металла.

Рядом с ней сидели другие ее подруги. Инга держала в руках тушь. Красила ресницы. Захотелось как-то ей навредить. Только она может пакостить?

Я прошла мимо нее и случайно задела коленкой ее локоть.

— Блин! — Инга дрогнула, испугавшись.

Капли туши расплескались по её лицу, оставляя на щеках толстые чёрные полосы. Все замолкли на мгновение, глядя на неё. А Инга злостно уставилась на меня. Я же продолжила шагать. Девочки перешептывались вслед за мной и Инга крикнула:

— Дура!

Я хотела было ответить ей, но тут пришла Людмила Степановна и все замолчали. Завуч строго оглядела всех. Инга стиснула зубы, но не посмела продолжать скандал.

По пути, я пересеклась со взглядом Кирилла. Взгляд тяжёлый, будто просверливает меня насквозь. Он стоял неподвижно, мяч зажат под мышкой, а уголок губ дёргался — то ли от злости, то ли от любопытства.

На секунду кажется, что он шагнёт в мою сторону, но вместо этого резко разворачивается и подходит к парням.

Сейчас у всех свободное время. Я иду в библиотеку. Библиотека пустынна и тишина в ней глухая. Сажусь за стол, оглядевшись по сторонам: вокруг только полки с книгами и несколько столов для чтения. Никого больше нет.

Я погружаюсь в чтение, когда вдруг слышу скрип двери и сильный запах сигарет. Я поднимаю голову и вижу Кирилла, вставшего рядом с полками.

Он нахмурился, когда пробормотал:

— Тут есть что-то интересное, или только хлам?

—А что именно ты ищешь? — Лениво спрашиваю, положив локти на полку.

— Так я тебе и сказал, — хмыкает и сам подходит к полке, внимательно рассматривая книги.

Придурок. Я молча сажусь за стол и листаю книгу в руках. Краем глаза, вижу как Кирилл не сводит взгляд, наблюдая за тем, как я листаю книгу. И чего он ко мне пристал? Придумывает новый план, как навредить мне?

— Много читаешь? — с усмешкой спрашивает, прислонившись к столу.

— В отличие от тебя умею это делать.

Кирилл зло улыбается. Он кладёт руки на край стола и наклоняется ближе.

— Что читаешь хоть?

— Не твое дело, — раздраженно отвечаю я, пытаясь скрыть обложку романтической комедии.

Я так и знала, что этот хулиган пришел ко мне не просто так. Хочет унизить меня. Кирилл схватывает книгу, удерживая её высоко, чтобы я не могла достать.

— А ты весьма секретная, да? — хмыкает он, с довольной улыбкой, открыв роман любовного комедийного жанра и перелистнув пару страниц.

— Отдай! — возмущаюсь я и поднимаюсь с места.

Он ухмыляется, прижимая книгу к груди.

— Не так быстро. Хочу взглянуть, на что ты тратишь своё драгоценное время.

Я бесцеремонно пытаюсь забрать книгу, но он ловко ускользает, держа её высоко.

— Я хочу прочесть, —неожиданно держа меня за талию другой рукой. Я тут же сжимаюсь под его прикосновениями, чувствуя противный холодок.