Ледяной взмах

— Прости... — прошептала она.

— Прощаю. Идем.

Мы продолжили путь. Чуть погодя она снова начала приставать ко мне с вопросами. Я же говорю. Упрямая и назойливая, как надоедливые вездесущие оводы в жару.

— А за что отец собирался казнить монаха?

— Не знаю, — солгал я, чтобы княжна ничего не заподозрила.

Мы ушли уже очень далеко. Сейчас пустоты кончатся. И правда. Вскоре перед нами раскинулось небольшое темно-синее пятно, выделявшееся на белом. Это было озеро. Тогда я, наконец, понял, что мы добрались до нужного места.

— Пришли. — сообщил я княжне.

Озеро было совсем небольшим. Скорее широким лесным окном, заполненным темной водой. Ветер почти не добирался сюда. По берегам лежали десятки сломанных деревьев. Когда-то ледяной дождь заковал их в толстый прозрачный панцирь.Ветки не выдержали собственного веса. Одни переломились пополам. Другие вырвало вместе с корнями. Теперь они лежали, будто павшие великаны, припорошенные снегом.

— Переночуем здесь.

— Здесь? — она оглянулась, видимо в поисках чего-то, похожего на жилище.

— Да. А ты ждала терем и хоромы?

Княжна неуверенно покачала головой.

— Завтра мы проскользнем в мой дом и сразу после того, как я захвачу все необходимые вещи, отправимся в путь.

— Какой путь?

— Куда?

— Вглубь Холодного леса.

— Но зачем нам туда?

Вот где надо она слишком доверчива. А где не надо — сует свой маленький хорошенький носик. Сколько бы раз не попадала в беду, узнав лишнего, хоть бы хны.

— Скоро узнаешь. — раздраженно бросил я.

Она прерывисто выдохнула. Дыхание было заметно неровным. От холода.

— Сейчас бы в баньку, — произнесла княжна, стуча зубами и дрожа.

— Мы в лесу, маленькая ласточка. Это тебе не княжеский терем.

С губ княжны сорвался стон разочарования и лицо ее приняло мученический вид.

— У вас небось и дымоход там имеется? — съязвил я, уже скидывая с себя меховой полушубок.

— Конечно! Разве бывают бани без дымохода?

Я издал два хриплых смешка.

— Простой люд знавал лишь баню по-черному.

— Это как?

— Увидишь. Когда доберемся до той стороны.

Я накинул на княжну мех поверх ее шерстяной мантии.

— Не нужно... — бросила она.

Как всегда. Ты как всегда благодарна, ласточка.

— Нужно. — я нарочито задрал голову: сверху падал мокрый снег.

— Ты же не хочешь промокнуть. Или тебе понравилось, когда я раздевал тебя больную? Хочешь повторить?

Зара стушевалась. Правильно ласточка. Чем краснее твои щеки, тем приятнее. Мои глаза сузились.

Я отошел на небольшое расстояние от княжны и опустился на корточки возле поваленной ели и первым делом стряхнул с ее нижних ветвей налипший снег. Под густой лапой древесина осталась сухой — именно там всегда можно было найти тонкие, ломкие веточки, не успевшие отсыреть. Несколькими ударами ножа я нащепал длинную светлую лучину из сердцевины сухого полена, затем сорвал с мертвого ствола широкие полосы бересты. Береза редко подводила даже зимой: ее кора, напитанная смолами, вспыхивала охотнее любого другого дерева. Из котомки возникли кремень, кресало и небольшой кусочек трута, который я всегда носил при себе. На случай, если какая-нибудь княжна решит встрять на пути моей мести. Сталь с сухим звоном ударилась о камень. Искры разлетелись веером и почти сразу погасли на снегу.

Вторая попытка.

Третья.

Лишь на четвертой одна из искр уцепилась за трут, заставив его медленно затлеть. Я осторожно прикрыл его ладонями от ветра и, наклонившись, принялся размеренно раздувать. Красная точка становилась все ярче, пока наконец не лизнула край бересты тонким язычком пламени. Еще несколько сухих лучин — и костер лениво затрещал, словно нехотя проснувшись после долгого сна.

— Ну что, княжна, сумеешь меня сегодня ублажить?

Зара, увидев, что я тянусь к поясу на штанах, побледнела, как поганка, и напряглась всем телом.

Я лишь усмехнулся и покачал головой.

Сейчас не время для развлечений, ласточка. К тому же, я чертовски голоден.

А затем мои руки, вопреки ее ожиданиям, пошуршали в котомке, приделанной к моего кожаному ремню, и нащупали сверток с небольшим количеством крупы и остальную утварь, которую я успел прихватить в подземелье. На двоих вряд ли хватит (особенно учитывая размеры моего тела и аппетита), но это лучше чем ничего.

— Сумеешь сварить похлебку?

Она выдохнула, опустив и расслабив плечи, закрыла глаза и уверенно кивнула.

Правда... Через четверть часа уверенности не осталось.

Всё валилось у неё из рук. Сначала она никак не могла поставить котелок на огонь, то и дело обжигая пальцы и сердито встряхивая кистью. Потом схватилась за крупу, но вдруг осознала, что воды то в котелке нет. Пришлось идти к озеру, возвращаться и начинать всё сначала. А когда, казалось бы, самое сложное осталось позади, она чуть не отправила всю крупу прямиком в костёр вместо котелка, и в страхе отдернула руку, поспешно отходя от костра.

До этого момента я молча наблюдал.

Но наконец не выдержал. С моих губ сорвался тихий, незлой смешок.

Передо мной стояла княжна, способная безошибочно отличить дорогой шелк от дешевого полотна, но совершенно беспомощная перед обычным котелком. Она услышала мой едва уловимый смех и сердито нахмурилась.

— Не смейся.

Она требует от меня невозможного.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что ты объявила войну обычной каше. И, боюсь, она побеждает.

Она вспыхнула. Я видел, как скривились ее густые светлые брови, как покраснели щеки и как округлились от злости голубо-янтарные глаза.

— Неправда.

Словно желая доказать обратное, княжна вновь присела у костра. Стиснув зубы, осторожно поправила котелок рогатиной, на этот раз уже не торопясь. Когда пламя наконец перестало норовить опрокинуть его, она облегчённо выдохнула и, тщательно проверив, что вода уже закипает, тонкой струйкой всыпала крупу. Несколько крупинок всё же пролетели мимо, шипя в углях, но остальная легла в кипящую воду. Зара принялась сосредоточенно помешивать кашу деревянной ложкой. Слишком усердно. То слишком быстро, то вдруг забывая мешать вовсе. Она то и дело тревожно заглядывала внутрь котелка, словно ожидала, что каша вновь решит ей назло всё испортить.

Постепенно вода стала густеть. Пар запах сладковатым зерном. Каша начала лениво булькать, а лицо княжны из напряжённого становилось всё спокойнее. Когда она наконец сняла котелок с огня, на её губах мелькнула едва заметная, почти детская улыбка победителя.

— Получилось, — тихо произнесла она, будто сама не верила.

— Видишь? — усмехнулся я. — Значит, перемирие с кашей всё-таки заключено.

Она недовольно фыркнула, но спорить уже не стала.

Над озером медленно поднимался вечерний туман. Пока каша остывала, я развязал котомку и достал вещь, которую никогда не выпускал из виду. Резная чаша легла мне на ладонь. Лишь присмотревшись, Зара поняла, что это вовсе не дерево и не кость животного.

На нее смотрели глазницы, запечатанные воском, чтобы из них не выливалась вода. По гладкой, выбеленной временем кости тянулся тонкий узор из переплетающихся ветвей, воронов и древних знаков. Орнамент почти скрывал страшное происхождение чаши, но не мог стереть его совсем.

Я увидел, как княжна побледнела. Её взгляд застыл на глазницах, словно она не верила своим глазам и пыталась отговорить себя признавать то, что уже поняла. Изящные длинные пальцы, державшие ложку, дрогнули.

— Что... Это....

— Череп моей сестры, — произнёс я спокойно, будто говорил о чём-то обыденном. — Она умерла много лет назад. Несправедливо. Это единственное, что от неё осталось. Единственная память.

Я провёл большим пальцем по резному краю чаши.

— Когда я пью из него, я заставляю себя помнить её. Каждый раз. Чтобы не позволить себе забыть, за что именно я продолжаю жить и за что готов убивать.

Повисла тишина. Даже костёр словно потрескивал тише. Зара смотрела на чашу с нескрываемым ужасом. Я видел, как она невольно отодвинулась, словно между ней и черепом должно было появиться ещё хоть немного расстояния. Дыхание её участилось.

Я молча зачерпнул снег, там, где он был более многослойным, и поставил на огонь. Подождав, пока снег растаял, я сделал несколько глотков и протянул чашу Заре.

— Выпей.

Я всегда предпочитал пить талую воду, она превосходила любую другую: бодрила, давала много сил, почти оздоравливала.

Зара посмотрела сначала на меня, затем снова на человеческий череп. По лицу пробежала тень отвращения. Она медленно покачала головой.

— Нет...

Я не убрал руку.

— Ты. Сделаешь так, как я сказал. — отчеканил я.

Она судорожно сглотнула.

— Я не буду пить из...

— Будешь.

Мой голос прозвучал ровно, без раздражения. Уверен, именно поэтому он казался ей страшнее крика.

— Иначе...

— И... Из меня тоже чашу сделаешь, если я тебя не послушаю? — предвосхитила она.

Я зло посмеялся.

— Может, и сделаю.

Она явно не поняла, шучу я или нет. В какой-то момент напуганная до чертиков княжна осторожно встала и попятилась, рискуя врезаться в огромный дуб, возвышающийся позади нее. Я медленно поднялся на ноги, поставил рядом с бревнышком у костра чашу-череп, схватил топор и подлетел к ней.

Я ощутил, как мои некогда потухшие глаза вдруг заискрились. Наверное, они стали еще темнее, как это раньше бывало. Интересно, она заметила?

Внутри все трепетало от желания и азарта. Я прижал княжну к дереву и прошептал:

— Испугалась, маленькая ласточка?

Ее грудь медленно вздымалась, но она старалась скрыть свое волнение всеми возможными способами: сморшила лоб и закусила нижнюю губу так, что я заметил на ее тонкой коже небольшие алые крапинки. Вот бы слизать эту кровь с прекрасных уст, которые напоминают яркий мак с пышными лепестками, точно так же усыпляя бдительность и затуманивая разум.

— Нничуть, — ее голос дрожал не то от холода, не то от страха.

Я медленно поднял левую руку и провел ею по ее растрепавшейся косе.

— Я лишь сказал тебе выпить. — я накрутил ее выбившийся светлый локон на палец, — а ты не послушала.

— Пусти! — крикнула княжна, пытаясь ударить меня в грудь, но голос сорвался и она закашлялась.

Это смешно, ласточка. Ты действительно надеешься сдвинуть меня с места этими жалкими ударами?

Я рассмеялся.

Княжна затряслась пуще прежнего.

— Страшно? — прохрипел я.

— Ххолодно — прошептала она.

— Холодно? — переспросил я ее, а потом добавил с ухмылкой, — Значит лезвие моего топора теплее этого леса?

Я увидел, как изменилось ее лицо, стоило мне напомнить о ее «грехе». Так она это называла?

— Не надо, — процедила она.

— Не надо... Что? — на последнем слове я резко, одним быстрым и ловким движением метнул топор в дерево, прямо возле ее головы. Он с хрустом вонзился в кору. Идеально. Я рассчитал идеально. — Это?

Княжна зажмурилась.

— Или может быть... — мои руки медленно переместились на ее талию и сжали ее, — это?

Она открыла глаза и выпучила их, не в силах вымолвить ни слова.

— Или... — я резко приподнял ее в воздух и прислонил к толстому стволу старого дуба так, что ее голова оказалась на уровне моей. — Это?

Княжна судорожно сглотнула.

— Зачем ты это делаешь?

— Потому что... — мой взгляд, как обычно остановился на ее изумительной шее, которая едва виднелась из-под мантии, — Думаешь, если я спас тебя, это значит, что я хороший? Нет, ласточка. Отнюдь. Я палач. Гнусный. Грязный. Жестокий.

Я чувствовал, как дрожь в ее теле усиливается, видел, как волосы на ее затылке встали дыбом, и хотя они были густыми, я все равно заметил. Опустил ее и развернулся, подумав, что топору самое место на этом дереве.

— Зачем ты притворяешься злодеем? — спросила княжна обдав мою спину своим горячим, почти огненным от испытанного ею ужаса дыханием.

— Притворяюсь? — я обернулся, — Я убил сотни людей, и моя рука не дрогнула ни разу, я ни разу не пожалел об этих смертях.

— Это неправда... — неуверенно выдавила Зара, когда я уже стоял к ней лицом.

Что-то внутри меня дрогнуло, напоминая о попытках — удачных и неудачных — спасти своих жертв, о сострадании и раскаянии, но я мигом подавил это.

Она не должна была заметить мою слабость. Хорошо, что на мне мешок.

В ответ на ее заявление я лишь зло рассмеялся.

Отчего она вздрогнула и вся съежилась, словно и вправду была маленькой ласточкой, притворившейся незаметной. Но каково было мое удивление, когда она вдруг замотала головой и решительно крикнула, разомкнув веки:

— Раз так... Тогда казни меня. Казни, как приказал отец!

Глупая. Упрямая. Ласточка. Что ты пытаешься мне доказать? Ну что ж, ты сама напросилась.

— Казнить? — я вдругорядь приблизился к ней вплотную.

Она кивнула.

— Как прикажете, княжна. — прошептал я в самое ее ухо так хрипло, что даже сквозь мешок она наверняка услышала, насколько я был зол.

Почувствовав вновь ее страх, разрастающийся с новой силой, я подметил, что в штанах стало теснее.

Проклятье... Она не должна влиять на меня. И мое тело. Но она влияет. Я просто играю с ней. Просто развлекаюсь. И отвлекаешься, остолоп.

Моя рука сама потянулась к топору, словно она вдруг зажила отдельной жизнью, и с треском сорвала его с крепкого дерева. Я стянул с себя кожаные перчатки и провел пальцами по острому лезвию, не сводя глаз с княжны. Оно было наточенным, и из пальцев сразу брызнула кровь.

— Оближи. — я протянул вперед большой палец и приставил к ее манящим, пухлым губам.

— Разве это казнь? — она быстро отвернулась, лицо ее исказила страдальческая гримаса, но я сразу же поймал его рукой за подбородок и вернул обратно. О да, маленькая ласточка. — Это самая настоящая казнь. Самая что ни на есть расправа — с этими словами мой палец бесцеремонно и самовольно вторгся в ее рот. Я мгновенно почувствовал внизу непередаваемую упругость, твердость и позволил себе закатить глаза от разливающегося по телу удовольствия. Голова сама откинулась назад. Нет, не откинулась Упала.

Как будто надо мной, а не над княжной свершилась казнь...

— Пожалуйста... Отруби мне голову. — успела выговорить она, пока я медленно высовывал палец.

А затем я резко засунул его обратно. Снова.

— Нет, княжна, это слишком легко. Привычно и скучно. — прохрипел я, начиная стонать от наслаждения, — это совсем другое дело.

Вскоре я понял, что княжна не может больше терпеть эту пытку. По ее взгляду. Я видел: ей любопытно. И она желает меня. Как бы отчаянно не пыталась отрицать этот.

— Хватит! — воскликнула она наконец. — Я поняла. Ты палач! Ты злодей!

— То-то. — прошептал я и резко убрал топор за спину, развернулся и пошел прочь.

Я снова расположился у костра и, достав из котомки деревянную ложку, принялся есть стряпню Зары. Княжна присела поодаль. Боится. Я кивнул на череп, и она искоса посмотрев на меня, все же покорилась и выпила из него глоток. Ей нужны были силы. И как я уже сказал, талая вода очень полезна.

«Неплохо» — подумал я, положив в рот первую ложку остывшей каши, и протянул княжне.

Но вслух не сказал. Зачем хвалить ее лишний раз, ей еще многому предстоит научиться.

— Мы будем есть из одной ложки? — брезгливо процедила она.

Я усмехнулся.

— Странно. Топор тебя не смутил, а ложка — да.

Ее щеки зарделись алым.

— Могу вырезать тебе вторую. Года через два, когда найду свободное время между казнями.

Она угрюмо фыркнула. Но все же взяла ложку и нарочито засунула в рот.

Потом снова. И снова. Умница.

Небо темнело.

Княжна сидела у костра, не сводя глаз с огня, а я делал вид, что занят кашей. Только вот руки мешали ее сами, без моего участия. Все внимание невольно тянулось к ней. Она будто сжалась. И уже не от холода — пламя костра грело достаточно. Она думала об отце. Я видел, как она пытается удержаться. Гордо. По-княжески. Сжимает губы так сильно, что они белеют, не позволяет плечам дрогнуть.

Но глаза... Глаза не слушались. Они то и дело наполнялись влагой, и она сердито стирала слезы, словно надеялась, что вместе с ними исчезнет и услышанная правда. Нет. Она переживала не из-за смерти. Она переживала из-за него. Из-за Ирода, которого, несмотря ни на что, продолжала называть отцом. Это был взгляд человека, у которого вырвали сердце, а он все еще не мог поверить, что оно больше не бьется.

Я медленно выдохнул. Понял, что ей лучше побыть одной. Встал, пошел к озеру, захватив чашу, и присел на толстостволое поваленное дерево на берегу. Вода еще не успела замерзнуть, но остыла. Озеро казалось тихой и настороженной, словно находилась в ожидании чего-то зловещего.

Я вскинул голову. На небе Сварог уже рассыпал ворох звезд. Так сказала бы мать: я не верил в эти глупые россказни. Хоть бы она оказалась права. Хоть бы одной из них оказалась моя маленькая Агафья.

Сестра... Я сжал ее череп в руке. И закрыл глаза.

Позади послышались мельтешащие шаги, и я слегка повернул голову вправо в в безмолвном ожидании. Княжна остановилась в трех шагах от меня, словно боялась приближаться к каждому живому существу, не доверяя более никому. Теперь ей казалось, что отовсюду веет предательством.

Отлично. Пусть боится меня.

Я сделал все для этого. Верно, теперь все верно, княжна. Никому нельзя доверять.

Мир опасен и все в нем враги. Я в том числе.

— Одной не сидится? — я резко распахнул веки и взглянул на нее с прищуром.

— Нет... Просто... — она тяжело вздохнула, — я не знаю.

Я понимающе отвел взгляд и провел руками по чаше, навевающей болезненные воспоминания о сестре.

— Так ты расскажешь мне, что произошло восемнадцать лет назад, или я все еще должна сперва принести тебе какую-то пользу? Я усмехнулся. Боюсь, единственную пользу, которую ты сможешь сейчас мне принести, ты назовешь грехопадением.

— На остальное ты вряд ли сгодишься. — я кивнул на ее попытки приготовить нам ужин.

Она уныло вздохнула.

Я отвернулся. Как же она одинока в своей боли. Как и я.

Яр, остановись! Прекрати это! Хватит!

— А ты уверена, что хочешь узнать правду? — спросил я и снова повернул голову в сторону, где стояла княжна, — Скажу тебе сразу, она вряд ли тебя обрадует.

Зара задумчиво опустила голову вниз, теребя край шерстяной мантии. Но потом повернулась ко мне и заглянула в глаза. В этом взгляде не было надежды. Он был взрослым, полным решимости и готовности ко всему.

— Да. — с серьезным лицом ответила она, подкрепив согласие чередой мелких неторопливых кивков.

Я постучал по дереву намекая, чтобы она присела рядом со мной, и мертвое дерево ответило глухой пустотой. Княжна глубоко вздохнула, сжала губы в тонкую линию, словно готовила себя к чему-то самому важному в жизни, мало-помалу пододвигаясь все ближе ко мне.

— Тогда слушай...

Глава 16

«Берегись скорби князя: она способна обратить милость в казнь, а праведника — в чудовище.»

Из монастырской летописи
Зара

Холодный лес испокон веков разделял два княжества. По одну сторону правил князь Строган — человек рассудительный и неспешный, по другую — князь Ратибор, славившийся своей решительностью и воинской доблестью. Между их землями не раз вспыхивали споры: то охотники заходили дальше дозволенного, то лесорубы валили сосны по чужую сторону старых межевых знаков, то дружинники задерживали купцов, требуя пошлины там, где прежде ее никто не собирал. Однако до крови дело не доходило. Каждый понимал: стоит обнажить меч, и Холодный лес напьется человеческой крови на долгие годы.

Когда очередной спор едва не завершился вооруженной стычкой, Строган первым отказался от мысли собирать рать, рассудив, что земля, за которую готовы умереть сотни людей, не станет дороже оттого, что впитает их кровь, а потому предложил встретиться на древней поляне, где еще их отцы заключали мирные договоры, и велел передать Ратибору, что желает определить границы раз и навсегда, чтобы ни одному князю впредь не приходилось гадать, где заканчиваются его владения и начинаются чужие. Ратибор принял предложение без колебаний и, не заподозрив в нем лукавства, тоже отправил своего доверенного гонца, человека честного и опытного, не раз проходившего через Холодный лес даже в самые ненастные — зимние времена, отчего никому и в голову не могло прийти, что именно этот путь окажется для него последним.

Ни к закату, ни следующим утром гонец не появился. Сперва решили, что он сбился с дороги, пережидает непогоду или задержался из-за разлившегося ручья, однако день сменился другим, затем третьим, и тревога, еще недавно казавшаяся пустой, начала медленно превращаться в тяжелое предчувствие, от которого становилось тесно даже в самых просторных княжьих палатах.

Поиски продолжались несколько суток, пока один из лесных охотников, пробиравшийся через чащу в надежде проверить расставленные силки, не заметил среди влажного мха тяжелую серебряную печать с княжеским знаком Ратибора, наполовину ушедшую в землю, будто сама чаща пыталась скрыть ее от человеческих глаз. Ни рядом, ни на многие сотни шагов вокруг не оказалось ни тела, ни оружия, ни следов борьбы, и именно это безмолвие пугало сильнее любой кровавой находки, ибо лес, в котором исчезает человек, не оставив после себя ничего, кроме княжьей печати, слишком легко рождает самые мрачные догадки.

Ратибор выслушал рассказ о находке молча, долго не сводя взгляда с серебра, очищенного от сырой земли, а затем медленно сомкнул ладонь вокруг печати так крепко, что ее острые края впились в кожу, ибо для князя исчезновение собственного гонца на пути к соседу означало не случайность, а попранную честь, и объяснение всему виделось лишь одно — мирное предложение оказалось западней.

Строган же в те самые дни тщетно ожидал человека, который так и не добрался до Сиверского княжества, а узнав, что по ту сторону леса уже собирают дружины, сперва не поверил принесенной вести и до последнего надеялся, что страшное недоразумение еще можно рассеять, если только удастся отыскать гонца живым или хотя бы узнать, какая беда настигла его в дороге.

Ратибор больше не ждал вестей. Не желая терпеть нанесенную обиду и бесчестие, будучи уверенным, что под покровом мирных переговоров у него отняли человека, находившегося под княжьим словом, он созвал дружину и объявил войну Строгану, поклявшись, что не вложит меч в ножны до тех пор, пока виновные не ответят за содеянное.

Строган же встретил эту весть с таким же недоумением, будто то был удар, нанесенный другом. Он не понимал, за что на его земли движется войско, и даже тогда, когда дозорные уже видели поднимающуюся над лесом пыль от множества коней, продолжал посылать людей в чащу в тщетной надежде найти пропавшего гонца прежде, чем первая стрела перечеркнет всякую возможность для мира. Но война уже сорвалась с цепи.

Она встретила князей там, где многие поколения их предков заключали перемирия, — на широкой поляне, прорезавшей Холодный лес подобно светлой ране, среди вековых сосен, чьи вершины равнодушно качались над человеческой яростью, словно сама природа не желала становиться ни на одну из сторон.

Ратибор потерял половину своего войска, пробиравшегося по гиблым местам Холодного леса. Тогда то он и понял, что могло быть причиной таинственного исчезновения гонца. Он понял, что в том не было вины князя Строгана.

Но было уже поздно. Отступать Ратибор не решился.

Битва продолжалась до самого заката, и ни один летописец уже не смог бы сказать, сколько раз земля переходила из рук в руки, потому что дружины сходились вновь и вновь, копья ломались о щиты, топоры вязли в древесине, мечи тупились о кольчуги, а лес, столько лет разделявший два княжества, наконец исполнил древнее пророчество, напитав свои корни кровью тех, кто пришел защищать его во имя собственной правды. Лишь под вечер, когда ряды Ратибора дрогнули, а оставшиеся его воеводы один за другим пали на истоптанной поляне, Строган сумел окружить князя и вынудил его сложить оружие.

Долго смотрели они друг на друга сквозь густой дым, поднимавшийся над полем брани, где еще слышались стоны раненых и ржание обезумевших коней. Строган мог закончить войну одним ударом. Мог навеки присоединить соседнее княжество к своим владениям и войти в летописи как победитель, не оставивший врагу ни имени, ни наследников.

Но вместо этого он опустил меч.

— Довольно крови, — сказал он тихо. — Пусть эта вражда умрет вместе с нынешним днем.