Ледяной взмах

Он оставил Ратибору жизнь, позволив ему покинуть поле брани вместе с теми немногими людьми, что еще могли держаться в седле, и никто тогда не усомнился, что вместе с этой милостью закончилась и война. Никто не знал, что в тот самый час, когда над Холодным лесом стихал звон оружия, в княжьем тереме Строгана любимая княгиня Алена, ради которой он был готов отказаться и от славы, и от любых земель, уже несколько часов боролась за жизнь их первенца. К вечеру она подарила мужу дочь. А сама, так и не увидев лица своего ребенка, тихо отошла ко Господу. И когда Строган, вернувшийся домой с победой, переступил порог родного терема, ему навстречу вынесли не хлеб и соль, не радостную весть о рождении наследницы, а плач новорожденной девочки и тело женщины, которую он любил сильнее собственной жизни. Слезы и чувство вины переполняло правителя, он все время повторял:

«Я бы приказал привезти лучшую повитуху.»

«Я успел бы позвать монаха.»

«Я держал бы ее за руку.»

«Она не умерла бы одна.»

«Я бы сделал все, чтобы спасти мою прекрасную Алёну, если бы не…»

И тут Строган пришел к страшному выводу о том, что Ратибор погубил его жену. Что это из-за него и его нападения она погибла. «Он должен прочувствовать всю мою боль и умереть». Озлобленный, переполненный злостью, князь приказал своим людям пробраться и заколоть сначала всю его семью, а потом уже и его самого, и сжечь их тела в собственным тереме. С тех пор, Строгана будто подменили. Вместо справедливого правителя народ узрел жестокого человека, который стал убивать всех без разбора: и повинных и невиновных… Он по-прежнему вершил суд, принимал послов, заботился о крепостных стенах, следил за урожаем и не позволял соседям посягать на свои земли, отчего многие по-прежнему называли его сильным правителем. Но вместе с Алёной он похоронил ту часть себя, которая умела сострадать. Жалость он стал считать слабостью. Милосердие — опасной ошибкой. А любое неповиновение — семенем новой войны, которое следует вырвать прежде, чем оно даст всходы. Земли Ратибора были присоединены к его княжеству. В бывшей столице поселился назначенный Строганом наместник с небольшим гарнизоном, на дорогах появились заставы, а местных бояр и старост заставили присягнуть новому князю. Печать с изображенным на ней вороном позабыли, летописцам велели писать упоминать одно лишь Сиверское княжество, и лишь старики украдкой продолжали называть эти места именем своего прежнего государя. Строган понимал, что память о побежденном князе еще долго будет жить в сердцах людей, а потому не ослаблял власти над присоединенными землями, регулярно требуя от наместника отчета о каждом волнении, каждой драке и каждом подозрительном слухе. И все же была одна вещь, в которой он был непоколебимо уверен. Род Ратибора исчез. Пока однажды…

Я долго не могла произнести ни слова. Огонь тихо потрескивал между нами, а рассказ Яра все еще звучал в голове, словно эхо далекой битвы.

Матушка... Моя... Моя матушка... Умерла при родах? Не может быть...

— Значит… князь Строган… — прошептала я так тихо, словно у меня попросту отняли голос, — Он убил всю семью Ратибора?

Яр усмехнулся.

— Я только что рассказал тебе, что женщина, которую ты всю жизнь называла матерью, никогда ею не была. А ты думаешь о Ратиборе.

Я попыталась сглотнуть, но у меня настолько пересохло во рту, что это казалось невозможным. Сердце колотилось, как бешеное.

— Я… — слова никак не находились.

— Нет… То есть… Конечно, думаю и об этом. и понимаю боль отца... Но... Просто… это чудовищно. Если даже Ратибор был виноват… Его жена… Дети… Их-то за что?

Я замолчала, все еще не выходя из ступора и чувствуя, как внутри вместе с ядовитой тревогой медленно поднимается другая мысль. Руки дрожали.

— Моя мать… Точнее… эта женщина… — я горько всхлипнула, вспоминая холодность Устиньи. — Никогда не была близка со мной. Я могла бы и сама догадаться.

Потрясение разрасталось, словно сорняк — живучий и вездесущий. Злость и страх от мысли, что я, как оказалось, никому и никогда вовсе не была нужна, заставляли мое сердце стучать в висках. Зычно. Навязчиво.

Ком в горле теперь мешал не только разговаривать, но и дышать. Я невольно потянулась к шее и обхватила ее руками, сама не знаю для чего. Может, мне казалось, что так я всегда могу следить за тем, что все еще жива, проверять, дышу ли…

Яр внимательно проследил за этим жестом.

Проклятье… Он опять смотрит на мою шею.

Терпеть не могу, когда он это делает.

Внутри все съежилось, и я почувствовала, что ком в горле разрастается с небывалой силой и скоростью. Желчь предательски подступила к горлу. Я сделала несколько судорожных вдохов, пытаясь успокоиться, и невольно впилась ногтями в кожу на шее. Наверняка потом на ней останутся уродливые синие полулуния.

О чем я вообще думаю, когда чувствую, будто вот-вот исчезну?!

Увидев, что я почти теряю сознание, Яр потянулся за чашей-черепом и протянул мне.

— Пей. Станет легче.

Это мельтешение посреди неподвижного леса слегка отвлекло меня, и мутная пелена, сдавливающая глаза, слегка всколыхнулась, словно кто-то мазнул палкой по водной глади озера.

Я округлила глаза, тревожно перемещая их с Яра на череп и обратно.

Ага, еще бы! Может, ты мне еще отрубленную голову предложить потрогать, чтобы успокоиться?

Но ком давил так, что я больше не в силах была это терпеть. Потому решительно выхватила чашу из рук Яра, так резко, что почти расплескала половину жидкости, и залпом выпила талую воду. Чем больше я пила, тем меньше ощущала ком, который потихоньку переставал давить, словно вставшая поперек горла кость судака.

Кажется, я проглотила эту невидимую кость.

Биение сердца потихоньку замедлялось, затихало, что не могло не радовать.

— Полегчало? — поинтересовался Яр. И как ни странно, без свойственного ему равнодушия. Я не понимаю его выходки. То он называет себя грязным, подлым и гнусным, то заботится о моем самочувствии…

Голова закивала сама по себе, словно я ей не управляла.

Хватит потакать ему во всем, Зара!

Когда я почувствовала, что уже прихожу в себя, внутри родился новый душещипательный вопрос.

— А как ее звали? Матушку…

Яр задумчиво потер могучими ладонями темные наручи, обвивавшие его руки. И спустя несколько долгих мгновений (а может, они только казались мне долгими) ответил.

— Алёна.

Он замолк всего на миг.

— Кажется, так её звали. Алёна…

Так вот, чье имя тогда произносил отец в полусне, извиняясь. Теперь все встало на свои места.

— А она… — голос дрогнул.

— Она хотя бы держала меня на руках? — слабый проблеск надежды на то, что на земле когда-то был хотя бы один человек, который по-настоящему любил меня, затмил мой разум.

Яр отвел взгляд.

— Ты же понимаешь, что этого я никак не могу знать.

Он потянулся за палкой и поправил поленья в костре.

— Да, прости… — я потупила взгляд.

Со стороны Яра вдруг послышался хриплый смешок.

— Вот ты и извиняешься передо мной. Разве так и должно быть? Ммм, княжна? Я ведь грязный палач.

Он что, пытается меня подбодрить? Или просто издевается?

— Я уже не княжна.

Я растерянно опустила голову.— Так что... голова моя сама отвернулась от него, — можешь делать со мной, что пожелаешь.

Из-под холщового мешка раздался более громкий и низкий смех.

— Обязательно. Но… Не сейчас, маленькая ласточка. Тебе нужно поспать.

Он постучал по земле, которая уже прогрелась настолько, что оголилась, освобождаясь от тонкого слоя раннего снега, и лег прямо у костра. У нас не было ни одеяла, ни чего-то, что можно было накинуть на себя. Яр лежал почти что в чем мать родила: он даже не забрал у меня назад меховую накидку. Неужели он не мерзнет? Если да, то почему жертвует ее мне?

Я легла вслед за ним. Подо мной чувствовалось тепло, и это хоть как-то успокаивало.

Но стоило окинуть взглядом лес, окружавший нас, как ночная тьма, которую разбавляла легкая белизна от снега, вызывала неприятные мурашки по телу.

Я старалась не смотреть туда.

Все-таки… Я не там. Я здесь, у костра. С огромной кучей дров, которые Яр собирается подбрасывать до самого утра, чтобы поддерживать огонь. Да и сам палач чего стоит! Глядя на его широкие плечи и руки, на которых под грубой кожей лениво перекатывались тугие мышцы всякий раз, когда он подбрасывал в костер очередное полено, я невольно начинала верить, что для него не составило бы труда вырвать из мерзлой земли молодую сосну вместе с корнями, переломить голыми руками древко копья или одним ударом отправить на тот свет матерого волка. Если бы из темной чащи сейчас показалась целая стая, я бы скорее решила, что этой ночью следует опасаться не Яру волков, а волкам — Яра.

Ну ладно, может, я и не встречалась никогда с этими страшными животными, знала о них только из нянькиных сказок и не могла оценить по-настоящему их опасность. Но все же… Господь наделил Яра такой силой и мускулистостью, что, казалось, противостоять ему не сможет никто.

И тут я поймала себя на мысли, что вправду чувствую себя в безопасности. Это рядом то с палачом — жестоким, хладнокровным убийцей, одним ледяным взмахом лишившим жизней толпы людей.

Я мысленно усмехнулась. До чего забавно…

Взгляд невольно метнулся в сторону Яра. Он не спал. Я тоже не могла уснуть. Все ворочалась, переворачивалась с одного бока на другой. Но тщетно: сон не приходил, словно боялся притронуться к моим очам, намокшим от поведанной Яром истории. Тягостные мысли, нахлынувшие на меня, не отпускали. Они продолжали держать меня крепкой хваткой у шеи, только теперь, может, чуточку слабее, но так же уверенно, будто невидимая рука уже не душила, а терпеливо ожидала, когда я привыкну к этой тяжести.

Потрясение от правды — горькой, словно сухая полынь, выжженная летним солнцем, — не рассеивалось. Оно не обрушивалось на меня с прежней силой, но и не желало отступать вовсе, рождая странное, незнакомое мне чувство смятения и… Опустошения. Всего несколько дней назад я мечтала лишь об одном — сбежать из отчего дома. Оказаться как можно дальше от терема, от бесконечных правил, от стен, в которых я всю жизнь чувствовала себя пленницей. Тогда мне казалось, что стоит лишь переступить порог княжьего терема — и я наконец стану свободной.

И вот… Теперь я свободна. Чувствую ли я то, что должна? Не знаю… Радостно ли мне от этого? Скорее… Нет. Ведь оказалось, что бежать мне было не от кого. Потому что дома, который я считала своим, никогда не существовало. Женщина, которую я называла матерью, ею не была. А настоящая мать умерла прежде, чем успела взять меня на руки. Может, моя жизнь вовсе не изменилась. Может, я просто впервые увидела ее такой, какой она была всегда.

Самое странное было в том, что вместе с болью я чувствовала и какое-то пугающее облегчение. Будто внутри меня наконец-то перестал звучать вопрос, который я боялась произнести вслух долгие годы. Почему я никогда не чувствовала себя любимой? Почему рядом с теми, кто должен был быть моей семьей, я всегда ощущала себя чужой? Теперь у меня был ответ. И от этого становилось не легче.

— А где ее похоронили? — спросила я, едва прорезая потухшим голосом ночную тишину.

Яр молчал.

Может, он все-таки уснул.

Я вдругорядь взглянула на него и обнаружила, что глаза его по-прежнему открыты.

— Мать? — наконец послышалось из-под мешка.

Я кивнула.

— Здесь. — ответил он коротко. И неясно.

Я застыла.

— Где? — голос ушел куда-то вверх.

— Я видел ее могилу в Холодном лесу, неподалеку от церквушки, в которой жил.

Он посмотрел куда-то в темноту между деревьями. Кажется, в ту сторону, откуда мы пришли.

— Мы проходили эту церковь. Это не так далеко отсюда.

Я подождала немного. И затем резко приподнялась на руках.

— Мне нужно туда. Я хочу… Хочу прикоснуться к ней. Хотя бы сквозь землю.

— Сейчас ночь, Зара. Ты не сможешь пройти сквозь пустоты в одиночку.

— Мне все равно… А тебе — подавно.

Я обернулась на него и нахмурила брови.

— Если бы мне было всё равно, ты бы уже давно разговаривала с волками.

Я лишь фыркнула. Однако ослушаться его не решилась. Попыталась улечься поудобнее, но стоило лишь закрыть глаза, как передо мной возникали события восемнадцатилетней давности. Отец. Ратибор. Матушка… И еще… Яр. Человек, спасший меня. А так же… Человек, которого вся округа называла палачом. Эти две картины никак не желали складываться в одну.

Нет. Нет. Нет! Ты не будешь его об этом спрашивать? Что ты хочешь услышать, Зара? Что все это значит? Ты сама слышала, как он сказал: он грязный и гнусный палач.

Я пыталась вразумить себя всеми способами. Пыталась сдержаться. Отчаянно цеплялась за остатки самообладания. За доводы рассудка. Но в конце концов, поняла, что не прощу себе, если не спрошу его прямо сейчас.

— Почему ты меня спас? — все-таки озвучила я и почувствовала, что испугалась собственных слов.

Он долго не отвечал.

Вот дура! Окаянная! Зачем? Зачем я спросила… Кто тебя тянул за язык! Лучше б держала его за зубами!

— Потому что топор — мой.

— Что?

Тревога новой волной окатила меня, расползаясь по всему телу.

— Пока он в моих руках, я решаю, кого им убивать. Я по привычке теребила то косу, то край шерстяной мантии.

— Что тебе будет за то, что ты ослушался князя?

Очередной вопрос. Яр их не любит. Наверное, сейчас он разгневается.

— А ты как думаешь? — выдохнул он.

— Он тебя казнит. — догадалась я.

— Это будет забавно.

Я вопросительно посмотрела на него.

— Потому что обычно этим занимаюсь я.

Я улыбнулась правым краем губ. Затем глубоко вздохнула и снова сомкнула веки. По правде говоря, мои попытки уснуть в такой обстановке, были не просто бесполезными, они были глупыми. Самым непривычным казалось даже не то, что я узнала. Не то, что я впервые спала не в своих покоях. Не то, что имя настоящей матери я услышала лишь спустя восемнадцать лет. А то, с кем находилась в этот момент. Я — княжна, привыкшая засыпать под защитой стен, стражи и людей, которые должны были оберегать меня, — теперь лежала посреди дикого леса на холодной земле рядом с палачом. С убийцей. С человеком, чье имя еще недавно заставляло бы меня содрогнуться от страха.

Я открыла глаза. Точнее, они открылись сами. Я ведь твердила им «отдыхать», но они меня не послушались… И метнулись к палачу. Он сам не то что не спал, он больше не лежал. Сидел. И держал в руках топор. Я снова с натугой сомкнула веки.

И тут раздался лязг. Я распахнула глаза и увидела, что палач точит свое оружие небольшим плоским камнем. Бережно. Так, будто топор был его другом. Он думает, я смогу уснуть под эту «чудесную» мелодию? Ну, может, палачей она действительно успокаивает и у них так заведено, но я вздрагивала от каждого звука. Это только добавляло напряжения моему и без того беспокойному телу.

Он продолжал точить. Час. Два. Три.

В какой-то момент я не выдержала и раздраженно спросила:

— Ты совсем не собираешься спать?

Рука Яра на миг задержалась у лезвия, словно он проверял, не послышалось ли ему. А потом снова продолжил натачивать его.

— Чуть-чуть. — ответил он коротко.

— Почему?

— Во сне люди становятся беспомощными.

— А мешок? Не снимешь? — я искренне не понимала, как можно спать в этом мешке из грубой ткани.

— Тепло.

Этот ответ удовлетворил меня, и я подняла взгляд к небу. Среди бескрайнего полотна тьмы одинокая луна висела над Холодным лесом, холодная и равнодушная ко всему, что происходило под ней. Ее бледный свет ложился на верхушки вековых сосен, пробирался сквозь голые ветви и тонкими серебряными нитями растекался по снегу, превращая лес в нечто нереальное — будто не место живых людей, а забытая страница старой летописи. Казалось, сама луна была древнее всех наших ссор, войн и обид. Она смотрела на князей, которые когда-то поднимали мечи друг против друга, на тех, кто умирал в этой земле, на тех, кто оставался жить с их болью, — и молчала. Может быть, для нее человеческое горе было лишь мгновением, коротким вздохом среди вечности. А я лежала под этим холодным светом и пыталась понять, как всего за одну ночь весь мой мир мог стать чужим. Я снова обратилась к палачу.

— Тебе не снятся лица? Казненных…

Он долго молчал.

— Нет.

— Почему?

Он повернулся ко мне.

— Я никогда не смотрю им в глаза.

Наконец палач отложил топор, поднялся, подбросил в костер еще несколько поленьев, дождался, пока сухая древесина с треском займется пламенем, и вновь улегся на землю рядом со мной. На этот раз ближе. Слишком близко. Между нами оставалось всего несколько ладоней, и я вдруг с пугающей отчетливостью ощутила его присутствие. Стоило ему лишь слегка повернуться — и наши плечи почти соприкоснулись бы. Сердце почему-то сбилось с привычного ритма.

Что со мной? За всю жизнь мне ни разу не доводилось проводить ночь рядом с мужчиной. Тем более с тем, чьи руки без колебаний опускали плаху на человеческие шеи.

Мне следовало бояться. Следовало отодвинуться. Но вместо этого я лишь сильнее натянула меховую накидку до самого подбородка и замерла, боясь лишний раз пошевелиться, словно одно неосторожное движение могло нарушить что-то невидимое, возникшее между нами. Я вспомнила топор. Чертово искушение. Чертово грехопадение. Сердце забилось чаще.

Я чувствовала исходящее от него тепло, смешанное уже привычным запахом крови и холодного железа. Господи… Когда я успела привыкнуть к нему? Когда этот запах, который еще совсем недавно заставлял меня содрогаться, перестал казаться мне чужим? Когда человек, чьего имени я боялась произносить, стал тем, чье дыхание рядом со мной приносило странное спокойствие? Это было неправильно. Наверное, именно так и начинаются самые страшные ошибки — не с громких клятв и необдуманных поступков, а с маленьких вещей, которые ты сначала даже не замечаешь. С того, что перестаешь вздрагивать. С того, что начинаешь верить тому, кому не следует. Я вновь взглянула на Яра. Он глядел на небо, будто изучая звезды, и в отблесках огня его лицо казалось еще более непроницаемым: тени скрывали резкие черты, а холщовый мешок, как всегда, прятал лицо, будто его у него и не было. Странно. Я знала о нем так много и одновременно почти ничего. Я знала, сколько людей он лишил жизни. Знала, каким его видели другие. Но он совершал так много противоречивых поступков, что я так и не поняла главного. Осталось ли в нем хоть что-то от человека? Я сама не заметила, как начала смотреть на него дольше, чем следовало. Словно пыталась найти ответ в его молчании, в движениях рук, в том, как он спокойно лежал у огня после разговора о смерти.

— Ты смотришь так, будто снова хочешь что-то спросить.

Он даже не взглянул на меня. Его взгляд по-прежнему был устремлен в небо. И к моему удивлению он был спокоен. Как? Неужели он снизошел до того, чтобы выслушать каждый мой вопрос? А ведь раньше он сказал бы, что я опять сую нос куда не надо…

— Хочу.

Он повернулся ко мне.

— Тогда спрашивай.

— Мне страшно.

Он кивнул.

— Было бы странно, если бы ты не боялась.

Никаких утешений. Наконец я узнаю своего палача. Своего? Ну, то есть… Палача своего отца… Проклятье!

— Ты когда-нибудь хоть к какому-нибудь испытывал жалость?

Я не понимала, на кого больше злюсь и кому больше удивляюсь: ему или себе…

Он долго молчал.

— Жалость… — он выговорил это слово натужно, словно это давалось ему с большим трудом, — она плохой помощник палача.

Я повернула голову в противоположную от него сторону.

— А человеку… Человеку хороший помощник?

Он спокойно ответил.

— Человеку — иногда.

Все-таки с ним я чувствую себя в безопасности. Я не знаю, почему, но не могу это отрицать. Будь он трижды палачом и убийцей, я так чувствую.

С этими мыслями я перевернулась на другой бок, подкладывая под голову ладони для удобства.

Прошло еще немного времени, как я поняла, что больше не могу бороться с накопившейся усталостью.

***

Я проснулась еще до рассвета. Сперва я не поняла, где нахожусь. Не было привычного полога над кроватью, не было тишины покоев, не было тяжелого запаха воска и дерева, к которому я привыкла с детства. Вместо этого над головой раскинулось темное небо, а где-то рядом тихо потрескивал почти догоревший костер.

Холодный лес.

Я медленно открыла глаза и несколько мгновений просто лежала неподвижно, позволяя памяти вернуться.

Рассказ Яра.

Алёна.

Устинья.

Я повернула голову. Палач спал рядом. Впервые я увидела его таким — не человеком, от которого ждали смерти, не тем, чье имя произносили с ужасом, а просто уставшим мужчиной, который наконец позволил себе закрыть глаза. Он лежал неподвижно, одной рукой почти касаясь земли у костра, будто даже во сне оставался готовым проснуться от малейшего звука.

Осторожно поднявшись, я старалась не потревожить его сон. Пока я переплетала косу (делать это самой оказалось не так уже и трудно), одна мысль не давала мне покоя.

Могила матери.

Во сне я пыталась представить ее лицо, хотя у меня не было ни единого воспоминания. Пыталась понять, какими были ее руки, ее голос, ее взгляд. Но ничего не знала. У меня осталось только имя: доброе, легкое, такое, от которого на душе становилось спокойнее.

Алёна.

И место, где она лежала. Может быть, я никогда не смогу вернуть то, чего лишилась. Не смогу услышать ее голос. Не смогу почувствовать ее объятия. Но я хотя бы могла прийти к ней. Хотя бы один раз...

Я проверила Яра и убедилась: он все еще спал, и тогда я поднялась на ноги. Мне нужно было увидеть ее. Прямо сейчас. Нет, не мне даже, а той девочке внутри меня, которая слишком поздно узнала, что у нее когда-то была мать.

С этими мыслями я направилась туда, словно привороженная. Не оборачиваясь. Не думая больше ни о чем. Пока за спиной вдруг не раздалось:

— И куда же ты собралась без меня, маленькая ласточка?

Я замерла на месте.

Как он...

А потом меня вдруг охватила совершенно детская, нелепая мысль.

Я не придумала ничего лучше, чем бежать, и резко сорвалась с места. Глупая. Палач был намного быстрее меня. Не успела сделать и нескольких шагов, как тяжелые быстрые шаги раздались совсем рядом. Еще миг — и крепкие пальцы сомкнулись на моем запястье.

Он резко скрутил мою руку, зажимая ее у локтя и впечатывая меня передом в дерево.

Я вскрикнула. Лицо больно царапнула кора.

— Ты хотела от меня сбежать?

Он что, совсем обезумел? Или… Просто испугался? Лучше бы я и правда убежала от него… Вот только… куда? У меня ведь никого теперь нет.

Палач зарычал: громко и низко, точно сам был волком или другим хищным зверем.

— Отвечай!

Он прижал меня плотнее к дереву.

— Нет… Я хотела… Хотела отыскать могилу матери! И вообще! Какое тебе до меня дело?!

— Ты понимаешь, что могла погибнуть? В лесу полно волков. А пустоты? Как бы ты прошла сквозь них без меня?

Я задумалась. И правда… О чем я только думала?… Настолько ослепла из-за своего желания найти мать, что даже не осознала, куда иду. Я действительно могла не вернуться.

Палач чуть ослабил хватку. А затем отодвинул мою наспех заплетенную косу и прошептал, касаясь задней стороны шеи мешком:

— Мы отправимся туда вместе. Когда я заберу из дома все необходимое.

Я судорожно вздохнула. Мурашки расползлись по телу предательской волной.

— Обещаю.

Слово обрушилось на меня внезапно, накрывая, нет, даже погребая под собой, точно сорвавшийся оползень.

Что? Мне послышалось или… он только что дал мне… Обещание? Этот черствый, бездушный здоровяк с мешком на голове?

Но палач не дал мне всерьез задуматься об этом. Он резко перевернул меня лицом к нему, и затылок больно ударился о дерево. Я потерла его рукой.

Темные глаза палача заставили мое сердце биться еще чаще.

Но он лишь снял с котомки небольшой кусок грубой ткани и протянул мне.

— Повяжи на волосы вместо своей ленты.