Ледяной взмах

После службы каждый знает свое дело. Один колет дрова. Другой носит воду. Кто-то чистит подсвечники, кто-то помогает на огороде, а меня чаще всего оставляют рядом с отцом Никоном. Он говорит, что рука у меня твердая и глаз цепкий. Мы разводим краски из толченой охры, сажи, мела и земли, растираем их в маленьких каменных чашах, смешиваем с желтком, и я часами вывожу тонкие линии на деревянных стенах церкви.

Мне нравится эта работа. Не потому, что она святая. Просто люблю, когда из пустой доски постепенно появляется лик.

Вечерами монахи рассказывают истории. Не сказки — они бы обиделись, услышав такое слово. Предостережения. Они говорят о западной стороне леса, где деревья растут криво, словно кто-то когда-то согнул их огромной рукой. Взрослые называют то место "Проклятой стороной".

Я называю его западным оврагом.

Так проще.

У каждого страшного рассказа должно быть настоящее имя.

Потому я решаю ослушаться монахов и выяснить, какие секреты на самом деле таит в себе это место.

Первые дни я не захожу далеко. Просто брожу вдоль тропинок, которыми монахи запрещают ходить. Жду, когда лес перестанет казаться чужим.

Ничего не происходит. Никто не шепчет. Никто не выходит из-за деревьев. Только ветер гонит сухую хвою по земле, а сороки ругаются так громко, будто это они стерегут запретное место.

На третий день я замечаю странность. Деревья действительно искривлены. Не все. Лишь небольшой участок, словно кто-то провел по лесу широкой полосой. Стволы наклонены почти одинаково, но потом снова растут вверх, будто много лет назад их что-то прижало, а после отпустило.

Я долго хожу между ними, касаюсь ладонью шершавой коры, запрокидываю голову. Никаких следов молнии. Никаких ожогов. Просто деревья. Странные. Но живые. Еще дальше земля становится неровной. Она словно покрыта огромными чашами. Одни совсем маленькие, другие такие широкие, что в них могла бы поместиться вся наша церковь. Сверху они почти не видны. Их скрывают папоротник, молодые ели и толстый слой мха. Я спускаюсь в одну. Здесь тише. Ветер почти не достает до дна.

Под ногами земля неожиданно мягкая, будто ее много раз перекапывали, хотя никто этого сделать не мог.

Я выкапываю палкой неглубокую ямку. Черная земля.

Потом желтый песок. Потом снова темная. Ничего похожего на следы нечистой силы.

На следующий день прихожу снова. Потом еще.

Сам не замечаю, как это становится привычкой. Пока остальные мальчишки играют возле монастырской ограды или помогают старшим, я ищу новые впадины. Их оказывается много. Очень много. Они тянутся цепочкой через лес, иногда исчезая, а потом появляются вновь. Будто кто-то давно оставил здесь следы огромных круглых ног. Я начинаю замечать вещи, которых прежде не видел. В каждой такой низине снег весной лежит дольше. Летом здесь влажнее. Мох толще. Березы растут хуже, зато ели чувствуют себя лучше. После сильного дождя вода собирается именно здесь, а потом быстро уходит под землю. Почему? Я не знаю. Но мне хочется узнать. Я возвращаюсь снова и снова. Иногда сижу на краю такой впадины целый час, ничего не делая, только наблюдая. Постепенно лес перестает быть страшным. Он становится понятным. А когда что-то становится понятным, страх уходит сам.

Мне кажется, взрослые ошиблись в самом начале. Они увидели место, которого не смогли объяснить. А потом объяснили его самым простым способом. Назвали проклятым. Мне же кажется, что у каждой странности есть причина. Просто ее еще никто не нашел.

И если продолжать приходить сюда, смотреть внимательнее и запоминать каждую мелочь, однажды лес сам начнет отвечать на вопросы.

Неужели нас кто-то видел? Видел, как мы затаскиваем монаха в покои княжны? Или... Черт. Или еще хуже. Что если кто-то видел, как мы развлекались в часовне? Если так, то князь с меня три шкуры сдерет. И плану конец. Конец!

Я выжидательно посмотрел на князя.

— Для начала... Убийцу Фирса так и не нашли?

Я молча покачал головой.

— Ладно... Ладно.

Он почесал затылок.

— Яр, я тебе доверяю. Ты всегда послушно выполнял каждое мое указание. Каким бы оно не было. В отличие от предыдущего палача.

Я мысленно усмехнулся.

Жаль, что не получилось сделать это вслух. Уж очень хотелось посмотреть на его лицо после того, как он узнает правду. Но нет, Яр. Еще не время.

— Зара мешает мне. Очень мешает, — он резко понизил голос и приблизился к моему уху, так, что я почти слышал, как противно разлепляется и смыкается к небу его язык, когда он разговаривает, — Сует свой нос куда не надо. Ходила домой к казненной няньке. Видела там записку, которую я когда-то отправлял... Непонятно, как она вообще оказалась у этой бабы, но неважно.

Я не понимал, к чему он все это рассказывает.

Я не советчик ему, а всего лишь...

Всего лишь палач!

Черт.

— Оставлять ее в живых чревато для меня многими неприятными последствиями.

Мои опасения подтвердились. Но черт возьми... Что? Что он только что сказал?

Сердце вдруг заколотилось как бешеное. Я стал сомневаться в собственном рассудке.

— Я всегда ее ненавидел. — продолжил князь. — За то, что она отняла у меня ее... Да и наследник у меня совсем скоро появится. Раньше его не было, я Зару держал на всякий случай. На что она мне теперь? Да даже если Устинья девку родит, мне та всяко милее будет, чем Зара. Ведь именно из-за нее я потерял тогда.

Князь помрачнел.

Мне казалось, что земля ушла из-под ног. Не то чтобы, я так сильно переживал за княжну... Нет. Но слова князя сразили меня наповал. Как можно убить собственную дочь?

Тут вдруг послышались чьи-то быстрые шаги.

Князь обернулся. Позади него показалась запыхавшаяся женщина. Знакомое лицо. — Князь, не сочти за дерзость, но... Княжна... — она говорила рвано, со страхом, опустив глаза, — Я собиралась сказать, что утром она куда-то выходила из своих покоев... А теперь... Я... Я беспокоюсь за нее, князь.

— Ну говори уже!

Женщина вздрогнула.

— Там... В ее покоях... Старый монах.

Ефрасинья. Служанка княжны. Та самая, у которой она брала платье. Как можно...

— Что? — я видел, как ноздри князя расширились.

Он тяжело задышал, а потом резко повернулся ко мне:

— Что я говорил? Она не остановится!

Он взялся за голову.

— Так, слушай. Немедленно спускайся в покои княжны. Закончишь с монахом — вынеси тело через тайный ход и закопай где-нибудь в Холодном лесу, как всегда. Только осторожнее! Не хватало еще, чтобы в тереме потом языками чесали. А после останешься там. На окраине дождешься Зару и сделаешь так, чтобы всем было ясно — ее загрызли звери. Понял?

Я не мог поверить своим ушам.

— Яр? — он вопросительно посмотрел на меня, когда я долго не мог ответить, находясь в ступоре.

Тогда я лишь молча кивнул.

Он похлопал меня по плечу.

— Ступай.

Он отстранился и резко крикнул.

— Стража!

Но я слышал его голос смутно, словно из бочки с водой. Давно со мной такого не приключалось, но почему-то впервые за восемнадцать лет, я почувствовал себя дурно. Мир пустился в пляс. От очередного приказа князя.

Но на этот раз он хотел избавиться от собственной крови чужими руками. Моими. Руками.

Я незаметно сжал кулаки, затем, перебарывая себя, развернулся и пошел в подземелье. Однако с каждым шагом чувствовал, как внутри медленно закипает ярость, которую прежде мне удавалось удерживать под замком. За все годы службы князь отдавал мне самые разные приказы. Одни казались жестокими, другие — бессмысленными, третьи — отвратительными, но до сих пор я убеждал себя, что исполняю закон, а не чужую прихоть. Сейчас же он без малейшего колебания велел избавиться от собственной дочери так, словно речь шла о больной собаке, ставшей ненужной в хозяйстве. И страшнее всего было даже не это. Страшнее было спокойствие, с которым он произнес эти слова. Будто решение давно созрело и теперь оставалось лишь найти человека, который сделает за него грязную работу. Меня.

Голоса князя и стражников почти сразу утонули где-то наверху, а впереди меня уже ждала каменная лестница, круто уходящая вниз, туда, где даже в самый жаркий день стоял промозглый холод. Факелы вдоль стен горели лениво, потрескивая смолой. Их света едва хватало, чтобы разглядеть неровные ступени, истертые за многие десятилетия сапогами палачей, дозорных и тех несчастных, которых вели сюда в последний раз. Каждый мой шаг отдавался под низкими сводами тяжелым эхом. Казалось, само подземелье прислушивается.

Я шел медленно. Не потому, что не торопился. Потому что впервые за долгие годы не знал, как именно исполнить приказы. Убить старика? Человека, который когда-то учил меня держать кисть, а не топор. Который закрывал меня своей рясой от зимнего ветра. Который однажды целую ночь просидел возле моей постели, когда горячка едва не свела меня в могилу. Нет. Этого я сделать не мог. Как бы ни убеждал себя, что давно перестал быть тем мальчишкой.

Возле двери в подземелье уже стояли двое стражников. Они молча расступились, увидев меня. Один лишь коротко произнес:

— Жив еще.

Я лишь кивнул.

Дверь закрылась за мной, и я закрыл ее на замок. В темнице стояла такая тишина, что слышалось потрескивание догорающих свечей.

Отец Мефодий сидел у стены. Я понял, что его сильно избили не только по ранам, но и по звукам, которые он издавал. Как бы он не пытался сдержать стоны, боль была нестерпимой. Лицо монаха было бледным, но понимающим, словно он давно приготовился к тому, что сейчас произойдет.

Он поднял на меня глаза. Они не упрекали меня, я видел это: он понимал. Все понимал.

— Значит пришло мое время? — тихо спросил он.

Я медленно нацепил на пояс тяжелую связку ключей, подошел почти вплотную и негромко ответил:

— Если хочешь умереть сегодня — говори громче.

Старик удивленно замолчал.

Я быстро осмотрел помещение. Подхватил с пола разбитый подсвечник. Резко ударил им о каменную стену. Грохот получился такой, будто внутри действительно происходила борьба. Затем опрокинул тяжелый стол. Еще один удар. Еще. Пусть слышат. Пусть думают, что палач делает свое дело.

Прежде чем покинуть подземелье, я задержался возле кладовой, где держали нехитрую утварь для узников. На крюк отправился пустой закопченный котелок, в котомку — мешочек крупы, деревянная ложка, кресало, бурдюк с водой и небольшой котелок. Лишь после этого я снова подошел к монаху.

— Я знаю, что они тебя побили. Надо быть тихим, как труп, пока я несу тебя на руках. Справишься?

Он долго смотрел мне прямо в глаза. Потом едва заметно кивнул.

— С Божьей помощью.

— Сегодня она понадобится нам обоим.

Я сорвал со себя толстый меховой полушубок и набросил ему на голову почти до самого подбородка. Затем густо намочил край ткани свежей кровью. Своей. Острие ножа привычно полоснуло по ладони. Кровь быстро впиталась в шерсть. Издали этого было достаточно. Я открыл дверь.

— Посторонись.

Стражники поспешно отступили.

Ноги вели меня из терема в Холодный лес.

Пока я нес на руках отца Мефодия, притворившегося мертвым, мысли мои метались так, будто их загнали в тесную клетку.

Убить княжну. Выполнить приказ.

Так было всегда. Мне отдавали приказ — я исполнял.

Не спрашивал зачем.

Не спрашивал почему.

Не спрашивал, заслужил ли человек смерти.

Сегодня впервые рука не хотела подчиняться.

Почему? Потому что мое тело возжелало безупречное произведение искусство, диковинный фрукт, княжну с изумительной лебединой шеей и нежнейшей кожей, не знающей тяжелой работы? И вознамерилось его получить, во что бы то ни стало?

Маловато для того, чтобы так сильно отвлечься от главной цели и проявить милосердие, совершая опрометчивые поступки и позабыв про холодный расчет.

— Оставь меня здесь. — раздался усталый голос монаха снизу.

Мы уже добрались до церквушки. Той самой в которой я провел все свое детство и отрочество. Иногда мы с Туром проходили мимо этого старого, покосившегося построения с почерневшими бревнами, и каждый раз меня пробирала приятная тоска.

Не знаю, почему.

Я опустил голову и стянул с лица монаха окровавленный мех, чтобы ему стало легче дышать.— Полумертвые не раздают приказы, — раздраженно бросил я ему.

— Я вижу... Тебя гложет что-то еще. Я в состоянии о себе позаботиться.

Я строго посмотрел на него.

— Если ты останешься в церкви, велика вероятность, что монахи снова выдадут тебя князю.

— Не выдадут. Я не пойду к ним. Я пойду к младшим воспитанникам. Они спрячут меня в чулане. Они... Они помогут.

Я тяжело вздохнул. Времени не было. Княжна... Наверняка она уже на пути в Холодный лес. Решать нужно было сейчас. От одной этой мысли я почувствовал, как моя горячая кровь стынет в жилах.

Я передернул плечами и снова обратился к монаху:

— Дойдешь сам?

Он согласно кивнул. Тогда я осторожно опустил его на землю.

— Спасибо. — вырвалось у меня, когда я уже поворачивался к нему спиной.

— Это я должен... — он запинался, и я хорошо слышал, что во рту у него пересохло и говорить было тяжело, — благодарить тебя, сын мой.

Я остановился и покачал головой.

— Нет. Это ты спас меня. Я лишь отплатил тем же.

Старик молчал так долго, что я уже решил: он не ответит. Но наконец он поднял на меня усталый взгляд.

— Я укрыл от огня твое тело, сын мой но душа твоя так и осталась в том пламени. Пока ты идешь за местью, я не смею говорить, что спас тебя. Спасение начинается там, где заканчивается ненависть.

Я уже собирался снова развернуться, украдкой улыбаясь в ответ на очередные наставления старого монаха. Все-таки я скучал. Но он добавил чуть громче:

— Запомни мои слова, сын мой. Не меч и не топор однажды сломят твою волю.

Старик улыбнулся едва заметно.

— И тогда тебе все же придется решить, что для тебя дороже: кровь прошлого или человек, из-за которого ты впервые пожелаешь будущего.

После этого он перекрестил меня, повернулся и пошел в сторону церкви.

Слова старика еще звучали у меня за спиной, а впереди уже ждало испытание, которого не выдержал бы ни один топор. Даже такой, как у меня: широколезвенный, с узкой рукоятью, которая успела побывать во рту у княжны. А теперь эта самая рукоять, это самое лезвие, которого коснулись ее прелестные пухлые губы должны были отсечь ее непревзойденную тонкую шею. Невелика беда, правда ведь? Правда ведь... Сталь не умеет помнить прикосновений. Но почему-то мне казалось, что этот топор помнил. А еще мне казалось, будто он разочарован. Еще как разочарован! Никогда больше он не почувствует на себе горячего дыхания самой чинной, самой благородной, самой утонченной женщины в округе. Если я исполню приказ князя...

Я все шел и крутил топор в руках, и тот будто молчаливо укорял меня за то, что я собирался сделать.

Наконец я добрался до окраины Холодного леса. Туда, где князь приказал ее ждать.

И я ждал.

Рука потянулась к поясу и достала из калиты кожаные перчатки. В этот раз я не забуду их надеть. В этот раз я не замараю руки. Я натягивал их так, будто они могли по-настоящему скрыть кровь на моих руках. Или все же... Так, будто они могли быть подтверждением моих намерений покорно исполнить приказ князя?

Ведь в глубине души я уже знал, что не смогу сделать это. Не смогу.

Если и казнить ее, то точно не так. И точно не по его приказу. Она принадлежит мне. Только мне. И никому больше. И мне плевать, если это заносчивое чудовище считает иначе.

Я стоял там, где тропа сужалась между елями. Здесь стражники не пройдут плечом к плечу. Здесь первый заслонит второго. Здесь последний не успеет понять, отчего впереди вдруг стало тихо.

Я прислонился спиной к сосне и закрыл глаза. Ветер нес запах сырой хвои, мокрой земли и стали. Они приближались. Пока еще далеко. Я слышал их не ушами — землей, припорошенной девственным снегом. Тяжелые шаги стражников отдавались в корнях деревьев задолго до того, как лес позволил увидеть их. И среди этой тяжести был другой звук: легкий, осторожный. Будто кто-то ступал так, словно боялся потревожить даже опавшую хвою. Княжна. Я крепче сжал древко топора. «Кровь прошлого или...».

Нет уж. Старик ошибся. У меня еще был выбор. Но с каждым ее шагом его становилось все меньше.

Я бесшумно выдохнул и решительно рванулся вперед. Первый даже не понял, что умер. Только сделал еще один шаг и рухнул лицом в снег. Остальные вскинули головы. Поздно. Я уже был не там. Тень скользнула между стволами быстрее человеческого взгляда. Сухо хрустнула ветка. Следом — шея. Один успел выхватить меч. Он рассек лишь холодный воздух.

Я оказался за его спиной прежде, чем клинок завершил взмах.

Когда я положил последнего стражника, то ненароком взглянул на княжну. Она выглядела не больно то благодарной. Конечно, маленькая ласточка была недовольна моим внезапным и кровавым появлением. И вовсе не поняла, что я спаситель, а не губитель. Еще ее, видите ли, вывело из себя, что я долгое время следил за ней под ее окнами.

— Отец меня хватится.

— Твой отец приказал мне тебя казнить.

Ложь сейчас была бы милосерднее правды. Но позднее она возненавидела бы меня еще сильнее.

Ее колени дрогнули. Я успел подхватить княжну прежде, чем ее кожаные сапожки коснулись снега. Такая легкая. Будто всю жизнь носила на плечах не княжеское достоинство, а один лишь воздух.

Я неловко придержал ее за спину.

Что делать дальше? Перевязывать раны я умел. Ломать шеи — тоже. А вот возвращать в чувство княжон... Этому меня никто не учил.

Я осторожно убрал со лба светлую прядь, упавшую ей на глаза, и тут же отдернул руку, словно прикоснулся к раскаленному железу.

— Очнись… — произнес я негромко.

Тишина.

— Да чтоб тебя...

Я пошарил рукой по штанам. Нащупав котомку, привязанную к ремню, достал из нее бурдюк, плеснул немного воды на ладонь и коснулся ее щеки.

Наконец длинные светлые ресницы дрогнули.

Она медленно открыла глаза. Несколько мгновений смотрела на меня так, словно не понимала, где находится.

— Где я?..

— Между Явью и Навью, маленькая ласточка. И я пока не решил, где опаснее.

Она резко отодвинула мои руки и попыталась в стать, пошатываясь. Но не удержалась и села. Воспоминание пришло к ней раньше, чем я успел что-либо сказать.

— Отец... — ее голос сорвался. — Он правда?..

Я отвел взгляд.

— Правда.

Она закрыла лицо ладонями.

Плечи задрожали. Я дал ей времени в несколько ударов сердца. Не больше. Потом поднялся.

— Пошли.

Она не шелохнулась.

— Куда?..

— Подальше отсюда.

— Я ничего не понимаю...

— Потом поймешь.

— Но...

— Оплачешь свою прежнюю жизнь позже. Если останешься жива — времени для слез у тебя будет вдоволь.

Я протянул ей руку.

— Сейчас у нас его нет.

Я двинулся вперед, и княжна засеменила рядом. Мои ноги передвигались быстро, и так же быстро лес становился другим. Уже виднелось «Проклятое место».

Когда тропа ушла вправо, я свернул влево, ступая по девственному снегу и направляясь туда, где росли кривые деревья. Я плотно сжал руку княжны.

— Держись ближе, бок о бок. — твердо сказал я.

— Это обязательно? — она брезгливо нахмурилась.

Вот только не надо делать вид, что ты противишься встать поближе, маленькая ласточка. Я помню кое-что похлеще. Топор подтвердит.

Правая рука крепко сжала оружие, которое уже казалось частью моего тела.

Княжна неохотно приблизилась ко мне вплотную, и моя улыбка затаилась под мешком.

Дальше я повел ее ломаной дорогой. То резко сворачивал вправо, то обходил совершенно ровную поляну. То вдруг вообще возвращался назад. Мы шли долго, передвигаясь медленно и осторожно.

Княжна несколько раз открывала рот, собираясь спросить, но терпела. Пока наконец не выдержала.

— Ты заблудился?

— Нет.

Я остановился и концом топорища осторожно ткнул землю перед собой.

Почва осыпалась. Медленно. Почти беззвучно. Через несколько мгновений вниз полетели комья земли со снегом.

Потом раздался глухой удар. Очень далеко.

Княжна побледнела.

— Что это?

— Пустота.

Она невольно сделала шаг назад.

— Здесь таких сотни.

Я указал вперед. С виду лес ничем не отличался от обычного. Такие же ели. Такой же мох. Такая же трава. Но я знал. Один неверный шаг — и человек исчезнет под землей прежде, чем успеет закричать.

— Держись след в след. Не отставай. И никуда не сворачивай.

Я увидел страх, мелькнувший во взгляде Зары. Почему-то этих больших пугливых глаз мне тоже стало не по себе, хотя раньше я никогда всерьез не боялся этого места. Может, потому что проходил его один.

Только когда мы прошли самый опасный участок, я смог расслабиться.

— Нас точно здесь никто не найдет?

Я ответил, не поворачивая головы в сторону, где стояла княжна.

— Хоть мы и близко к терему, стража сюда ни за что не сунется.

Она помолчала немного, задумавшись.

— Это из-за обрывов, которые мы обходили?

Я кивнул.

— Для них это место проклято. Они не знают, отчего пропадают люди.

Она хмыкнула.

— На самом деле неудивительно. — пояснил я, — В эти пустоты их провалилось довольно много. Место назвали гиблым. Так и не разобравшись. Его все обходят стороной.

— Провалились? Их трупы... Внизу?

— Да. Как я уже сказал. Шаг в сторону — смерть. Поэтому держись рядом.

Она повернулась назад, словно заново изучая уже пройденную нами дорогу, и вопросительно взглянула на меня.

— А отчего ты так уверенно шел?

— Я знаю все секреты этого леса. Здесь совсем рядом находится церковь, в которой я провел свое детство. Я часто гулял время в этом лесу, нарушая запреты. Мне слабо верилось в глупые россказни о проделках нечистого. И было интересно, что на самом деле таит за собой это странное место.

Я потянул княжну вперед. Медлить было нельзя. Трупы стражников на окраине леса уже могли заметить.

— Отец Мефодий ругал меня за это, но я не слушал его. И не жалею. Ведь теперь я знаю, что никакой нечисти и никаких бесов в этом лесу нет. Все это глупые выдумки. Я годами изучал это место и знаю каждую пропасть.

— Так этот монах... — я заметил, как княжна стала чаще смотреть себе под ноги, — Он... Тебя вырастил?

— А ты думала, я родился палачом? Я прожил с ним долго. Все мое детство и отрочество я провел в стенах этой церквушки. И только потом устроился на службу твоему отцу.

— Господи — голос княжны стал ниже и тише, и она вдруг замедлила шаг, потянув меня за собой, — Отец Мефодий наверняка уже мертв.

— Нет. — коротко возразил я.

— Почему ты так уверен?

— Потому что я уже об этом позаботился.

Я слышал, как княжна облегченно вздохнула и снова зашагала в такт моей быстрой походке. Она даже на поинтересовалась, как именно я помог отцу Мефодию спастись. Когда она перестанет быть такой доверчивой? Уверен, это в конце концов погубит ее.

Мы шли, продолжая увиливать от пустот. Чуть погодя она снова заговорила про монаха.

— Он не сильно расстроился, когда узнал, что его воспитанник стал палачом? Или он знал...

Я горько усмехнулся.

— Почему ты вообще им стал?

— Придет время — узнаешь.

— А кто твои родители?

Слишком много вопросов, маленькая ласточка. Слишком много вопросов.

— Я уже начала подозревать, что ты мстишь отцу, потому что ты мой брат от какой-нибудь незаконной жены...

Я усмехнулся.

— Будь я твоим братом, я бы не... Неважно.

Я одним глазом посмотрел на княжну. Не зря. Она заметно покраснела. Довольная улыбка расползлась под моим мешком.

— Так кто... Кто твои родители? Я не хочу говорить о них. — улыбка тотчас сползла, будто быстрая волна с серого песка.

— Они сделали что-то плохое? Бросили тебя?

— Я же сказал! — мой голос внезапно потерял глубину, обретая крикливость — Я не хочу говорить об этом.

— Ты вообще умеешь вежливо разговаривать? И тут она вдруг выхватила руку и засеменила вперед. Глупая Глупая! Упрямая! Невыносимая!

— Осторожнее!!! — выкрикнул я, но было уже поздно.

Она сделала всего один лишний шаг. Совсем крошечный. Под ногой тихо треснула мшистая поверхность, спрятанная под тонким слоем раннего снега. Я рванулся вперед, схватил ее за запястье и резко дернул на себя. Земля там, где только что стояла княжна, осыпалась вниз длинной темной полосой. Несколько мгновений мы оба молча смотрели в эту черную дыру, образовавшуюся совсем рядом. Камень, сорвавшийся следом, падал так долго, что княжна, сама того не желая, сильнее вцепилась в мой рукав. Только спустя какое-то время она заметила это и тотчас отпустила, как ошпаренная.