Ледяной взмах

Уверен, она заметила, что мой взгляд скользнул по ней по-детски игриво.

Она закатила глаза и скорчила лицо, стараясь как можно ярче выказать свое отвращение.

Я улыбнулся. Снова незаметно для нее.

— Я никогда не спрашивала... Как тебя зовут? — внезапно поинтересовалась она, когда я направился к выходу.

Я не ответил.

Не хотел.

Зачем ей это знать? Что ей это даст? Что от этого изменится?

Лишь потом, когда я уже приблизился к двери, с губ само сорвалось:

— Яр.

Не знаю, зачем...

— Что? — княжна обернулась и вопросительно посмотрела на меня.

— Мое имя. — пояснил я, стоя вполоборота.

Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Будто получила подарок, которого вовсе не ждала.

За долгие годы это был первый человек, которого заинтересовало не то, кем я служу, не то, кому отрублю головы, а то, как меня зовут. До этого дня всем достаточно было слова "палач".

Я отпер засов, открыл дверь и тихо, но как можно плотнее захлопнул ее, как вдруг меня кто-то окликнул.

— Яр? — послышался голос князя, идущего по темному коридору с лучиной в руках, совсем уже рядом.

Я тут же склонился в поклоне, а у самого сердце в пятки ушло.

Он слышал нас? Может быть, даже видел? Все. Сейчас он казнит не только монаха...

Сейчас он казнит нас всех.

Нет. Я не позволю умереть никому из нас. Я убью князя первым.

Я уже начал продумывать, где мог бы раздобыть сейчас что-то острое или тяжелое, поскорее... Топор ведь я оставил в подземелье. Всегда таскал его с собой, а тут... решил вдруг оставить. Думал, сейчас мне же он без надобности.

Как опрометчиво, Яр.

Как некстати.

— Я смотрю, указания мои выполняешь. Следишь за ней? — князь кивнул на дверь, ведущую в покои княжны.

Я с облегчением выдохнул и согласно кивнул князю.

— Отойдем? — положил он мне руку на плечо, шагнув в сторону и все еще оглядываясь на дверь, за которой находились монах и Зара.

Отойдем, конечно. И давай, как можно быстрее и дальше отсюда, Ирод.

— Хочу еще кое о чем потолковать с тобой.

Я незаметно сжал кулаки.

— О чем, князь?

— О дочери о моей, — он снова обернулся и покосился на проклятую дверь.

Я напрягся. Внутри все похолодело.

Мог ли он что-то узнать?

Глава 14

"Ласточка не ведает, отчего

тянется

к руке, на которой прежде сидел

ворон. Если только среди своих не

проявится коршун."

Из сказаний о Ледяном взмахе, обугленный фрагментЗара

— Отец я...

Я словно проглотила язык.

Стояла как вкопанная и смотрела, как от злости дрожит батюшкино лицо, испещренное морщинами. И как гнев бурлит в серых, как пасмурное зимнее небо глазах.

Под грудью затаился страх, норовя показаться, вырваться наружу, выдать себя.

По загривку пробежали мурашки.

— Я... Может... — запиналась я, — Пощади монаха, прошу!

Я не придумала ничего лучше, кроме как упасть на колени перед отцом.

Но он лишь пуще прежнего разозлился.

— Не бывать этому! Монах будет казнен. И встань уже!

Казнен?

Ярость. Вот, что я почувствовала. Она обуяла меня, заставляя краснеть и раздувать ноздри при каждом моем вдохе.

Я поднялась с колен так быстро и резко, словно пол резко стал горячим, достала сверток, который когда-то нашла в вещах Прасковьи, когда заявилась к ее сыну.

Я всегда держала под рукой, каждый день прятала под новое платье.

Столько попыток прийти к нему и просто поговорить! Как дочь и отец.

Я покачала головой. И выставила руку вперед.

Отец недовольно вздохнул, взял сверток и прочитал.

«Она много знает»

Я ждала, что он вспомнит, почувствует вину, надеялась уловить хоть какое-то чувство на его морщинистом лице.

Но отец и бровью не повел.

— Откуда у тебя это? — равнодушно спросил он. Так, будто мы говорили о погоде.

Я чуть замялась, но потом решительно выпалила:

— Я Была дома у нянюшки.

— Вопреки моим наставлениям?

— Это... Это неважно! Ты... Казнил ее, хотя она никого не убивала... Но всем ты сказал другое.

Его лицо по-прежнему не выражало никаких чувств.

Он даже не раскаивается...

— А ты знаешь, что случилось с предыдущим палачом? — он резко приблизился и схватив меня за ворот сарафана, грубо потянув на себя, и я почувствовала, что мне не хватает воздуха, — С тем палачом, что казнил Прасковью?

Я судорожно сглотнула и, не в силах смотреть на него, в страхе увела взгляд.

— Он не захотел убивать свою жену. И отправился вслед за ней. А ты ждешь, что я буду каяться за смерть какой-то старой корги, слагавшей тебе по ночам глупые сказки?

Что?

Глаза предательски налились слезами.

Ты не заплачешь. Не заплачешь.

Он хочет сломать тебя.

Нет, отец, я не доставлю тебе такого удовольствия.

Но слезы одна за другой потекли по разгоряченным от обиды и гнева щекам.

Он резко отпустил меня. Так, что я чуть не упала, еле удержавшись на ногах.

— Ты... Ты чудовище! — не выдержала я и продолжила высказывать все, что теперь думала о нем, — Пытаешь людей! Убиваешь невинных! И нянюшку мою казнить приказал не по закону !

И тут вдруг он резко замахнулся и ударил меня по лицу.

Так сильно и хлестко, что голова сама качнулась в сторону, а перед глазами на одно бесконечно долгое мгновение померк свет, словно чья-то невидимая рука набросила на мир тонкий саван из зимнего сумрака.

Я не почувствовала боли.

Она будто заблудилась где-то на пути ко мне, не сумев пробиться сквозь то оцепенение, которое медленно, неотвратимо поднималось из самой глубины груди, растекалось по жилам стылой водой и сковывало тело так, словно меня заключили под прозрачную глыбу речного льда. Заживо.

Под грудиной мучительно защемило. Точно чья-то невидимая ладонь сжимала сердце, не спеша, с той безжалостной размеренностью, с какой зимние морозы ночь за ночью убивают молодой сад.

Я продолжала молча смотреть на батюшку, но чем дольше длилось это молчание, тем меньше узнавала человека, стоявшего передо мной.

Нет... Это не мой отец... Это кто-то другой. Кто-то чужой.

Я закрыла глаза, а потом открыла их, чтобы взглянуть на отца сызнова.

И ужаснулась.

Отец стоял передо мной таким же, каким он был всегда.

Серые бездонные глаза, светлые волосы...

Лицо, которое оставалось неподвижным и холодным, каким бывают старые надгробные камни, безмолвные, пережившие не одну человеческую жизнь и давно разучившиеся хранить тепло.

— Отведите монаха палачу.

Его голос прозвучал спокойно, почти буднично, словно он только что распорядился вынести из горницы лишнюю скамью, а не обрек живого человека на смерть, и именно это равнодушие оказалось страшнее крика, страшнее удара, страшнее всего, что он говорил прежде.

«Отведите монаха палачу» — в голове эхом раздавались его слова.

Снова и снова.

Голос удваивался, утраивался, а потом размножился до невыносимого гула.

Я зажмурилась и резко открыла глаза, пытаясь вернуть себе здравомыслие.

Господи...

Зара, ты должна успокоиться, прийти в себя.

А для этого нужно поскорее убраться отсюда.

Я ненамеренно оступилась, растерянно поглядела по сторонам, все еще не оправившись после удара.

И метнулась в сторону двери.

Прочь. Прочь отсюда! Бегом!

Не знаю, в свои ли покои, или к кому-то еще убежать, чтобы поплакать на коленях.

Только бы дальше от этих глаз, от этого голоса, от этой горницы, где всего за несколько мгновений умерло последнее, что еще связывало меня с человеком, которого я столько лет называла отцом.

— Я тебя не отпускал!

Его окрик ударил мне в спину, но уже не смог остановить. Когда-то одного этого голоса было достаточно, чтобы я застыла на месте, виновато опустив голову, однако теперь во мне словно что-то надломилось, и назад уже не существовало дороги.

Я ступала по темному коридору терема, не помня ни того, как переступила порог, ни как за мной затворилась тяжелая дверь.

Только звук ее глухого удара еще долго жил у меня в ушах.

Будто не дверь закрылась за моей спиной, а что-то внутри меня.

Будто вместе с этим глухим ударом оборвалась последняя тонкая нить, еще связывавшая меня с прошлой жизнью, где отец казался мне суровым, но справедливым князем, а все чужие шепоты о его жестокости — злобной клеветой завистников.

Я шла по узким переходам женской половины, где стены сходились так близко, что казалось — терем сам нависает надо мной, давит каменным дыханием, не оставляя места ни воздуху, ни мыслям.

Стук моих шагов отдавался под сводами глухим эхом.

Тук.

Тук.

Тук.

Каждый удар будто повторял тот, что только что обжег мою щеку.

Щека все еще горела, и это жжение казалось куда слабее той боли, что медленно, мучительно расползалась где-то глубоко под сердцем.

Я прижимала ладонь к лицу, словно могла стереть прикосновение отцовской руки, словно могла убедить себя, что это было не со мной. Мне по-прежнему хотелось, чтобы тот, кто ударил меня, оказался не моим отцом вовсе.

А может, тот отец, которого я берегла в своей памяти, давно перестал существовать, а может, его и вовсе никогда не было, и все эти годы я любила лишь придуманный образ, сотканный из детских надежд.

Память упрямо возвращала меня к его взгляду.

Холодному. Надменному. Равнодушному.

Такому, будто перед ним стояла не дочь, а преступница, которую уже осудили.

Дыхание стало тяжелым. Мне вдруг показалось, что стены сузились еще сильнее, что деревянные балки над головой опустились ниже, а воздух в переходах стал давящим и видимым, как зимний туман.

Я остановилась у окна, ухватившись за холодный деревянный подоконник. Пальцы дрожали. Я пыталась вдохнуть глубже, но грудь словно перехватило невидимой веревкой.

Монах.

Прасковья.

Палач.

Отец.

Все имена, все лица, все слова смешались в один страшный гул.

Я закрыла глаза и прижала ладони к вискам.

Хотелось исчезнуть.

Раствориться между этими темными стенами, стать такой же безмолвной, как древние бревна терема, чтобы больше не слышать собственного сердца, не чувствовать жжения на щеке и никогда больше не смотреть в глаза человеку, который только что собственными руками раз и навсегда похоронил во мне дочь.

Хотелось снова стать ребенком, спрятаться за кем-то и услышать, что все пройдет.

На ум сразу пришла нянюшка, но ее...

Ее давно уже нет в живых... По вине твоего родного батюшки.

Я наткнулась глазами на свое смутное отражение в окне.

Большие грустные глаза смотрели на меня с непередаваемой болью.

Одна слезинка снова расцвела на моей щеке и согрела ее, словно одинокий цветок, по ошибке распустившийся там, где землю давно сковал мороз.

Мне не к кому было пойти.

Неужели и правда не к кому?

Я подумала, кто еще мог бы разделить со мной боль от удара отца.

Матушка...

Мы никогда не разговаривали по душам, но может, сейчас самое время доверить ей свою боль?

Я двинулась дальше, к ее покоям.

Медленно.

Неуверенно.

Где-то глубоко внутри еще жила надежда — наивная и упрямейшая, как я сама, почти детская.

Может быть, она поймет.

Может быть, она скажет ему. Может, защитит меня от собственного отца...

Может быть, впервые встанет между мной и его волей.

Но чем ближе я подходила, тем тяжелее становились шаги.

Я остановилась возле двери. Рука сама поднялась, чтобы постучать. И тогда я вспомнила. Ведь совсем недавно я стояла в коридоре и видела, как матери сделали больно по приказу отца.

В тот миг она была еще слабее чем сейчас. Потому что не могла родить отцу наследника.

Может, мне только кажется, что она сможет стать мне опорой?

Что она сможет остановить его...

Что она сможет защитить меня...

Все живут в страхе перед отцом. Нынче мать носила под сердцем ребенка. Ей нельзя было тревожиться. Нельзя было принимать на себя мою беду.

Да и разве могла она что-то изменить? Могла ли она повернуть время вспять и становить руку отца, застывшую перед моим лицом... Или заставить его пощадить бедного монаха?

Разве мог хоть кто-нибудь изменить волю князя, если он уже произнес приказ?

Мои пальцы коснулись двери.

И медленно опустились.

Нет.

Я не войду.

Она и без меня вынесла достаточно.

Мы никогда не были близки так, как должны быть близки мать и дочь. Между нами всегда что-то стояло, какой-то незримый камень преткновения.

Но сейчас я вдруг поняла: она тоже была пленницей этих стен.

Такой же, как и я.

И отчего-то эта мысль принесла не утешение, а еще большую тоску, потому что прежде мне казалось, будто взрослые умеют защищать детей от беды, а теперь выходило, что даже моя мать сама каждый день ждала защиты, которой никто и никогда ей не давал.

Я отступила от двери и пошла прочь. Оставляя за спиной последнего человека, к которому еще могла обратиться.

Вернувшись в свои покои, я примостилась на стуле у зеркала, по-простецки уложив ступни на стул, и обхватила колени. Подбородок упирался и давил на тыльную сторону правой ладони, ноги соскальзывали с маленькой выемки на стуле.

Сидеть было неудобно. Ну и пусть. В этом проклятом тереме мне не было бы удобно даже если бы я села лучше, даже если бы стулья в нем были дороже и отесаннее.

Я долго сидела неподвижно, а потом сама не заметила, как потянулась к косе. Пальцы дрожали, неловко цепляясь за густые волосинки. Лента никак не желала развязываться, и я сердито дернула ее, так что несколько светлых прядей рассыпались по плечам.

Волосы медленно стекали сквозь пальцы тяжелыми прохладными волнами. Я расчесывала их снова и снова, не замечая, что гребень уже давно цепляет спутанные концы.

Лишь бы не думать.

Лишь бы не слышать вновь звук той пощечины.

В какой-то миг мне вдруг показалось, будто за оконцем что-то шевельнулось.

Я резко подняла голову и повернула ее в сторону окна.

Темный силуэт мелькнул между хозяйственными клетями.

И сразу исчез.

Я даже не поднялась.

Слишком привычно было воспоминание о том, что уже несколько ночей кто-то незримо следил за моими окнами.

Дочесала волосы, переоделась и легла спать.

Однако после устрашающей взбучки от моего отца я еще долго не могла уснуть. Долго ворочалась в постели, пока впервые не зевнула от накопившейся усталости.

Каким-то чудом я смогла провалиться в сон, но он так и не принес мне покоя.

Стоило закрыть глаза, позволяя себе упасть в бездну, как темнота снова наполнялась отцовским лицом — холодным, неподвижным, словно высеченным из белого камня, на который он хотел обменять меня. Потом слышался короткий, сухой звук пощечины, и я вновь вздрагивала всем телом. Мне чудилось, будто щеку обжигает не ладонь, а раскаленное железо, и я просыпалась прежде, чем успевала закричать.

Так повторялось не единожды.

То снилось, что монах уже стоит на плахе, а тяжелый топор медленно поднимается над его головой. То Прасковья звала меня из темноты, но стоило сделать к ней шаг — она исчезала, словно утренний туман. А под самый рассвет мне почудилось, будто кто-то снова стоит за моим окном и молча смотрит сквозь стекло.

Я резко распахнула глаза.

В горнице было тихо.

Только бледный зимний свет уже пробивался сквозь узкое оконце.

Неужели лишь сон?

Я судорожно вздохнула и закрыла лицо руками. И тут, прорываясь сквозь пелену безнадежности, вспомнила, что мне есть с кем поделиться своими бедами.

Ефрасинья.

Ночью она спала в сенной горнице, рядом с моими покоями, на простой лежанке и могла быстро прийти по первому зову.

— Ефрасинья! — окликнула я, и мой голос непривычно громко нарушил тишину терема.

За стеной что-то скрипнуло, послышался торопливый шорох босых ног. Дверь приоткрылась почти сразу. Ефрасинья, еще сонная, поспешно запахивала на себе теплую свиту, придерживая растрепавшуюся косу.

— Что стряслось, княжна? — тревожно спросила она, всматриваясь в мое лицо. — Али занемогли?

Я покачала головой и отвела взгляд к темному зеркалу.

— Не спится мне, Ефрасинья.

Она тихо прикрыла за собой дверь, подошла ближе и присела возле моего ложа.

— После того, что нынче приключилось, дивиться нечему. Жениха убили! Уж тут не до сна... Сердце не камень.

Я долго молчала, теребя край льняного покрывала.

Она приблизилась, норовя приобнять меня, но остановилась, внимательно всматриваясь в мое лицо.

— Господи помилуй... Да на вас лица нет.

Я невольно коснулась пальцами щеки. Она уже почти не болела, но стоило вспомнить отцовскую оплеуху, как на сердце снова становилось тяжело.

Не зная, что ответить, я лишь горько вздохнула.

Она осторожно приблизилась.

— Это батюшка-князь?

Я молча отвела глаза.

И этого оказалось достаточно, чтобы распознать мои чувства. Она все поняла... Тихо вздохнула....

— Ох, княжна моя... Не бередите душу. Авось и это горе пройдет.

Я лишь горько усмехнулась.

— Пройдет ли?

Ефрасинья помолчала, словно раздумывая, чем бы отвлечь меня, а потом вдруг оживилась.

— Негоже грустить в такую-то ночь! Ведь нынче еще гадальное время не окончилось! Старухи сказывают: пока утро окончательно не вступило в свои права, можно перед зеркалом суженого увидеть.

Я вопросительно взглянула на нее.

— Перед зеркалом?

— Ну да. Сядешь одна, свечу зажжешь, в зеркало поглядишь — авось и покажется тот, кого Господь тебе в мужья уготовил.

Я невесело улыбнулась, не обнажая зубы.

— А я уже видела.

Ефрасинья ахнула.

— Правда?

— Только не суженого.

Она нахмурилась.

— А кого же?

Я медленно перевела взгляд на зеркало, все еще стоявшее у стены.

— Человека. Точнее... Его тень.

Повисло молчание.

— Вчера вечером, когда сидела перед зеркалом, я заметила, что за окном кто-то мелькает. Высокий. Большой. Стоило мне поднять голову — тень исчезла.

Ефрасинья тревожно посмотрела на оконце.

— Может, показалось?

Я медленно покачала головой.

— Не думаю.

Потом, немного помедлив, тихо добавила:

— По правде говоря он следит за мной уже не первую ночь.

Ефрасинья мгновенно перестала улыбаться.

Она посмотрела сперва вновь на окно, потом на меня, словно пытаясь понять, шучу ли я.

— Княжна так, может, батюшке-князю сказать? Пускай дружинников приставит. Они всю округу обыщут, да сыщут того лиходея.

Я хотела ответить сразу.

Поделиться с ней мыслями: «Да, я собиралась, но...»

Но вместо отцовского лица передо мной почему-то возникло совсем другое.

То, что почему-то внушало больше доверия, чем лик собственного отца.

То, в котором читалось: «Пока я рядом, тебя не тронут».

Темные глаза, смотревшие исподлобья.

Холщовый мешок.

Огромные ладони.

Чертов топор...

И тот странный, почти насмешливый, хриплый голос, который почему-то звучал в памяти гораздо отчетливее, чем мне самой хотелось.

Сердце вдруг дрогнуло.

Что это я? Если и идти к нему, то вовсе не из-за него самого. Мне нужно спасти отца Мефодия.

И он действительно был тем, кто может помочь.

И все же мысль о том, что скоро я вновь увижу палача, отчего-то заставила меня невольно провести ладонью по распущенным волосам.

Глупость.

Какая нелепая, постыдная глупость.

Неужто мне есть дело до того, как я выгляжу перед человеком, которого еще недавно я боялась до дрожи? До того, кто намеревался растлить меня, подпуская так близко к греху?

Я сердито отогнала эту мысль, словно назойливую муху.

— Спасибо тебе, Ефрасинья, — произнесла я неожиданно поспешно, будто боялась, что могу сама себя разубедить, — Помоги мне собраться. Мне пора.

Служанка удивленно вскинула брови.

— Куда же вы собрались, княжна?

— Есть одно дело которое нельзя откладывать.

Она не стала расспрашивать.

Лишь торопливо достала из сундука теплую душегрею, расправила на моих плечах складки, бережно поправила выбившуюся светлую прядь и уже потянулась было за красной лентой, чтобы вплести ее мне в косу.

— Не надо, — слишком быстро остановила ее я, — Давай без ленты. Заплети обыкновенно.

Ефрасинья вопросительно взглянула на меня.

— Ну уж нет, княжна. Негоже такой девице как вы ходить с наспех заплетенной косой. И потом, с лентой, привычнее да красивее... — пробормотала она.

Я почувствовала, как щеки предательски вспыхнули.

Красивее.

Нет.

Не для него.

Мне нужно спасти человека, обреченного на смерть. И только.

Я поспешила накинуть на себя мантию, отгоняя неприятные размышления и сосредотачиваясь лишь на задуманном.

А потом кротко склонив голову, неторопливо вышла из покоев вместе с Ефрасиньей, чтобы та ничего не заподозрила. Подождала, когда она скроется в горнице, и направилась в подземелье.

В переходах сновали слуги, и я пряталась от них под мантией, осторожничая и добираясь до нужного места маленькими перебежками. Сворачивая к лестнице, ведущей в подземелье, я вдруг заметила впереди знакомую широкую тень. А затем услышала голос.

Батюшка.

Он неторопливо шел по переходу к мужской половине терема.

Сердце болезненно сжалось.

Не раздумывая, я юркнула за широкий дубовый столб, почти прижавшись спиной к холодной стене, и задержала дыхание, словно один только звук моего сердца мог выдать меня.

Князь даже не взглянул в мою сторону.

Полы тяжелой шубы медленно скользнули по деревянному настилу, и вскоре он исчез за поворотом.

Я еще несколько мгновений не решалась выйти из своего укрытия, а затем быстро сбежала по каменным ступеням вниз.

Найдя нужную дверь, которая теперь казалась привычной, я кинулась к ней и бесцеремонно ворвалась внутрь.

— Мы должны спасти монаха! — обратилась я к палачу, а сама не могла отвести взгляд с монаха, который выглядел полуживым... Израненным...

Палач только закатил глаза.

Его раздражение от моего прихода больно полоснуло меня по сердцу.

Я и сама не знала, чего ждала.

Быть может того, что он хотя бы не станет смотреть на меня так, словно я явилась сюда лишь затем, чтобы нарушить его покой.

После всего случившегося.

После вчерашнего удара.

Обида накрыла так неожиданно, что я не успела совладать с собой. Глаза мгновенно наполнились слезами.

Я отвернулась, торопливо смахивая их ладонью, но они продолжали одна за другой катиться по щекам, и с каждой новой слезой мне становилось все тяжелее удерживать в груди ту боль, которую я несла сюда в надежде хоть ненадолго разделить с кем-то другим. И тогда я дала волю чувствам и разрыдалась, не в силах больше скрывать от него свои душевные терзания.

— Он... Он... Ударил меня.

— Тише... Тише, ласточка...

Он поймал ладонями мое лицо. Нежно. Мягко.

Это странно. Это вообще не про него.

Все равно. Мне все равно на него. Я пришла для того, чтобы спасти монаха и... И... Потому что мне больно. И казалось, он единственный, кто не причинял мне ничего дурного. Окромя грехопадения... За которое я по-прежнему была зла на него.

Он гладил меня. Обнимал. Впервые я видела его таким.

А потом... Палач начал искать способы, как можно спасти отца Мефодия. Вопреки моим неприятным ожиданиям, нам впервые удалось сделать что-то вместе.

Не как заклятым врагам, а напротив, как будто мы всегда были заодно...

***

Все случилось так быстро, что теперь воспоминания сливались передо мной в один непрерывный поток: тяжелая каменная плита, скрывавшая узкий лаз, темный ход, в котором едва хватало места для двоих, широкая спина Яра, уверенно шедшего вперед так, будто он знал эти переходы лучше любого строителя терема, и отец Мефодий (откуда-то палач знал его имя), которого он почти волоком тащил по холодному камню, пока мы наконец не добрались до моих покоев, где под кроватью нашлось единственное место, способное ненадолго укрыть его от княжеского гнева, и именно тогда меня сильнее всего поразило вовсе не наше безумие, а то спокойствие, с которым палач ориентировался среди тайных ходов, словно эти стены уже давно доверили ему все свои самые страшные секреты. Конечно, мы не знали, что будем делать дальше. Но пока это было все, что мы могли предпринять.