Он купил мою судьбу

Он обернулся ко мне.

— Сейчас у тебя другие дела, Мелисса. Двадцать девятое — благотворительный вечер. Ты должна быть там. С Тимуром. Как его невеста.

— А Гордеев?

— Гордеев подождёт, — отец сел в кресло. — У тебя ещё будет время на охоту. Но не сейчас.

Я кивнула. Отец не терпел возражений.

— Хорошо, — сказала я. — Подождёт.

— Иди отдыхай, — отец махнул рукой. — У тебя был долгий день.

Я развернулась и пошла к двери.

— Мелисса, — окликнул он.

Я обернулась.

— Ты не убила Морозова, — сказал он. — Почему?

Я помолчала.

— Потому что живой он принёс больше пользы, чем мёртвый, — ответила я. — И потому что я дала слово.

— Слово врагу?

— Слово — это не для врагов, отец, — сказала я. — Слово — это для себя.

Он ничего не ответил. Я вышла.

Я сидела на кровати, смотрела на свои руки. Чистые. Ни крови. Ни царапин. Сегодня я не убивала.

Внутри пульсировало что-то тёмное, неутолённое. Охота не началась. Её отложили. Гордеев — пока не тронутый. Но я знала, что это ненадолго.

Я достала клинок — тот самый, с семи лет. Провела пальцем по лезвию. Острое. Верное. Молчаливое.

— Потерпи, — сказала я ему шёпотом. — Скоро будет работа. Но не сегодня.

Я убрала клинок под подушку. Легла. Закрыла глаза.

Перед мысленным взором стояло лицо. Но не Гордеева. Не отца. Даже не Морозова.

Тимур.

Его разноцветные глаза. Его усмешка. Его пальцы на моей талии. Его укус. Его кровь на моих губах.

Двадцать девятое декабря.

Благотворительный вечер.

Неделя.

Семь дней.

Я не знала, что жду этой встречи. Но где-то глубоко, там, куда я не любила заглядывать, теплилось что-то живое.

Не страх.

Не надежда.

Азарт.

— Посмотрим, разноглазый, — прошептала я в темноту. — Кто кого переиграет.

За окном всё так же падал снег.

Я закрыла глаза и провалилась в сон.

**Тимур.**

Он не спал.

Сидел в своём кабинете, листал бумаги, пил виски, смотрел на телефон. На экране — фотография Мелиссы. Единственная, которую ему удалось найти. Старая. Ещё школьная. Рыжие волосы распущены, глаза — два зелёных огня.

За окном снег. Тишина. Только часы тикают.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказал Тимур, не поднимая головы.

Вошел Глеб. С папкой в руках. С лицом человека, который принёс новости и не знает, обрадуют они или нет.

— Тимур Арсеньевич, — сказал он. — Есть информация.

— Выкладывай.

Глеб положил папку на стол.

— Наши люди в окружении Демида передали: сегодня вечером Мелисса Демидовна выезжала на склад к некоему Андрею Сергеевичу Морозову. Бывший партнёр Лисовского. Перестал платить. Нашёл других покровителей.

Тимур поднял глаза.

— И?

— Морозов жив. Но сломлен. Его увезли в неизвестном направлении. Наши люди не знают, что именно произошло на складе. Детали задания знает только Мелисса и сам Демид.

— Значит, Мелисса работает, — Тимур усмехнулся. — И работает чисто. Если ваши люди не узнали, что там было.

— Да, — Глеб кивнул. — Но есть ещё кое-что.

— Говори.

— Перед тем как Морозова увезли, он назвал имя. Кто стоял за его предательством.

Тимур взял папку. Открыл. Внутри — несколько листов с досье. Фотография мужчины лет шестидесяти. Седые волосы. Холодные глаза.

— Виктор Сергеевич Гордеев, — прочитал Тимур. — Старый партнёр Демида. Давно. И надо же — крыса.

— Наши люди говорят, что Демид пока не принимает мер, — добавил Глеб. — Отложил.

— Отложил? — Тимур поднял бровь. — Это не похоже на Лисовского.

— У Мелиссы скоро свадьба, — напомнил Глеб. — Благотворительный вечер через неделю. Демид не хочет шума.

— Или готовит что-то более масштабное, — Тимур закрыл папку. — Оставь это у меня.

— Понял. Ещё что-нибудь?

— Да, — Тимур посмотрел на помощника долгим взглядом. — Узнай, где она будет после вечера. Я хочу отвезти её домой.

— Она будет с отцом, — напомнил Глеб. — Демид Лисовский всегда задерживается до конца. Не любит упускать контроль.

— Значит, я буду ждать, — Тимур усмехнулся. — Он не сможет держать её рядом вечно. Рано или поздно она отойдёт. А я буду рядом.

Глеб кивнул и вышел.

Тимур остался один. Смотрел на папку. На фотографию Гордеева.

— Гордеев, — повторил он. — Вот ты кто.

Он откинулся в кресле. Закрыл глаза.

Перед ним стояла она. Мелисса. На складе. С клинком. Или пистолетом. С холодными глазами. Которая не убила, когда могла. Которая взяла слово и сдержала его.

— Что же ты за зверь, Мелисса Лисовская? — прошептал он.

Он открыл глаза. Взял телефон. Написал Глебу:

«Платье Мелиссы на благотворительный вечер пока неизвестно. Она ещё не выбрала. Следим».

Ответ пришёл через минуту: «Понял».

Тимур усмехнулся. Поставил телефон на стол.

Через неделю он увидит её снова.

И на этот раз — при всех.

Он не знал, чего ждал больше: её улыбки для камер или её пустых глаз, которые сводили его с ума.

— Жди, лисичка, — сказал он в пустоту. — Я приду.

Я лёг далеко за полночь. Не спалось.

Ворочался, смотрел в потолок, думал о ней. Все еще.

О её ударе. О её укусе. О её смехе, когда он впился зубами в её шею.

— Маленькая дьяволица, — прошептал я в темноту.

Закрыл глаза.

И увидел её.

Рыжую. С изумрудными глазами. В платье, которое она выберет сама.

Она смотрела на меня. Пусто. Холодно.

А я хотел, чтобы она смотрела иначе.

Не знал — как.

Но знал, что добьётся этого.

За окном всё так же падал снег.

Тихо. Бесконечно. Равнодушно.

Глава 4

**Глава 4**

**Мелисса.**

Семь дней.

Сто шестьдесят восемь часов.

Десять тысяч восемьдесят минут.

Мне потребовалось ровно столько, чтобы понять: я постоянно думаю о нем

Я не выходила из дома.

Тренировки. Допросы. Короткие встречи с отцом, который проверял её готовность. Морозов был жив, но сломлен — его отправили туда, откуда не возвращаются. Гордеев ждал. Отец ждал. Все ждали.

Я ждала тоже.

Двадцать девятого.

Тимура.

Я не говорила о нём вслух. Даже с Русланом. Даже с Лизой, которая заходила каждый вечер с чашкой чая и тревожными вопросами.

— Ты думаешь о нём? — спросила Лиза однажды.

— О ком? — ответила, хотя знала.

— О Тимуре.

Я промолчала. Это было ответом.

Я не думала о нём. Я чувствовала его. В своей талии, где остались синяки от его пальцев. На своей шее, где ещё не до конца зажил след от его укуса. В своей голове — его голос, его шёпот, его «маленькая лисичка».

Я ненавидела себя за это.

Но ничего не могла с собой сделать.

Двадцать девятого декабря, я проснулась затемно.

Не от будильника — от собственного дыхания. Слишком частое. Слишком громкое. Как после бега. А я просто лежала и смотрела в потолок.

Снег за окном перестал. Впервые за две недели. Серое утро смотрело на меня пустыми глазами — как я сама смотрела на мир последние тринадцать лет.

Сегодня всё изменится.

Я не знала — как. Не знала — в какую сторону. Знала только, что обратной дороги не будет.

Встала. Зашла в ванную.

Ледяная вода обожгла лицо, разогнала остатки сна. Я смотрела на себя в зеркало — на изумрудные глаза, на бледную кожу, на шрам на щеке — тонкую белую линию, которую оставил клинок Тимура.

Она почти зажила. Почти исчезла.

Но я знала — если провести пальцем, почувствую. Она там. Под кожей. Как он.

Я выключила воду. Вытерлась. Начала готовиться.

Я не люблю долгие сборы. Не люблю, когда вокруг меня суетятся стилисты, визажисты, горничные. Не люблю, когда моё тело превращают в холст.

Сегодня я решила так же.

Никаких помощников. Только я.

Я достала платье из шкафа. Оно висело там три дня — я ждала. Не знала, чего. Может, знака. Может, смелости.

Бордовое.

Не кроваво-красное — не для него. Не винное — не для гостей. Бордовое, цвета переспелой вишни, цвета старой крови, цвета заката перед бурей.

Ткань струилась в пальцах — тяжёлый шёлк, матовый, без блеска. Длинное, в пол. Без рукавов — открытые руки от плеч до запястий.

Я не стесняюсь своих шрамов. Их много — старых, белых, почти незаметных, если не знать, где смотреть. На предплечьях — от клинков, когда училась держать оружие. На плечах — от осколков, когда училась уворачиваться. На ладонях — от верёвок, когда училась выкручиваться.

Каждый шрам — урок. Каждый урок — выживание.

Я не прячу их. Пусть видит. Пусть смотрит. Пусть понимает: меня не так просто убить.

Спина открыта почти полностью — глубокий вырез до поясницы. Позвонки, лопатки, тонкая кожа. Всё на виду. Никакой защиты.

Шея приоткрыта — не высокий ворот, а мягкий вырез-лодочка, открывающий ключицы и основание шеи. Там, где неделю назад красовался след его укуса. Корректор скрыл синяк почти полностью, но если присмотреться... пусть присматривается.

Спереди — скромно. Закрытая грудь, никакого декольте. Сегодня я не игрушка.

И разрез. Единственный. От бедра и почти до щиколотки. Вертикальная полоса обнажённой кожи — узкая, как лезвие. Каждый шаг будет открывать ногу. Каждый поворот — дразнить.

Я надела платье. Ткань скользнула по телу, как вода. Холодная. Тяжёлая. Опасная.

Подошла к зеркалу.

Из отражения на меня смотрела не та девушка, которая стояла здесь неделю назад в изумрудном платье. Не та, которая позволяла Тимуру прижимать себя к столешнице.

Другая.

Та, которая сама выбирает, когда нападать. Та, которая не ждёт удара — наносит его первой.

Я распустила волосы. Рыжая волна упала на плечи, закрыла открытую спину лишь наполовину. Волосы — единственная защита. И единственное украшение.

Никаких заколок. Никаких украшений — только браслет, который подарил Руслан. Виноградная лоза. М.И.Р.

Макияж — почти никакой. Тональный крем, чтобы скрыть синяки на запястьях. Тушь, чтобы сделать взгляд глубже. И помада. Коричнево-бордовая — в тон платью.

Моя помада.

Я смотрела на себя и почти узнавала.

— Сегодня ты не охотник, — сказала я своему отражению. — Сегодня ты — приманка.

Я улыбнулась. Холодно. Хищно. Красиво.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

На пороге появился Руслан. В чёрном костюме, с тревогой в глазах. Он смотрел на меня долго — так, как смотрел в детстве, когда я разбила коленку, а он не знал, как мне помочь.

— Ты готова? — спросил он.

— Всегда, — ответила я.

Он протянул руку.

Я взяла её.

— Пойдём, — сказал он.

— Пойдём, — ответила я.

За дверью ждал коридор. За коридором — лестница. За лестницей — выход.

А за выходом — он.

Тимур.

**Тимур.**

Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут.

Я работал. Как одержимый. Порты, контракты, переговоры. Встречи с поставщиками, подписание документов, проверка цифр. Глеб не успевал за мной — я требовал отчёты каждый час.

Но главного я не находил.

Информацию о ней.

Мелисса Лисовская. Моя будущая жена. Я знал о ней меньше, чем о любом своём враге.

Глеб приносил папки — одна другой тоньше. Даты рождения. Адреса. Счета. Старые школьные фотографии. И всё. Ни одного недавнего снимка. Ни одного интервью. Ни одного упоминания в прессе.

— Это всё? — спрашивал я.

— Всё, — отвечал Глеб. — Её прошлое закрыто. Демид стёр его начисто.

Я бесился. Но ничего не мог сделать.

По ночам я не спал.

Она снилась мне. Каждую ночь. Рыжая. С изумрудными глазами. То с клинком в руке. То в уборной на мраморной столешнице. То просто стояла напротив и смотрела — пусто, холодно, так, что кровь стыла в жилах.

— Что ты со мной делаешь? — шептал я в темноту.

Ответа не было.

Я думал о ней. О её ударе. О её укусе. О её смехе, когда я впился зубами в её шею.

Я хотел забыть её — не мог.

Я хотел понять её — не получалось.

Я хотел увидеть её снова — и ненавидел себя за это.

Глеб заметил моё состояние.

— Вы сами не свой, — сказал он однажды.

— Знаю, — ответил я.

— Может, отменить вечер?

— Нет.

Я смотрел на снег за окном и думал: через несколько дней я увижу её. И тогда — будь что будет.

Я ждал.

Семь дней я только и делал, что ждал.

И работал. И не спал. И думал о ней.

Двадцать девятого я увижу её снова.

Двадцать девятого декабря, я не спал всю ночь.

Не в первый раз за эту неделю. Но сегодня — особенное. Сегодня я увижу её.

Я встал затемно, подошёл к окну. Снег перестал. Впервые за две недели. Серое утро смотрело на меня холодными глазами — как она сама.

— Хватит, — сказал я своему отражению в стекле. — Сегодня не день для слабости.

Отражение молчало. У него были разноцветные глаза — один голубой, один карий. И тёмные круги под ними.

Я отошёл от окна, прошёл в ванную. Ледяная вода обожгла лицо, разогнала остатки сна. Я смотрел на себя в зеркало — на небритую щетину, на жёсткие скулы, на глаза, которые видели слишком много.

— Ты — Тимур Левицкий, — сказал я себе. — Ты не дрожишь перед выходом.

Я выключил воду. Вытерся. Начал готовиться.

Глеб приехал за два часа до выхода. Я сидел в гостиной в халате, с чашкой чёрного кофе. Передо мной на столе лежали три галстука — чёрный, бордовый, серебряный.

— Выбирай, — сказал я, даже не поздоровавшись.

Глеб подошёл, посмотрел на галстуки.

— Бордовый, — сказал он.

— Почему?

— Потому что это цвет страсти. Цвет крови. Цвет опасности. Вы же хотите её напугать?

Я усмехнулся.

— Нет, — сказал я. — Я хочу, чтобы она поняла: я — её зеркало.

Я взял бордовый галстук, посмотрел на него, положил обратно.

— Чёрный, — сказал я. — Без галстука.

— Расстёгнутые пуговицы? — уточнил Глеб.

— Как в тот вечер, — кивнул я. — Когда я впервые её увидел.

Глеб ничего не сказал. Просто кивнул и отошёл к двери.

— Что по платью? — спросил я, делая глоток кофе.

— Ничего, — ответил Глеб. — Она так и не выбрала стилиста. Никто не видел. Даже наши люди в доме Лисовских не смогли узнать.

Я усмехнулся.

— Умная, — сказал я. — Не хочет, чтобы я знал.

— Или просто не хочет, чтобы вы думали о ней, — рискнул заметить Глеб.

— Слишком поздно, — я покачал головой. — Я только о ней и думаю.

Я допил кофе, поставил чашку на стол.

— Ладно, — сказал я. — Пора одеваться.

Я одевался медленно, словно надевал доспехи перед боем.

Чёрные брюки — идеально отглаженные, сидят как влитые. Чёрная рубашка — шёлк, холодный на ощупь, скользит по пальцам. Я застегнул только две пуговицы снизу, оставив грудь открытой. Пусть видит шрамы. Пусть видит, что я тоже умею выживать.

Чёрный пиджак — на плечи, как броня. Ткань тяжёлая, дорогая, непроницаемая.

Я посмотрел на себя в зеркало.

Мужчина с разноцветными глазами смотрел на меня в ответ. Опасный. Собранный. Голодный.

Я не улыбнулся своему отражению. Не произнёс ни слова.

Просто взял со стола телефон. На экране — её старая фотография. Школьная. Рыжие волосы распущены, глаза — два зелёных огня. Единственное изображение, которое мне удалось найти.

— Сегодня, — сказал я тихо. — Сегодня я увижу тебя.

Я убрал телефон в карман.

— Цветы? — спросил Глеб из дверного проёма.

— Красные розы, — ответил я, не оборачиваясь. — Много.

— Сотня?

— Две.

Глеб кивнул и исчез.

Я остался один. Стоял перед зеркалом и смотрел на себя — на чёрный костюм, на открытую грудь, на разноцветные глаза.

— Она не боится тебя, — сказал я вслух. — Сегодня ты сделаешь так, чтобы она хотя бы задумалась.

Я поправил воротник. Заправил прядь волос, упавшую на лоб.

Вышел из спальни.

Глеб ждал в гостиной с планшетом в руках.

— Ещё четыре часа, — сказал он.

— Долго, — я сел в кресло.

— Вы умеете ждать, — напомнил Глеб.

— Умею, — согласился я. — Но не сегодня.

Я взял со стола досье Гордеева. Открыл. Фотография мужчины с седыми висками и холодными глазами смотрела на меня.

— Виктор Сергеевич Гордеев, — прочитал я вслух. — Старый партнёр Демида Лисовского. Предатель.

Я перелистывал страницы, впитывая информацию. Привычки. Слабости. Любовницы. Маршруты. Всё, что могло пригодиться.

Потом закрыл папку.

— Глеб, — сказал я.

— Да?

— Продолжай копать. Я хочу знать о нём больше, чем он сам.

— Понял, — Глеб кивнул.

Я встал, подошёл к окну.

За окном светало. Серое утро превращалось в серый день. Город внизу просыпался — машины, люди, суета.

Я смотрел на снег и думал о ней.

О её пустых глазах. О её холодных руках. О её голосе, который сказал: «я уже сломана».

— Сегодня, — прошептал я. — Сегодня я попробую понять, что ты такое, Мелисса Лисовская.

Я отошёл от окна.

— Глеб, — позвал я.

— Да?

— Машина готова?

— Будет через час.

— Хорошо, — я сел в кресло. — Я подожду.

Я взял телефон. На экране — её фотография.

Я смотрел на неё и думал: какая она сегодня?

В платье, которого я не видел. С макияжем, который выбрала сама. С улыбкой — фальшивой или настоящей?

Я не знал.

Но хотел узнать.

Я выключил телефон, откинулся на спинку кресла.

— Жди, лисичка, — сказал я в пустоту. — Я иду.

**Мелисса.**

Машина мягко катилась по заснеженным улицам.

Я сидела у окна, смотрела на проплывающие мимо фонари и не видела их. Перед глазами был он. Тот, кого я должна была ненавидеть. Тот, кого я ненавидела. Наверное.

Рядом со мной — Лиза. Она нервно теребила край своего платья — нежно-голубого, воздушного, такого нежного, что у меня сводило скулы. Мы такие разные. Она — свет. Я — тьма.

Напротив — Руслан и отец.

Руслан смотрел на меня. В его глазах — тревога. Он не сказал ни слова с тех пор, как мы сели в машину. Просто смотрел. И я знала, что он видит больше, чем я хочу показывать.

Отец — холоден, как всегда. Изумрудные глаза — мои глаза — смотрели в окно, на город, на снег. Он не оборачивался. Не говорил. Не проверял, готова ли я. Он знал: я всегда готова.

Тишина в салоне была тяжёлой, почти осязаемой.

— Мелисса, — голос Лизы нарушил тишину.

Я повернула голову.

— Да?

— Ты… как ты?

Я усмехнулась. Как я? Хороший вопрос. Я не знала ответа.

— В порядке, — ответила я. Как всегда. Ложь, которая стала правдой. Или правда, которая стала ложью. Я уже не различала.

Лиза хотела спросить ещё что-то — я видела. Но Руслан чуть качнул головой, и она замолчала. Хорошая девочка. Послушная.

Отец заговорил первым.

— Сегодня вечером ты должна быть безупречной, — сказал он, не глядя на меня. — Никаких скандалов. Никаких эмоций. Ты — моя дочь. Ты — его невеста. Ты — лицо нашей семьи.

— Я знаю, — ответила я.

— Тимур будет рядом, — продолжил отец. — Не позорь меня. Не позорь его.

Я промолчала.

Руслан сжал челюсти — я видела, как заиграли желваки. Он хотел что-то сказать, но сдержался. Не при отце. Никогда не при отце.

Машина свернула к месту проведения вечера.

Я видела в окно освещённую лестницу, швейцаров в чёрных костюмах, мелькающие тени гостей за стеклянными дверями. Где-то там, внутри, он уже ждал. Или приедет позже.

— Выходим, — сказал отец.

Дверь открылась. Холодный воздух ударил в лицо — сухой, морозный, отрезвляющий.

Отец вышел первым. За ним — Руслан, который подал руку Лизе. Потом — я.

Я ступила на снег — каблуки чуть провалились, но я удержала равновесие. Поправила платье — бордовое, струящееся, без рукавов. Открытая спина, приоткрытая шея. Старые шрамы на руках — на виду.

Я подняла голову. Выпрямила спину.

Отец взял меня под руку.

— Улыбайся, — сказал он сквозь зубы.

Я улыбнулась — той самой вежливой, фальшивой улыбкой, которой владела в совершенстве.

Мы пошли вверх по лестнице.

Двери открылись — и нас накрыло волной света, музыки и голосов.

Люминесцентные шары под потолком. Живая музыка — струнный квартет. Десятки камер — фотографы, журналисты, операторы. Сотни гостей.

Когда мы вошли, зал замер.

Я знала, почему. Не потому, что я была красива. А потому, что я — Мелисса Лисовская. Дочь Демида. Та, кого почти никогда не видят на публике. Та, о ком ходят слухи.

Отец вёл меня под руку — медленно, величественно. Руслан с Лизой шли следом.

Я чувствовала взгляды — сотни взглядов. Мужские — жадные, раздевающие. Женские — завистливые, оценивающие. И один — другой.

Тяжёлый. Опасный. Горячий.

Я подняла глаза и сразу нашла его.

Тимур стоял у колонны. Чёрный костюм, чёрная рубашка, расстёгнутые пуговицы. В одной руке — бокал с тёмной жидкостью. В другой — ничего.

Он не улыбался. Не подошёл.

Просто смотрел — как хищник на добычу, которая сама идёт в лапы.

Я не отвела взгляд.

Отец остановился. Отпустил мою руку.

— Иди к нему, — сказал он тихо. — Весь город смотрит.

Я сделала шаг вперёд. Один. Второй. Третий.

Тимур ждал. Он не двигался с места — заставлял меня подойти первой.

Мелкая игра. Детская.

Я усмехнулась про себя и подошла.

Остановилась напротив. В метре. Ни ближе.

— Добрый вечер, — сказала я.

— Добрый вечер, Мелисса, — ответил он.

Его разноцветные глаза скользнули по моему лицу — медленно, изучающе. Задержались на шраме на щеке — том, который оставил он. На секунду — не больше. Потом опустились ниже — на открытые плечи, на приоткрытую шею, на разрез платья.

— Бордовое, — сказал он. — Я не угадал.

— Ты пытался угадать? — я чуть приподняла бровь.

— Я думал о тебе, — ответил он. — Это не одно и то же.

Я промолчала.

Он протянул руку — ладонью вверх. Не приказ. Предложение.

— Идём? — спросил он. — Нас ждут. Фотографы, гости, твой отец. Весь этот цирк.

Я смотрела на его руку — на шрамы на пальцах, на тёплую кожу, на опасное спокойствие.

Я вложила свою ладонь в его.

Пальцы сомкнулись — уверенно, сильно. Не больно. Властно.

Он повёл меня в зал — под руку, как настоящую невесту. Я шла рядом, чувствуя тепло его тела через тонкую ткань платья.

Вспышки камер ослепляли. Гости шептались. Где-то позади шёл отец, Руслан, Лиза.

Но я смотрела только вперёд.

На него.

Игра началась.

Мы шли через зал медленно — под руку, как настоящая пара. Я чувствовала его пальцы на своей талии — чуть выше, чем позволяли приличия. Тимур не скрывал: она моя. Я не сопротивлялась. Сегодня это была моя роль.

Вспышки камер били по глазам. Гости шептались, провожали нас взглядами. Я улыбалась — той самой вежливой, фальшивой улыбкой, которую отрепетировала за тринадцать лет. Тимур рядом — серьёзный, собранный, опасный. Никакой улыбки. Только лёгкий изгиб губ, который можно было принять за усмешку.

— Ты слишком напряжена, — прошептал он, наклоняясь к моему уху.

— А ты слишком самоуверен, — ответила я, не разжимая губ.

— Это не самоуверенность. Это знание.

— Чего?

— Что сегодня ты никуда не денешься.