Он купил мою судьбу

— Спасибо, — ответила я ровно.

— Правда-правда! — она посмотрела на Тимура, потом на меня. — Вы так смотритесь вместе...

Она осеклась, поняв, что сказала лишнее. Руслан, подоспевший следом, мягко взял её за локоть.

— Лиза, пойдём, — сказал он тихо. — Там наш столик.

Она кивнула, бросила на меня извиняющийся взгляд и ушла с ним.

Я осталась сидеть. Тимур — рядом.

— Твоя свояченица — милая девушка, — заметил он.

— Она не моя свояченица, — ответила я. — Пока нет.

— Скоро будет.

Я промолчала.

Он взял со стола свой бокал, сделал глоток. Виски. Я чувствовала запах — терпкий, горький, мужской.

— Ты сегодня ни разу не улыбнулась по-настоящему, — сказал он.

— А ты сегодня ни разу не сказал ничего, что стоило бы настоящей улыбки, — ответила я.

Он усмехнулся.

— Справедливо.

Он поставил бокал. Повернулся ко мне.

— Знаешь, Мелисса, — сказал он, — я думал, что этот вечер будет скучным. Фальшивые улыбки, пустые разговоры, обязательные танцы. Но ты... ты делаешь его интересным.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Я посмотрела на него.

— Ты странный, Тимур.

— Я знаю, — ответил он.

Мы смотрели друг на друга. В его разноцветных глазах не было вызова. Не было угрозы. Было что-то другое — что-то, что я не умела называть.

Я отвела взгляд первой.

Потому что боялась, что, если не отведу — не смогу оторваться.

Через час распорядитель снова вышел на сцену.

— Дамы и господа, — объявил он с той же фальшивой теплотой, что и в начале вечера. — Наш благотворительный вечер подходит к своей финальной стадии. Мы собрали уже более пяти миллионов на поддержку нуждающихся...

Я усмехнулась про себя. Нуждающихся. Если бы они знали, куда на самом деле уходят эти деньги. Не в детские дома. Не в больницы. Не в приюты для бездомных животных. А в карманы тех, кто сегодня сидит в этом зале в бриллиантах и дорогих костюмах.

«Благотворительность» была просто ширмой. Красивой вывеской для отмывания денег, дележа сфер влияния и покупки нужных связей. Все здесь это знали. И никто не говорил вслух.

Тимур повернулся ко мне.

— Скучаешь? — спросил он тихо.

— Я не скучаю, — ответила я. — Я наблюдаю.

— За чем?

— За тем, как взрослые люди играют в благотворителей, зная, что их деньги пойдут на очередную партию оружия или на взятку нужному чиновнику.

Тимур усмехнулся.

— Цинично.

— Реалистично, — поправила я.

Он взял со стола свой бокал, сделал глоток.

— А ты? — спросил он. — Ты играешь?

— Я здесь по приказу отца, — ответила я. — Это не игра. Это работа.

— А со мной? Ты тоже работаешь?

Я посмотрела на него.

— А ты? — спросила я в ответ.

Он не ответил. Только смотрел — долго, изучающе, как в первый раз.

— Ладно, — сказал он наконец. — Не хочешь говорить — не говори.

Аукцион продолжался. Лоты сменяли друг друга: картины, скульптуры, антиквариат, которые никто не собирался вешать на стены или ставить на полки. Просто очередная возможность перевести деньги из одного кармана в другой.

— Ты будешь что-то покупать? — спросил Тимур.

— А смысл? — ответила я. — Мои деньги всё равно вернутся в ту же систему. Это замкнутый круг.

Он кивнул. Поставил бокал.

— Я куплю один лот, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что от меня ждут, — ответил он. — Я — новое лицо в этом кругу. Я должен показать, что умею играть по их правилам.

Я смотрела на него. В его разноцветных глазах не было азарта. Не было жадности. Была холодная, трезвая расчётливость.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала я.

— А я и не кажусь умным, — ответил он. — Я кажусь опасным. Это важнее.

Он поднял руку с номерком, когда объявили очередной лот — старинные часы с бриллиантами. Назвал цену. Никто не стал перебивать.

Я смотрела, как он подписывает документы, как улыбается распорядителю, как кивает партнёрам за соседними столами.

Он вписывался. Легко. Свободно. Как будто всегда был здесь.

Но я знала — он такой же чужой в этом мире, как и я. Просто лучше прячет.

Аукцион шёл своим чередом. Я уже потеряла счёт лотам, когда распорядитель объявил следующий.

Аукцион продолжался. Лоты сменяли друг друга: картины, скульптуры, антиквариат, которые никто не собирался вешать на стены или ставить на полки. Просто очередная возможность перевести деньги из одного кармана в другой.

— Ты будешь что-то покупать? — спросил Тимур.

— А смысл? — ответила я. — Мои деньги всё равно вернутся в ту же систему. Это замкнутый круг.

Он кивнул. Поставил бокал.

— Я куплю один лот, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что от меня ждут, — ответил он. — Я — новое лицо в этом кругу. Я должен показать, что умею играть по их правилам.

Я смотрела на него. В его разноцветных глазах не было азарта. Не было жадности. Была холодная, трезвая расчётливость.

— Ты умнее, чем кажешься, — сказала я.

— А я и не кажусь умным, — ответил он. — Я кажусь опасным. Это важнее.

Он поднял руку с номерком, когда объявили очередной лот — старинные часы с бриллиантами. Назвал цену. Никто не стал перебивать.

Я смотрела, как он подписывает документы, как улыбается распорядителю, как кивает партнёрам за соседними столами.

Он вписывался. Легко. Свободно. Как будто всегда был здесь.

Но я знала — он такой же чужой в этом мире, как и я. Просто лучше прячет.

Аукцион шёл своим чередом. Я уже потеряла счёт лотам, когда распорядитель объявил следующий.

— А теперь, дамы и господа, — его голос стал сладким, как патока, — лот для настоящих ценителей прекрасного. Ужин с Мелиссой Лисовской в ресторане «Зимний сад» на двоих. Все средства идут в благотворительный фонд.

Я замерла.

Зал зашумел. Зашептался. Заулыбался.

Я повернулась к Тимуру. Он не смотрел на меня. Смотрел на сцену. Его челюсть была сжата так, что на скулах заходили желваки. Пальцы впились в подлокотник кресла — побелели костяшки.

— Ты знал? — спросила я тихо.

— Нет, — ответил он сквозь зубы. — Не знал.

— Организаторы не спросили?

— Я бы не согласился.

Я смотрела на него. В его разноцветных глазах горела холодная, тяжёлая ярость. Не на меня. На тех, кто посмел выставить его невесту на торги, как вещь.

— Ты злишься, — сказала я.

— Я в бешенстве, — ответил он.

— Хорошо, — сказала я. — Хотя бы не мне одной сегодня тошно.

Он не ответил.

На сцене распорядитель продолжал:

— Начальная ставка — пятьсот тысяч рублей.

Зал оживился. Кто-то поднял номерок.

— Шестьсот тысяч.

Тимур сидел неподвижно. Но я видела — он считает. Просчитывает. Решает.

— Семьсот тысяч.

Ещё один номерок.

— Миллион.

Тимур не двигался.

— Два миллиона, — раздался голос откуда-то из первого ряда.

Тимур повернул голову. Я проследила за его взглядом.

Мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм. Наглый взгляд. Андрей Викторович Соболев. Свой человек. Или нет. Я не помнила. Но Тимур, кажется, знал его.

— Три миллиона, — сказал Тимур. Голос — ровный, спокойный. Но я чувствовала — внутри него всё кипит.

Зал затих.

— Три миллиона раз, — объявил распорядитель. — Два...

— Четыре, — бросил Соболев, даже не обернувшись.

Тимур усмехнулся. Холодно. Опасно.

— Десять, — сказал он.

Зал ахнул.

Распорядитель замялся.

— Десять миллионов, — переспросил он.

— У вас проблемы со слухом? — Тимур посмотрел на него. — Я сказал — десять.

Больше никто не поднял руку.

— Лот продан, — объявил распорядитель. — Ужин с Мелиссой Лисовской достаётся Тимуру Левицкому за десять миллионов рублей.

Зал зааплодировал. Кто-то — удивлённо, кто-то — восхищённо, кто-то — с затаённым злорадством.

Тимур сидел, не двигаясь. Его профиль был высечен из камня.

— Ты переплатил, — сказала я.

— Знаю, — ответил он.

— Зачем?

Он повернулся ко мне. В его разноцветных глазах всё ещё горела ярость. Но была в ней и что-то ещё. Что-то, чего я не умела называть.

— Потому что никто, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я, — никто не будет покупать мою невесту, как вещь. Даже на благотворительном вечере. Даже ради приличий.

Я смотрела на него.

Он заплатил десять миллионов не за ужин со мной.

Он заплатил за то, чтобы показать всем: я — его. И трогать меня нельзя.

Это была не забота. Это была собственничество. Власть. Контроль.

Но почему-то внутри меня что-то дрогнуло.

Я не позволила себе это чувствовать.

— Ты идиот, — сказала я.

— Возможно, — согласился он.

Он взял бокал. Сделал глоток. Виски кончился.

— Глеб, — позвал он помощника, стоявшего за стулом. — Ещё.

Глеб кивнул и исчез.

Я смотрела на Тимура.

Он смотрел в зал.

Между нами снова натянулась та невидимая нить — напряжения, войны, чего-то неуловимого.

Я не знала, что это.

Но знала, что этот вечер я запомню надолго.

Не из-за камер.

Не из-за отца.

Не из-за гостей.

Из-за того, как он заплатил десять миллионов, чтобы никто другой не прикоснулся ко мне.

Даже к моему времени.

Даже к моему имени.

Даже к тени моего внимания.

Я ненавидела его за это.

Но почему-то не могла заставить себя отвернуться.

Аукцион закончился. Гости снова рассредоточились по залу — кто-то танцевал, кто-то пил, кто-то обсуждал сделки под видом светской беседы.

Тимур разговаривал с каким-то партнёром. Отец стоял у дальней стены в окружении своих людей. Руслан с Лизой кружили в медленном танце.

Я осталась одна за столом.

Внутри всё кипело — от его взглядов, от его поступка, от этих десяти миллионов, которые он швырнул, чтобы никто другой не посмел претендовать на ужин со мной. От того, что это вызвало во мне не только злость.

Мне нужно было выйти.

Не в уборную — там снова могут быть женщины с их вопросами, с их жалостью, с их фальшивыми улыбками. Не к отцу — он только что приложил руку к моему запястью, и оно всё ещё болело. Не к Руслану — он слишком хорошо меня знал, он бы увидел лишнее.

Мне нужно было на воздух. В темноту. В холод. В тишину.

Я встала. Тимур не заметил — он был увлечён разговором. Отец тоже. Руслан танцевал.

Я выскользнула из зала через боковой выход — туда, где не было охраны, где не было камер, где никто не смотрел.

Коридор. Ещё один. Лестница. Чёрный ход.

Я толкнула дверь и вышла на улицу.

Воздух.

Холод ударил в лицо — сухой, морозный, отрезвляющий.

Здесь не было снега. Снег перестал несколько дней назад, и двор был расчищен, только лёд блестел на асфальте под светом фонарей.

Я отошла от входа подальше — туда, где не было видно из окон. Где меня не могли заметить гости. Где не было никого.

Только темнота. Только холод. Только я.

Я достала сигареты.

Тонкие, ментоловые. Те самые, которые курила иногда на могиле матери. Которые никто не знал — даже Руслан. Даже Лиза. Даже отец.

Я не хотела, чтобы кто-то знал. Это была моя маленькая слабость. Моя маленькая тайна.

Я закурила.

Глубоко вдохнула. Ментол обжёг горло, холод обжёг лёгкие. Дым клубился в воздухе, поднимался к чёрному небу, растворялся в темноте.

Я смотрела на него и думала.

О матери. О том дне. О себе.

О Тимуре.

О том, как он сжал челюсти, когда объявили лот. О том, как его пальцы впились в подлокотник. О том, как он сказал: «никто не будет покупать мою невесту».

— Зачем ты здесь? — раздался голос из темноты.

Я не вздрогнула. Не обернулась.

— Курю, — ответила я.

— Я вижу, — голос приблизился.

Тимур вышел из тени. Чёрный костюм, чёрная рубашка, расстёгнутые пуговицы — он сливался с темнотой. В одной руке — сигарета. Уже зажжённая.

— Ты курил на дне рождения, — сказала я, не глядя на него. — Я помню запах. Табак, виски.

— Память у тебя хорошая, — он встал рядом. Не близко. На расстоянии.

— Я запоминаю всё, — ответила я.

Он затянулся. Выдохнул дым в сторону — не в меня.

— Как ты меня нашёл? — спросила я.

— Ты ушла, я заметил. Пошёл за тобой. Ты моя невеста, мне не нужны проблемы с твоим отцом, если с тобой что-то случится.

Я усмехнулась.

— Забота?

— Контроль, — поправил он. — Не путай.

— Я и не путаю.

Он сделал ещё одну затяжку.

— Ментол, — сказал он, принюхиваясь. — Серьёзно? Из всего, что можно курить, ты выбрала ментол?

— А что ты предлагаешь? Табак, от которого воняет на весь двор?

— Табак, от которого не сосёт под ложечкой через пять минут, — ответил он.

— У меня не сосёт, — сказала я.

— Врёшь.

Я повернулась к нему. Посмотрела в глаза.

— А ты проверь.

Он усмехнулся. Холодно. Опасно.

— Не лезь, — сказал он. — Я не в том настроении, чтобы играть в твои игры.

— А я играю? — я выпустила дым ему в лицо.

Он не моргнул. Не отвернулся.

— Ты играешь с огнём, Мелисса.

— А ты думаешь, я боюсь обжечься?

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала считать удары собственного сердца.

— Нет, — сказал он наконец. — Не боишься. В этом и проблема.

Он выбросил сигарету. Растоптал. Сделал шаг ко мне — теперь ближе.

— Слушай сюда, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ты можешь курить что хочешь. Можешь выходить куда хочешь. Можешь смотреть на меня как на пустое место. Но не смей играть со мной в эти игры. Потому что если я решу, что ты играешь, я отвечу. И тебе не понравится мой ответ.

— Угрожаешь? — спросила я.

— Предупреждаю, — ответил он. — Это разные вещи.

Я затушила сигарету о перила. Посмотрела на него.

— Предупреждение принято, — сказала я. — А теперь отойди. Я иду в зал.

— Иди, — он отошёл на шаг. — Я за тобой.

— Следишь?

— Контролирую, — поправил он. — Забыла?

Я пошла к двери, не оборачиваясь. Слышала его шаги сзади — ровные, спокойные, неотступные.

Он не должен был идти за мной.

Но он шёл.

И я не знала, что со мной делает тот факт, что я не хотела, чтобы он уходил.

Это пугало.

Но я не показывала.

Никогда.

Мы вошли в здание через тот же чёрный ход. Тимур шёл за мной — не рядом, но достаточно близко, чтобы я чувствовала его присутствие.

Коридор. Ещё один коридор. Лестница.

У дверей в зал я остановилась.

— Зайди первым, — сказала я, не оборачиваясь.

— Почему?

— Потому что вместе мы привлечём слишком много внимания. И без того весь вечер только и делают, что смотрят на нас.

— Пусть смотрят, — ответил он. — Я не стесняюсь.

— А я не люблю быть под прицелом.

Он усмехнулся.

— Ты всегда под прицелом, Мелисса. Просто не всегда это замечаешь.

Я ничего не ответила. Толкнула дверь и вошла в зал — одна.

Музыка играла, гости танцевали. На меня никто не обратил внимания — или сделал вид. Я прошла к столу, села на своё место.

Через минуту появился Тимур. Сел рядом. Взял бокал. Сделал глоток.

Мы молчали.

Отец наблюдал из другого конца зала. Его взгляд скользнул по мне, по Тимуру, по тому, как далеко мы сидим друг от друга. Он не улыбнулся. Но и не нахмурился.

Руслан с Лизой вернулись за стол. Лиза выглядела счастливой — раскрасневшейся, с блестящими глазами. Руслан — уставшим, но спокойным.

— Вы где были? — спросила Лиза, не подозревая.

— Выходили подышать, — ответила я.

— Вдвоём? — она улыбнулась.

— Случайно встретились, — сказал Тимур.

Она не поверила, но промолчала. Руслан посмотрел на меня долгим взглядом — я покачала головой: не сейчас.

Финал вечера.

Через час гости начали разъезжаться.

Кто-то прощался громко, с поцелуями и обещаниями скоро увидеться. Кто-то — тихо, почти незаметно. Отец стоял у выхода, пожимал руки, улыбался, кивал.

Я сидела за столом и ждала, когда можно будет уехать.

Тимур молчал.

— Ты устала? — спросил он наконец.

— Я всегда устаю на таких мероприятиях, — ответила я.

— Я отвезу тебя домой.

— Не нужно. Я с отцом.

— Твой отец останется до конца, — сказал Тимур. — Ты же знаешь.

Я знала. Отец всегда задерживался — не любил упускать контроль.

— Я вызову такси, — сказала я.

— Нет, — он покачал головой. — Я отвезу. Я жених. Это моя обязанность.

Я смотрела на него. В его разноцветных глазах не было вызова. Не было угрозы. Было что-то другое — что-то, чему я не доверяла.

— Хорошо, — сказала я. — Отвези.

Он кивнул.

Мы поднялись. Отец заметил — кивнул, разрешая.

— Мелисса, — сказал он, когда мы подошли к выходу. — Ты сегодня была на высоте.

— Спасибо, отец.

— Тимур, — он посмотрел на моего жениха. — Доставь её домой в целости.

— Не сомневайтесь, — ответил Тимур.

Мы вышли на улицу.

Чёрный автомобиль Тимура ждал у входа. Глеб открыл дверь, я села на заднее сиденье. Тимур — рядом.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём в полумраке салона. Тишина. Тяжёлая. Липкая. Смертельная.

Машина тронулась. Я смотрела в окно. Он смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд — не просто тяжёлый, а голодный. Бешеный. Как у пса, которого слишком долго держали на цепи.

— Ты сегодня много молчала, — сказал он. Голос — ровный, но я слышала: под ним клокочет.

— Мне нечего тебе сказать, — ответила я.

— А мне есть.

— Я не хочу слушать.

— А я хочу, чтобы ты слушала.

Он не схватил меня за подбородок. Он вцепился. Пальцами — в челюсть, сдавил так, что хрустнуло. Рванул к себе. Я ударилась затылком о его плечо. Звёздочки перед глазами.

— Слушай сюда, тварь, — прошипел он мне прямо в лицо. — Ты можешь строить из себя ледяную королеву сколько влезет. Можешь курить свой ментол. Можешь смотреть на меня как на говно. Но ты — моя. Ты поняла? Моя. И я буду ломать тебя каждый день, пока ты не перестанешь дышать без моего разрешения.

— Отпусти, — сказала я. Голос не дрожал. Но внутри всё оборвалось.

— Не отпущу. — Он сжал сильнее. Челюсть заныла. Я почувствовала, что ещё чуть-чуть — и он вывихнет её.

Я ударила.

Не ладонью. Не кулаком. Головой. В его лицо. Переносицей — в его переносицу. Хруст. Боль вспыхнула ослепительно. У него из носа хлынула кровь — на моё платье, на его рубашку, на кожаное сиденье.

Он зарычал. Не отпустил. Наоборот — засмеялся. Кровь текла по губам, по подбородку, капала на меня.

— Сильно, — прохрипел он. — Сильно, сука. Ещё.

— Отвали, — прошипела я, выплёвывая кровь — своей губы я не чувствовала, кажется, он порвал её при ударе.

Он не отвалил. Он развернул меня. Вжал лицом в стекло. Одной рукой заломил мою руку за спину — так, что хрустнуло плечо. Второй — вцепился в волосы на затылке, дёрнул назад, заставляя смотреть в потолок.

— Ты думала, я забуду, как ты назвала меня слабаком? — прошептал он мне в ухо. — Думала, я прощу? Я каждую ночь это вспоминаю. Как ты размазала кровь по моим губам. Как смеялась мне в лицо. Я кончал на эту мысль, Мелисса. Кончал. С твоим именем на губах.

— Ты больной, — выдохнула я.

— Да, — согласился он. — И ты тоже. Ты тоже кончала на эту мысль. Я видел твои глаза. Ты хотела меня. Ты хочешь меня до сих пор.

Он впился зубами мне в шею — не как тогда, в уборной. Сильнее. Глубже. На разрыв. Я закричала — не от боли, от ярости. Дёрнулась. Он держал крепко.

Я ударила его затылком в лицо — снова. Он отшатнулся, но не отпустил. Только зарычал громче.

— Глеб, — крикнул он, не поворачивая головы. — Кружи по городу. Не останавливайся, пока я не скажу.

— Понял, — ответил тот из-за перегородки.

Машина ускорилась.

Тимур навалился на меня всем телом. Вжал в дверь. Его колено раздвинуло мои ноги. Я чувствовала его возбуждение через ткань брюк. Он не скрывал. Не стеснялся.

— Чувствуешь? — прошептал он, касаясь губами моего уха. — Это ты. Ты делаешь это со мной. С первого дня. С того вечера в уборной. Ты сломала меня, Мелисса. Ты. И теперь я сломаю тебя.

— Отпусти, — повторила я. Но голос уже дрожал. Не от страха. От бешенства. От желания вцепиться ему в глотку зубами.

— Не отпущу, — он лизнул кровь на моей шее. — Никогда.

Я дёрнулась. Всей силой. Рванула зажатую руку — плечо хрустнуло, пронзило болью, но я вырвалась. Развернулась к нему. Вцепилась пальцами ему в волосы — дёрнула назад, с такой силой, что он застонал.

— Ты думаешь, ты один тут сумасшедший? — прошипела я ему в лицо. — Ты думаешь, я боюсь тебя? Я с семи лет убиваю людей, Тимур. Я режу их, не моргнув глазом. Я слушала, как они молят о пощаде, и засыпала с улыбкой. Ты для меня — никто. Пока.

Он смотрел на меня. Кровь текла по его лицу — из носа, из разбитой губы. Глаза — разноцветные, бешеные.

— Возьми нож, — сказал он.

— Что?

— Возьми нож, — повторил он. Достал из внутреннего кармана пиджака свой клинок — тот самый, которым царапнул мою щеку. Протянул мне рукояткой вперёд. — Порежь меня. Я хочу чувствовать тебя. Не кровь на губах — я хочу, чтобы ты оставила след на моём теле. Чтобы я засыпал с болью, которую ты мне дала. И просыпался с ней. Чтобы она была единственным, что я чувствую, когда тебя нет рядом.

Я смотрела на клинок. На его безумные глаза. На кровь, которая капала на моё платье.

— Ты ненормальный, — прошептала я.

— А ты только что это поняла?

Я взяла нож.

Медленно. Не отводя от него взгляда.

Провела лезвием по его щеке — там же, где он оставил шрам на моей. Не глубоко. Достаточно, чтобы выступила кровь.

Он закрыл глаза. Застонал. Не от боли — от удовольствия.

— Ещё, — прошептал он.

— Хватит, — сказала я, убирая нож.

— Почему?

— Потому что я не хочу, чтобы ты кончил раньше времени.