Он купил мою судьбу

— Да.

Я смотрел в окно на заснеженный город и думал о ней.

Встреча с поставщиками тянулась бесконечно. Мужчины в дорогих костюмах говорили о ценах, объёмах, сроках, а я смотрел на их губы и слышал только одно: «свадьба седьмого января».

— Тимур Арсеньевич, — позвал меня кто-то из них. — Вы согласны с условиями?

Я поднял глаза. Условия. Да какие там условия.

— Да, — сказал я. — Подписывайте.

Глеб бросил на меня быстрый взгляд. Он работал со мной пять лет и знал, что я никогда не соглашаюсь на условия, не прочитав их трижды. Но сейчас мне было плевать.

После встречи Глеб зашёл ко мне в кабинет. Закрыл дверь.

— Тимур Арсеньевич, вы не в себе, — сказал он прямо. За это я его и ценил — не лебезил, не боялся.

— С чего ты взял? — я разлил виски по двум стаканам. Один отодвинул ему.

— Вы только что отдали на три процента больше, чем планировали. И даже не торговались.

Я усмехнулся. Взял стакан, сделал глоток.

— У меня сегодня щедрое настроение, Глеб.

— У вас сегодня отсутствующее настроение, — поправил он, но виски взял. — Это из-за женщины?

Я посмотрел на него. Долго. Так, что он, кажется, пожалел о своём вопросе.

— Не лезь, — сказал я тихо.

— Понял, — он кивнул и отступил. — Что по портам? Документы готовы к завтрашнему дню.

— Отлично. — Я откинулся в кресле. — Ещё что?

— Благотворительный вечер двадцать девятого. Вы подтвердили участие. С Мелиссой Демидовной.

При упоминании её имени у меня внутри что-то дёрнулось. Я не понял — что. Злость? Нетерпение? Страх?

Нет. Не страх. Я не боюсь. Я никогда не боюсь.

— Подтвердил, — сказал я. — Приготовьте машину. И цветы. Какие-нибудь… дорогие. Чтобы пахли.

Глеб кивнул, что-то записал в телефон.

— Что-нибудь ещё?

Я хотел сказать «нет», но вдруг поймал себя на мысли, что хочу знать о ней больше.

— Глеб, — я сделал ещё глоток виски. — Что ты знаешь о Мелиссе Лисовской?

Глеб замер. Потом аккуратно поставил стакан на стол.

— Ничего, — сказал он. — И это странно. У неё нет социальных сетей. Нет публичных выходов. Её имя почти не упоминается в новостях. Только в связи с отцом. И то — редко.

— А что случилось тринадцать лет назад? — спросил я. — На её дне рождения?

Глеб покачал головой.

— Никто не знает. Перекрытая информация. Все документы засекречены. Даже мои люди не смогли ничего найти.

Я задумался. Это было необычно. Даже для семьи Лисовского.

— Продолжайте копать, — сказал я. — Мне нужно знать, кого я беру в жёны.

— Вы уже взяли, — осторожно заметил Глеб. — Сделка заключена.

— Я знаю, — я усмехнулся. — Но я хочу знать, что покупал.

Глеб кивнул и вышел.

Я остался один. Допив виски, я подошёл к окну. Внизу, на заснеженной улице, суетились люди. Маленькие. Безликие. Неважные.

А я думал о ней.

О её ударе. О её укусе. О её смехе, когда я впился зубами в её шею.

— Ты странная, Мелисса, — сказал я в пустоту. — И я узнаю, почему.

Я вернулся за стол. Разложил бумаги. Порта, оружие, контракты, сделки. Привычная работа. Привычная жизнь.

Но теперь в ней появилась она.

Рыжая.

С изумрудными глазами.

И её пустой взгляд, который я поклялся себе разбить.

Даже если для этого придётся сломать её саму.

Или сломаться самому.

**Мелисса.**

Свет за окном был серым, снежным. Я не слышала будильника — я почти не спала. Тело ломило, щеку саднило там, где вчера прошёлся клинок Тимура. Я опустила взгляд на свои руки — на запястьях уже проступили синяки. Там, где он сжимал их вчера. Я медленно подняла край футболки — на талии темнели следы его пальцев. Фиолетовые, злые.

В дверь постучали. Коротко, вежливо — горничная.

— Мелисса Демидовна, завтрак через пятнадцать минут.

— Я спущусь, — ответила я.

Голос прозвучал ровно, будто ничего не случилось. Будто вчера меня не целовал с кровью жених, а отец не продал меня первому, кто предложил цену.

Я встала. Зашла в ванную. Ледяная вода отрезвила, но синяки не смыла. Их пришлось прятать — высокий ворот водолазки, длинные рукава, никаких украшений, кроме браслета, который подарил Руслан.

В зеркале на меня смотрела девушка с изумрудными глазами. Спокойная. Холодная. Собранная.

Маска.

Я спустилась в столовую главного дома.

За столом уже сидели Руслан и Лиза.

Руслан — в домашней рубашке, с кругами под глазами, небритый. Лизу было видно меньше — она пряталась за чашкой кофе, но её тревожный взгляд скользил по моему лицу, по высокому вороту водолазки, по тому, как я двигаюсь — осторожно, бережно, будто каждое движение отзывается болью.

Отец ещё не вышел.

Я села на своё место — по левую сторону от пустующего главы семейства. Села ровно, положила руки на стол, сцепила пальцы.

— Доброе утро, — сказала я.

— Утро, — Руслан кивнул, но в его голубых глазах не было утра. Была тревога.

— Как спалось? — спросила Лиза тихо.

— Прекрасно, — солгала я.

Нам принесли завтрак. Яйца, тосты, блинчики, свежевыжатый сок. Я взяла чашку кофе — только кофе. Есть не хотелось. Внутри всё сжималось от вчерашнего.

Руслан смотрел на меня. Не сводил глаз.

— Ты не ешь, — заметил он.

— Не голодна, — ответила я, делая глоток.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Лиза под столом сжала его руку — я заметила это движение краем глаза. Она пыталась его успокоить.

Завтрак прошёл в молчании. Тяжёлом. Липком.

Когда прислуга убрала тарелки, отец всё ещё не появился. Это было странно. Демид Лисовский никогда не опаздывал к столу.

Руслан поднялся.

— Мелисса, — сказал он. — Нам нужно поговорить.

Я киваю.

Мы поднялись ко мне в комнату. Руслан закрыл дверь, прислонился к косяку.

— Как ты? — спросил он. Простой вопрос, но в его голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце.

— Жива, — ответила я.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Его голубые глаза — мамины глаза — сканировали моё лицо, мою шею, скрытую высоким воротом, мои руки, прикрытые рукавами.

— Что он тебе сделал вчера? — спросил Руслан тихо. — В уборной.

Я сделала глоток кофе. Горько. Обжигающе.

— Ничего такого, с чем я не справлюсь.

— Мелисса. — Он шагнул ко мне. — Я видел, как вы выходили. У него на губе была кровь. У тебя на лице — царапина. Я не слепой.

— Мы просто… познакомились поближе, — я усмехнулась, но усмешка вышла кривой.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь.

Руслан сел рядом со мной на кровать. Взял меня за руку — осторожно, будто боялся сломать. Когда его пальцы коснулись моих, я невольно вздрогнула. Синяки на запястьях отозвались тупой болью.

Он заметил. Конечно, заметил.

— Покажи, — сказал он глухо.

— Рус…

— Покажи, Мелисса. Или я сам посмотрю.

Я медленно подняла рукав водолазки. На запястье — тёмные отпечатки пальцев. Пять фиолетовых точек на бледной коже.

Руслан замер. Я видела, как его челюсть сжалась, как побелели костяшки на его собственных руках.

— Он тебя трогал? — спросил он. Голос был тихим. Слишком тихим.

— Не в том смысле, — ответила я. — Он просто злился.

— Он злился, — повторил Руслан. — И ты позволяешь ему так себя вести?

— А что мне остаётся? — я посмотрела ему в глаза. — Ударить в ответ? Я ударила. Не помогло. Укусить? Я укусила. Он укусил сильнее. Я — игрушка, Рус. Игрушки не имеют права голоса.

— Ты не игрушка, — прошипел он. — Ты моя сестра.

— А ещё я — дочь Демида Лисовского, — сказала я. — И меня продали. Как и Лизу. Ты думаешь, отец спросил бы моё мнение, даже если бы я была не сломана?

Руслан молчал. Я видела, как внутри него закипает ярость, которую он не может выплеснуть.

— Я узнаю, что он отцу дал, — сказал он наконец. — Я узнаю, почему отец согласился.

— И что это изменит?

— Может, ничего. А может, всё, — он сжал мою руку, на этот раз осторожно, не касаясь синяков. — Ты не должна выходить за него, если не хочешь.

— А если я уже не знаю, чего хочу? — вырвалось у меня.

Я не планировала этого говорить. Не планировала показывать слабость. Но Руслан — единственный, перед кем я могла её позволить.

Он обнял меня. Молча. Крепко.

— Мы что-нибудь придумаем, — прошептал он. — Клянусь.

Я не ответила.

— Мелисса, — он отстранился, заглянул мне в лицо. — Ты обещаешь, что позвонишь, если он снова... если что-то случится?

— Обещаю, — солгала я.

Он не поверил, но кивнул. Встал.

В этот момент в дверь постучали. Коротко. Три удара. Охранник.

— Мелисса Демидовна, вас вызывает отец. Срочно.

Руслан напрягся.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Не знаю, — ответил охранник. — Демид Дмитриевич ждёт в кабинете.

Я встала. Поправила ворот водолазки.

— Иду, — сказала я.

— Мелисса, — Руслан взял меня за локоть. — Если это связано с ним…

— Это связано с работой, — перебила я. — Отдыхай, Рус. Тебе нужно выспаться.

Я вышла из комнаты, не оглядываясь.

Кабинет Демида встретил меня привычным холодом. Тяжёлые шторы, массивный дубовый стол, оружие на стенах. Запах кожи, дерева и власти.

Отец сидел за столом. Перед ним — ноутбук, тонкая чёрная папка, стакан с тёмной жидкостью. Он не пил, просто держал стакан в руке, крутил его, смотрел на янтарные блики.

— Закрой дверь, — сказал он.

Я закрыла.

Отец указал на стул напротив себя. Я села. Выпрямила спину. Сложила руки на коленях. Ждала.

Он молчал долго. Разглядывал меня своими изумрудными глазами — такими же, как у меня. Искал что-то. Слабость? Страх? Не знаю. Надеюсь, не нашёл.

— Ты знаешь, почему я выдаю тебя замуж за Тимура? — спросил он наконец.

— Потому что он много заплатил, — ответила я.

— Не только, — Демид отставил стакан. — Он — союзник. Сильный. Богатый. Беспринципный. Такие люди нужны нашей семье.

— И поэтому ты продаёшь меня, — сказала я. Не вопрос. Констатация.

Отец чуть приподнял уголок губ. Это не было улыбкой.

— Ты не продана, Мелисса. Ты — вложена в актив. Как оружие. А оружие не имеет права выбора. У оружия есть только цель.

— И какова моя цель сегодня? — спросила я.

Я знала, что он вызвал меня не для разговоров о помолвке. Если отец зовёт в кабинет и закрывает дверь — значит, есть работа.

Отец взял со стола чёрную папку, бросил её передо мной.

— Андрей Сергеевич Морозов. Наш партнёр. Был.

Я открыла папку. Фотографии, схемы, досье. Мужчина лет пятидесяти. Дорогой костюм, седина на висках, цепкий взгляд. Склад на окраине города. Охрана — восемь человек. График перемещений. Привычки. Слабые места.

Я листала страницы, не торопясь. Впитывала информацию, как учили с детства. Лицо запоминать необязательно — перед смертью лица стираются. Важны привычки. Маршруты. Слабости.

— Что он сделал? — спросила я, закрывая папку.

— Решил, что может торговать сам. Без нас. Сбил процент. Перестал платить. Нашёл других покровителей.

Отец говорил спокойно, будто рассказывал о погоде. А я уже раскладывала в голове план.

Склад. Восемь охранников. Четверо у входа, двое на крыше, двое внутри. Морозов обычно в кабинете на втором этаже. Выходит покурить каждые полтора часа. Лучше брать его на выходе — меньше шума.

— Твоя задача, — Демид подался вперёд, — встретиться с ним. Задать вопросы. Узнать, кто за ним стоит. Кто надоумил его предать нашу семью.

— А после вопросов? — я подняла на отца глаза.

— После — ты решишь, — ответил он. — Жить ему или умереть.

Я кивнула. Это было привычно.

— Какие ограничения?

— Никаких. Ты знаешь, как это делается. Ты лучшая.

В его голосе не было гордости. Только факт.

Отец никогда не хвалил меня. Он просто констатировал: «ты лучшая». Как говорят, что снег белый или что нож острый. Без эмоций. Без тепла.

Я встала. Взяла папку.

— Когда?

— Сегодня вечером. В двадцать один ноль-ноль. Он будет на складе. Охрана — восемь человек. Оружие выберешь сама.

— Мне не нужно оружие, — сказала я.

Отец посмотрел на меня долгим, холодным взглядом.

— Знаю, — сказал он. — Но оно будет в машине. На всякий случай.

Я развернулась и пошла к двери.

— Мелисса, — окликнул он.

Я обернулась.

— Твой жених будет на благотворительном вечере двадцать девятого. — Голос отца стал чуть тише. — Посмотрим, как вы смотритесь вместе.

— Посмотрим, — ответила я и вышла.

Спустя время я сидела на кровати, перечитывала досье. Морозов. Андрей Сергеевич. Пятьдесят три года. Вдовец. На складе бывает три раза в неделю. По вечерам. Любит виски. Любит чувствовать себя хозяином жизни.

Сегодня он почувствует себя добычей.

Я закрыла папку. Встала. Подошла к шкафу, достала чёрную куртку, перчатки без пальцев, удобные ботинки на тонкой подошве — чтобы не шуметь.

В зеркале напротив стояла девушка в чёрном. С изумрудными глазами. С пустотой внутри.

Но пустота сегодня была другого рода. Не та, что от боли. А та, что бывает перед охотой. Сосредоточенная. Тихая. Смертельная.

Я взяла со стола свой клинок. Тот самый — который был у меня с семи лет. Которым я впервые взяла чужую жизнь. Провела пальцем по лезвию. Острое. Верное. Молчаливое.

Я убивала впервые в семь лет. Не по своей воле. Но с тех пор... с тех пор это стало тем, что я умею лучше всего.

Допросы. Боль. Правда, которую вырывают с мясом. Я научилась этому быстрее, чем улыбаться.

Я убрала клинок во внутренний карман куртки. Надела часы — ровно восемь вечера. Через час я должна быть на месте.

В дверь постучали.

— Войдите, — сказала я.

На пороге появился Руслан. Он смотрел на мою одежду, на моё лицо, на собранные волосы. Он всё понял.

— Отец дал задание, — сказал он. Не вопрос.

— Да.

— Кого?

— Неважно, — ответила я. — Важно, что к утру его не станет.

Руслан шагнул ко мне. Взял мои руки в свои, посмотрел в глаза.

— Ты справишься, — сказал он. — Ты всегда справлялась.

— Знаю, — я выдернула руки, поправила воротник куртки.

— Мелисса, — он позвал меня тише. — Ты помнишь, что ты не только оружие?

Я усмехнулась. Криво. Горестно.

— А кто ещё, Рус? Кто ещё я?

Он не ответил. Потому что не знал.

Я вышла из комнаты.

За окном темнело. Снег всё падал.

Через час я должна была стать или палачом, или судьёй.

Я знала, что выберу.

Я всегда выбирала смерть.

Я вышла через задний вход главного дома. Чёрная машина уже ждала — тонированные стёкла, бесшумный двигатель. Водитель, пожилой молчаливый мужчина по имени Борис, работал на отца двадцать лет. Он видел всё. Его уже ничем нельзя было удивить.

— Добрый вечер, Мелисса Демидовна, — кивнул он, открывая заднюю дверь.

— Вечер, Борис, — ответила я, садясь в машину.

В бардачке — пистолет с глушителем, два ножа, упаковка пластиковых стяжек, маска. Я взяла только свой клинок. Остальное оставила.

— Ждите здесь, — сказала я. — Я вернусь через час. Или не вернусь.

Борис кивнул. Он знал, что это значит. «Не вернусь» означало, что меня убьют. Такое случалось редко, но случалось. Тринадцать лет на такого рода заданиях — не могло быть без потерь.

Я пересела на водительское место, завела мотор и выехала за ворота.

Снег падал на лобовое стекло. Дворники смахивали его — мерно, спокойно, равнодушно. Я смотрела на дорогу и прокручивала в голове план.

Склад на окраине. Восемь охранников. Четверо у входа, двое на крыше, двое внутри. Морозов — в кабинете на втором этаже. Каждые полтора часа выходит покурить. Лучше взять его на улице — меньше шума.

Но я не люблю ждать. Я люблю заходить с парадного.

На часах было двадцать один ноль-ноль, когда я въехала на территорию склада.

Охрана у ворот — двое. Мужчины в чёрных куртках, с рациями на поясах. У одного — автомат, у второго — пистолет.

Я вышла из машины. Поправила куртку. Пошла к воротам медленно, спокойно, как на прогулку.

Снег хрустел под ботинками.

— Стоять! — окликнул меня охранник с автоматом. — Территория режимного объекта. Проход запрещён.

Я подняла голову. Посмотрела ему в глаза.

— Меня ждут, — сказала я.

— Кто?

Я назвала имя.

Охранник нахмурился. Достал рацию, что-то прошептал. Через десять секунд ворота открылись.

— Проходите, — буркнул он.

Я прошла. Не оглядываясь.

Внутри склада было темно и пахло машинным маслом. Грузовые контейнеры, ящики, погрузчики. Где-то наверху горел свет — кабинет Морозова.

Я поднялась по металлической лестнице. На втором этаже — двое охранников. Телохранители. Крупные, с переговорными устройствами в ушах.

— Мелисса Лисовская, — представилась я. — К Андрею Сергеевичу.

Они переглянулись. Один кивнул, открыл дверь.

Кабинет. Просторный. С панорамным окном, через которое виден весь склад. За столом — Морозов. Дорогой костюм, седина на висках, цепкий взгляд. Перед ним — стакан виски и пепельница с окурками.

Он поднял голову, увидел меня — и напрягся.

— Мелисса Демидовна, — сказал он. Голос был ровным, но я заметила, как дрогнули его пальцы. — Какой сюрприз. Отец не предупреждал, что вы приедете.

— Люблю неожиданности, — я закрыла за собой дверь. Села на стул напротив него. Не спрашивая разрешения.

Охранники остались снаружи.

Мы смотрели друг на друга. Морозов — цепко, настороженно. Я — спокойно, изучающе.

— Зачем пожаловали? — спросил он, делая глоток виски.

— Поговорить, — ответила я. — Отец просил передать несколько вопросов.

Он усмехнулся. Криво. Нервно.

— Передавайте.

— Почему вы перестали платить?

Вопрос ударил, как пощёчина. Морозов замер. Его пальцы сжали стакан так, что побелели костяшки.

— Это сложный вопрос, — сказал он осторожно.

— У меня есть время, — я откинулась на спинку стула. — И у вас есть время, чтобы ответить.

Он смотрел на меня долго. Оценивал. Просчитывал.

— Ваш отец задирает процент, — сказал он наконец. — Мы работаем с ним пятнадцать лет. Пятнадцать! А он всё повышает и повышает. Когда это остановится?

Я слушала. Не перебивала.

— Второй вопрос, — сказала я. — Кто вас надоумил?

Морозов побледнел.

— Никто. Я сам принял решение.

— Не лгите, — я сказала это спокойно, будто обсуждала погоду. — Вы не из тех, кто решается на предательство в одиночку. Кто вас подтолкнул?

Морозов молчал. Долго. Я видела, как капельки пота выступили на его лбу.

— Я не скажу, — прошептал он.

— Третий вопрос, — я не настаивала. — Что вы готовы отдать, чтобы жить дальше?

Он посмотрел на меня с надеждой. Глупец.

— Всё, — выдохнул он. — Деньги. Информацию. Долю. Всё, что скажете.

— Хорошо, — я кивнула. — Тогда назовите имя того, кто надоумил вас предать отца.

Он снова замолчал. Я видела, как в его голове шла борьба — между страхом смерти и страхом перед тем, кто стоял за ним.

— Я не могу, — сказал он. — Он убьёт мою семью.

— А я убью вас, — ответила я. — Прямо сейчас. Прямо здесь. И потом найду вашу семью. Не для того, чтобы убить. А для того, чтобы они знали, как вы предали тех, кто вам доверял.

Морозов побелел как мел.

— Вы не посмеете, — прошептал он.

Я встала. Медленно. Достала клинок.

— Вы хотите проверить?

Лезвие блеснуло в свете настольной лампы. Морозов смотрел на него, как кролик на удава.

— Пожалуйста, — его голос сорвался. — Пожалуйста, не надо.

— Имя, — сказала я. — И вы уйдете. Живым. Из города. Навсегда. Забудете, кто такой Демид Лисовский. Забудете, что такое бизнес. Будете жить в деревне, растить яблоки. Я даю вам слово.

Он посмотрел мне в глаза. Мои были пусты. Но он не знал, что пустота — это не жестокость. Пустота — это отсутствие выбора.

— Виктор Сергеевич Гордеев, — выдохнул Морозов. — Он обещал мне защиту. Новые рынки. Он сказал, что ваш отец скоро уйдёт, и я должен быть на правильной стороне.

Гордеев. Я запомнила имя.

— Гордеев, — повторила я. — Спасибо.

Я убрала клинок.

Морозов выдохнул с облегчением.

— Вы отпустите меня? — спросил он.

— Я дала слово, — ответила я. — Вы уйдете живым.

Я повернулась и пошла к двери.

— Мелисса Демидовна, — окликнул он. — Вы... вы правда отпустите?

Я обернулась. Посмотрела на него своими пустыми глазами.

— Я сказала — живым. — Я открыла дверь. — Но я не говорила, каким именно.

Охранники снаружи смотрели на меня с недоумением.

— Уведите его, — сказала я. — В машину отца. И проследите, чтобы доехал.

— А вы? — спросил один из них.

— А я сама.

Охранники вошли в кабинет, подхватили побледневшего Морозова под руки и вывели. Он не сопротивлялся. Он всё понял.

Живым не значит невредимым.

Отец хотел правду — он её получил. Отец хотел наказание — он его получит.

Но не сегодня. Сегодня Гордеев — вот кто должен бояться.

Я вышла на улицу. Снег всё падал. Я подняла голову к небу, подставила лицо холодным хлопьям.

Клинок был чистым.

Сегодня я не убивала.

Сегодня я решила иначе.

Отец будет недоволен. Но он не просил труп. Он просил правду.

Я села в машину. Завела мотор.

— Всё? — спросил Борис, когда я подъехала к нему.

— Всё, — ответила я. — Едем домой.

Я включила радио. Играла тихая музыка.

В голове крутилось одно имя: Гордеев.

Виктор Сергеевич Гордеев.

Тот, кто решил, что Демида Лисовского можно предать.

Очень зря.

Я вернулась в особняк за полночь. Двадцать второго декабря, если быть точной. Двадцатое — день рождения и помолвка. Двадцать первое — задания, разговоры, кровь. А теперь двадцать второе. Тишина.

Снег всё падал — белый, равнодушный, вечный. Я заглушила мотор, вышла из машины и кивнула Борису, чтобы он ждал. Сама прошла к чёрному входу, поднялась по служебной лестнице.

Отец ждал в кабинете.

Он сидел в том же кресле, что и днём. В том же костюме. Перед ним — стакан, но теперь уже пустой. На столе — включённый ноутбук и чёрная папка, которую я утром забрала.

— Живой? — спросил он, даже не повернув головы.

Я закрыла за собой дверь. Встала напротив стола.

— Живой.

— Зря.

— Я дала слово, — ответила я. — Он назвал имя.

Отец медленно повернулся ко мне. Его изумрудные глаза — мои глаза — изучали моё лицо.

— Кто?

— Виктор Сергеевич Гордеев.

Отец не дёрнулся. Не изменился в лице. Только поджал губы — едва заметно.

— Гордеев, — повторил он. — Старый друг. Старый партнёр. — Он помолчал. — Старая крыса.

— Морозов сказал, что Гордеев обещал ему защиту и новые рынки. И что ты скоро уйдёшь.

— Уйду? — отец чуть приподнял бровь. — Это интересно.

— Что будем делать? — спросила я.

Отец встал. Подошёл к окну. С минуту смотрел на снег, на чёрное небо, на огни города вдалеке.

— Пока ничего, — сказал он наконец.

Я удивилась. Отец никогда не откладывал наказание.

— Ничего? — переспросила я.

— Гордеев — не Морозов, — ответил отец. — У него длинные руки. Если мы дёрнем сейчас — он поймёт, что его вычислили. Приготовится. Ударит первым.

— А если ждать?

— Если ждать — он расслабится. Совершит ошибку. А мы будем готовы.