Наше очередное лето

Глава 7. Шарлотта

Пятнадцатое июня

Солнце припекает плечи, а воздух у озера густой, пропитанный запахом хвои и дорогой акварели. Четырнадцатилетние подростки галдят, перекрикивая друг друга и плескаясь кисточками в банках с мутной водой, но для меня все вокруг — словно расфокусированный фон. Мои пальцы испачканы в синем пигменте, я механически поправляю чей-то мольберт, хотя мои мысли далеко отсюда.

Я снова и снова прокручиваю в голове тот чертов поцелуй в шею на ярмарке пару дней назад, и от этих воспоминаний кожа до сих пор покалывает. Это было шоу для Стейси, я знаю это, чистая импровизация ради того, чтобы угомонить одну навязчивую девицу, но почему тогда мои бостонские «идеальные» кавалеры со своими дорогими ресторанами, выверенными манерами и безупречными костюмами никогда не заставляли меня чувствовать себя такой увиденной?

Дело ведь не только в том, что Брендан поцеловал меня на глазах у толпы, а в том, как именно он это сделал — как продолжил ласкать губами кожу, будто каким-то шестым чувством понял, что это то, что мне нужно. В смысле, современные парни большую часть времени заботятся только о себе и собственном эго — тем более, когда дело касается чего-то настолько интимного, но если бы ОРейли был моим парнем я уверена, что он не обделил бы меня вниманием и не то, чтобы я этого хотела, но от одной этой мысли мое дыхание перехватывает.

Ведь Брендан услышалбуквально каждое мое глупое желание, высказанное вскользь: про чертов водонагреватель в моей хижине, который теперь работает без перебоев, про цветочные композиции, которыми я хотела себя занять, чтобы не сойти со ума от одиночества. Он даже купил мне новую одежду, хотя я не просила и отчаянно сопротивлялась у кассы, и дело вовсе не в деньгах или щедрости, а в том, что под этим тяжелым слоем опилок, вечной угрюмости и показной грубости скрывается кто-то, кто чертовски внимателен к деталям, ведь он мог просто пообещать — и ничего не сделать, как поступали многие, но он сделал.

Я продолжаю витать в облаках, механически кивая и помогая паре ребят смешивать цвета на палитрах, пока в меня кто-то не врезается. От неожиданности я резко дергаюсь, едва не теряя равновесие, но в последний момент успеваю сгруппироваться и крепко удержать кого-то в своих руках.

— такой мерзкой девчонке как ты! — крик Луи на секунду оглушает меня, когда я перевожу взгляд на девочку в моих руках.

Рыжеволосая Майя едва сдерживает слезы, судорожно глотая воздух, пока я помогаю ей удержаться на ногах. Я тут же чувствую себя перед ней виноватой — ведь я явно пропустила что-то важное из-за того, что задумалась и не следила за детьми, как следовало бы.

— Луи! — предупреждающе бросаю я. — Понятия не имею, что тут у вас происходит, но тебе следует извиниться.

— С чего бы это? — упрямо хмыкает подросток, глядя на меня как на сумасшедшую. — Ты не можешь мною командовать, Лотти. Тем более — когда смахиваешь на доярку.

— Во-первых, эта «доярка» в свои хорошие дни съедает таких плохишей, как ты, на завтрак. А во-вторых люди обычно судят других по внешнему виду не от большого ума, а от его катастрофической нехватки.

Луи вспыхивает: мой тон явно задевает его, и он решает ударить туда, где больнее всего, тыча пальцем в сторону рыжеволосой девочки:

— Да здесь небольшого ума только эта рыжа! Она ведь даже читать не умеет и

Майя резко вырывается из моих рук и напролом убегает в сторону густого леса. Я мысленно проклинаю Брендана ОРейли за то, что он так прочно засел в моих мыслях, из-за чего я вообще допустила подобное на своем уроке.

— Ты это серьезно? — начинаю злиться я, изо всех сил напоминая себе, что передо мной ребенок. — Майя умеет читать. Просто из-за дислексии ей временами это дается труднее, чем всем остальным. И ты не можешь использовать чьи-то особенности мозга, чтобы показаться крутым или привлечь к себе внимание.

— Но она

— Я еще не закончила, — я угрожающе наступаю на него со всей строгостью в голосе. — Если бы ты действительно был так крут, каким себя считаешь, ты бы был на ее стороне и помог ей разглядеть другие ее таланты.

Я выразительным кивком указываю на ее мольберт, где красуется идеальный, глубокий рисунок и использую свой же аргумент против себя:

— Вытащи голову из песка, Луи. А то выглядишь как неандерталец.

Он недовольно хмурится и опускает взгляд, будто мои слова наконец задели его за живое. Я тут же разворачиваюсь, спиной ощущая притихшую поляну, и быстро иду в глубь леса вслед за Майей.

— Викки, — бросаю я их вожатой, — присмотри за ними, пожалуйста.

Я, не раздумывая, иду за Майей, пробираясь сквозь густые заросли. Мой внутренний адвокат требует справедливости, но женщина внутри просто хочет утешить напуганного ребенка. Все взрослые почему-то считают, что им тяжело общаться с подростками, но вот кому действительно это дается тяжело — так это им самим с друг другом.

Меня не было в Кедровой бухте с четырнадцати лет, и временами я искренне жалела, что не побывала здесь полноценным подростком — я только слышала от старших детей про секретные места для поцелуев, где все прятались от вожатых после отбоя. Так что первым делом я иду сразу туда, хоть и нахожу это скрытое место только с третьего раза, плутая среди вековых деревьев.

Огромное поваленное дерево у края оврага привлекает мой взгляд сквозь ветви, и я неуверенно обхожу его кругом, потому что иначе — ничего не видно из-за плотного слоя зеленого мха, папоротников и прочих диких кустов. Майя лежит на земле, подперев головой это самое дерево, и отрешенно смотрит в серо-синее небо сквозь кроны, даже когда замечает мое появление.

— Сюда нельзя вожатым, — шмыгает она носом, не поворачивая головы.

— Тогда хорошо, что я – не они, — хмыкаю я, скрещивая руки на груди. — Я наслышана об этом месте, но в свое время не успела здесь побывать. Сначала была слишком мала, а теперь пожалуй, я вряд ли найду здесь парня, который рискнет пригласить меня сюда после отбоя.

Майя молчит, упрямо разглядывая облака, но я замечаю, как уголок ее губ едва заметно дергается вверх.

— У них еще осталось это тайное посвящение? Потому что, — я запускаю руку в глубокий карман платья и выуживаю свои стратегические запасы на грядущий обед, — я принесла мармеладных червяков, чтобы меня приняли в клуб как бы он сейчас не назывался.

Майя бросает на меня долгий, изучающий взгляд, взвешивая мои слова, прежде чем едва заметно скользнуть по траве в сторону, освобождая пространство и тем самым давая молчаливое разрешение к ней присоединиться.

Я тут же занимаю место рядом с ней на мягкой подстилке из старой хвои, совершенно не заботясь о новом платье, прическе или удобствах, и с негромким шуршанием вскрываю пачку мармеладок, чтобы поделиться ими с новой подругой.

Мы лежим в относительной тишине, нарушаемой только далеким пением птиц и монотонным шуршанием пластиковой упаковки в моих руках, и я снова и снова возвращаюсь мыслями к тому, насколько все-таки парни противные и несносные в абсолютно любом своем возрасте.

— Сколько тебе было? — неожиданно начинает она, нарушая наше молчание.

— Что?

— Сколько тебе было лет, когда ты была здесь последний раз?

— Почти пятнадцать, — вспоминаю я, и перед глазами вспыхивают картинки из прошлого. — Родители привезли меня на лето к дедушке и больше я здесь не бывала.

— Тебе запретили въезд? Ты что-то натворила?

— Вроде того, — тихо признаюсь я. — Мы с Бр одним парнем заставили взрослых сильно понервничать.

— Вы целовались? — с легким девичьим азартом спрашивает Майя, мгновенно заставляя меня рассмеяться на весь лес.

— Нет, мы были детьми и долгие годы дружили. Оба приезжали сюда на лето и просто веселились.

— Значит – он не обижал тебя?

Подобные вопросы Майи почему-то дают мне полное право предположить, что ее ссоры с Луи — не просто подростковая перебранка из-за сломанного карандаша или пролитой краски. В смысле, Луи сам по себе тот еще хулиган, который любит привлекать к себе внимание дурацкими выходками, но сейчас, глядя на то, как Майя прячет глаза, я кожей чувствую — тут явно кроется что-то совершенно другое, более личное и колючее.

— Слушай, — я поворачиваюсь на бок, подпирая голову рукой и утыкаясь локтем в сухую хвою. — Сейчас я наверняка должна сказать тебе какую-нибудь стандартную взрослую чушь вроде: «Если парень тебя обижает — значит он тебя любит, просто не знает, как это показать». Но знаешь, что? Это все вранье.

Майя замирает, перестав крутить в руках травинку, и начинает внимательно слушать, уставившись на меня своими огромными глазами.

— Меня однажды по-настоящему любил мальчик, и он никогда не был груб со мной. Он заботился обо мне, смешил, мы вместе проказничали и доверяли друг другу. Он был моим рыцарем в грязных кедах.

— Он теперь твой парень? — тихо спрашивает она.

— Нет, сейчас сейчас он уже не любит меня.

— Он тебя тоже обижает?

— Вроде того.

— А ты его любишь?

Я заминаюсь, сглатывая внезапно подступивший к горлу комок и тупо глядя на то, как яркий солнечный зайчик прыгает по потрепанному носку ее кроссовка.

— Я тоже его обижаю, Майя. Мы оба мастера по части того, как сделать друг другу больно. — Я тяжело сглатываю, но заставляю себя поймать ее колеблющийся взгляд, чтобы она поняла меня правильно. — Но как твой адвокат, я дам тебе совет. В Бостоне мы решаем проблемы переговорами, пока дело не дошло до открытой войны. Я знаю, это страшно и до жути неловко, но лучше решить все «на берегу». Просто спроси его в лоб, почему он ведет себя как придурок, и не позволяй ему стыдить тебя за дислексию. Твоя ценность не в том, как быстро ты складываешь буквы, а в том, какое у тебя сердце, поняла?

Майя медленно кивает, и в ее глазах впервые после случившегося появляется что-то похожее на слабое спокойствие. Она лезет рукой в пачку, берет самую последнюю мармеладку и протягивает ее мне: я серьезно принимаю эту детскую «взятку» и наконец мягко улыбаюсь.

— Значит, разговаривать — это ключ к успеху?

— Обычно да. Хотя иногда хочется просто подать в суд на весь мир и уехать на необитаемый остров, — хмыкаю я.

— И вот ты здесь.

— И вот я здесь, — соглашаюсь я.

Между нами повисает удивительно уютная лесная тишина, прерываемая лишь далеким, размеренным стуком дятла где-то в вышине крон. Майя задумчиво вертит в пальцах пустую, смятую упаковку от мармелада, будто собираясь с духом и

— А что насчет свиданий? Один парень Генри, позвал меня в субботу на озеро, но... я думала, меня вырвет, пока он предлагал это и...

— Оо, это моя естественная реакция на мужчин, подруга. Поэтому здесь я тебе не советчик. Я была на двух-трех свиданиях за всю свою жизнь и искренне сожалею об этом.

— Почему? От них плохо пахло?

— Типа того, — соглашаюсь я, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в кривой, немного усталой усмешке. — Просто... это все слишком сложно. Пытаться кому-то понравиться, рассказывать свою биографию, пока ты жуешь метровые листья салата, потому что на первом свидании не хочешь купаться в масле от жирного бургера.

— Так можно и без парня остаться, подруга, — почти осуждающе звучит она, и я снова тихо смеюсь.

— Ты права, Майя, но... иногда лучше быть одной, чем встречаться с задирой или с тем, кто тебе на самом деле не нравится.

Девчушка берет паузу, чтобы как следует переварить мои слова, и, если честно — этот короткий таймаут сейчас чертовски нужен нам обеим. Я прекрасно знаю, что намеренно избегаю мужчин и любой близости с ними, что мне абсолютно не интересны все эти базовые свидания, потому что я просто не верю в их успех, но это ведь что-то временное, верно? Однажды у меня тоже будет парень или даже муж, просто не сейчас. Чуть позже — как только я окончательно разберусь с дедушкиным наследством, открою свою личную юридическую фирму, и, если дела по домашнему насилию к тому времени окончательно не добьют во мне веру в мужчин. Мой собственный отец уже более чем достаточно напортачил в этом деликатном вопросе, чтобы я держала дистанцию от ему подобных.

— Ладно, — тяжело выдыхаю я, поднимаясь на локте. — Тебе пора вернуться к остальным и

Я даже не успеваю дернуться или выставить руки, как Майя стремительно скользит ко мне по траве и своими тонкими ручонками облепляет меня в такие отчаянные, крепкие объятия, что я на секунду даже не могу нормально вздохнуть.

— Спасибо за юридическую консультацию, Лотти, — почти шепотом произносит она, будто жутко смущаясь своего порыва, прежде чем так же резко сорваться с места, и вихрем унестись сквозь кусты в сторону лагеря.

Я остаюсь сидеть абсолютно одна в этой лесной глуши, тщетно пытаясь унять мелкую, противную дрожь в руках — этот внезапный разговор о прошлом буквально выпотрошил меня морально и почти физически, обнажив старые шрамы, но Я нехотя поднимаюсь с земли, тщательно отряхивая ткань сарафана, и все равно более чем уверена, что в моих когда-то идеальных волосах теперь полно сухого мха со старого дерева. Я уже собираюсь развернуться и пойти по тропе к пирсу, но отчетливый, резкий хруст ветки неподалеку заставляет меня замереть на месте и мгновенно вскинуть голову — в нескольких деревьях от меня я вижу чертова Брендана ОРейли, который, судя по его застывшей позе, пытается незаметно сбежать обратно в чащу леса.

— Ты следишь за всеми своими сотрудниками, ОРейли? Или только в моем контракте был мелкий шрифт, после которого я даю согласие на твое круглосуточное сталкерство?

Мое сердце с размаху падает куда-то в пятки, пока я лихорадочно пытаюсь сообразить, как много из нашего разговора он успел услышать.

— В твоем контракте прописана безопасность детей, но я не ожидал, что ты будешь использовать мой лес как кабинет психотерапии.

— Что ж, тогда как именованный тобой психолог, вот мой вердикт: вам бы к психиатру, мистер Маньяк, — я делаю решительный шаг к нему, упрямо сокращая расстояние между нами.

— Маньяк? — он медленно, по-хищному движется мне навстречу, сокращая дистанцию в ответ. — По-твоему, я здесь из-за тебя, Чарли? Вики сказала, что вы обе сбежали. И если ты, как большая девочка, в состоянии не заблудиться в трех соснах, то я должен был убедиться, что ребенок, за которого я отвечаю, будет в порядке.

— Она ведь была со мной!

— И это, по-твоему, должно меня успокоить?

— Как видишь, я справилась! Ничего бы этого не было, если бы парни вроде Луи Карсона вели себя адекватно и не доводили девочек до истерик.

— Оо, так теперь во всем виноват четырнадцатилетний подросток?

— Весь мужской пол, ОРейли!

— Неужто весь? — он резко переходит на опасный, вибрирующий шепот. — Или твой праведный гнев не распространяется на тех, с кем ты флиртуешь прямо у меня под носом? Уже успела договориться о свидании с помощником шерифа?

— Причем тут вообще Роланд?!

— При том, что по условиям твоего договора ты должна выполнять работу и ночевать в своем домике пять дней в неделю. В остальное время — ты свободна. И было бы чертовски здорово, если бы ты занималась своей бумажной работой в каком-нибудь другом месте, и оставшиеся два дня ночевала не здесь.

Я резко замираю, совершенно не ожидая такого прямого, жестокого удара под дых. Его ядовитые слова ранят меня в разы сильнее, чем любая его откровенная грубость до этого момента.

— Напомни мне никогда не флиртовать с тобой, Брендан, — выдыхаю я, отчаянно стараясь, чтобы мой дрожащий голос не выдал той боли, что полоснула по сердцу. — Хочу сохранить для тебя весь свой праведный гнев.

Я резко дергаюсь вперед, пытаясь обойти его крупную фигуру, но он реагирует абсолютно мгновенно, перехватывая движение. Его длинные пальцы стальным обручем смыкаются на моем предплечье, и он резко тянет меня на себя, заставляя с размаху уткнуться лицом в его жесткую хлопковую футболку.

Для заклятых врагов мы стоим непозволительно близко, и он смотрит в мои глаза так, будто впервые за все эти годы видит за напускной маской «Шарлотты Торн» ту самую испуганную маленькую девочку из нашего общего домика на дереве из его далекого детства. Я жду от него очередной едкой насмешки или колкости, но его потемневший взгляд пугает меня своей непривычной, давящей серьезностью.

Он медленно разжимает пальцы и отпускает меня, так ничего больше и не сказав, но я отчетливо чувствую — теперь он знает обо мне что-то такое глубинное и важное, что дает ему негласную, пугающую власть над моим сердцем и теперь это кажется мне гораздо опаснее любого его обжигающего поцелуя на городской ярмарке.

Глава 8. Брендан

Шестнадцатое июня

Я проверяю мишени на стрельбище из лука, пока предзакатное солнце медленно тонет у самого горизонта, окрашивая воду озера в багровые тона. Это мой последний урок на сегодня, и перебирая пальцами шероховатую поверхность лука, в голове набатом бьют вчерашние слова Чарли. «Он уже не любит меня». Эти слова до сих пор бьют по моим натянутым нервам сильнее, чем любой истошный детский крик или каприз.

Я ведь не солгал ей, когда сказал, что оказался там совершенно случайно — мне действительно нужно было лишь выяснить, в порядке ли сбежавшая Майя. Я даже не думал, что Чарли сможет ее найти в этой глуши, но она с легкостью сделала это: нашла ее в негласном месте для поцелуев, где я сам никогда не был, будучи ребенком, но увидев ее там, сидящую на траве в том самом сарафане, который я купил для нее в городе это зрелище было слишком хорошим и правильным, чтобы быть правдой.

Она вообще слишком многое позволяет себе в последнее время: сначала пропадает на долгие двенадцать лет, упорно избегая всяческого контакта со мной, затем внезапно приезжает на похороны своего дедушки, на которые умудряется опоздать, и снова испаряется в Бостоне — но только для того, чтобы через полгода я получил сухое официальное письмо от адвоката с ее фамилией и вежливой «просьбой» свалить с их фамильной земли. А теперь, когда она сама притащилась сюда она строит из себя невинную овечку, методично превращая мою налаженную жизнь в сущий ад.

Эта застарелая обида и глухая ненависть внутри меня звучит так же остро, как и жгучее желание снова коснуться ее кожи, потому что теперь когда мы давно не дети я физически не могу не смотреть на нее как на привлекательную молодую девушку. Даже если она меня безумно раздражает — мне все еще отчаянно хочется ее придушить, и в целом уже не важно, по какой именно причине — от чистой ненависти или в качестве прелюдии, но

Я знаю, что она находится где-то рядом, гораздо быстрее, чем успеваю увидеть ее собственными глазами. И дело вовсе не в том, что сегодня по расписанию она проводит весь день с этим отрядом, а в том, что в груди мгновенно сжимается воздух и мне становится тяжело дышать и это душное чувство лишь усиливается, когда я наконец замечаю ее у края поляны. На ней надет очередной сарафан в голубую клеточку — один из тех, что я купил, и эта тонкая ткань дразнит меня каждым плавным движением ее бедер, когда она переступает с ноги на ногу.

Я чувствую глухую, давящую ярость вперемешку с какой-то запредельной тоской: мне хочется подойти к ней, хорошенько встряхнуть за плечи и заставить признаться в том, что этот ее «рыцарь в грязных кедах» до сих пор имеет над ней власть, точно такую же, какую и она сама имеет надо мной, ведь я не могу взаправду сходить с ума от какой-то там ревности к самому себе двенадцатилетней давности!

— Эй, старичок, — Джимми оказывается рядом и хлопает меня по плечу. — Еще не рассыпался?

— А ты уже закончил драить полы в качестве наказания? Или так и не смог разобраться, как пользоваться шваброй?

— За мной сегодня следила твоя красотка, Брендан. Мне грех жаловаться.

— Она не моя красотка, Джимми.

— Да, я наслышан, — он картинно морщится, поправляя козырек своей кепки. — Они с Мэган все утро обсуждали какого-то копа, так что я сразу понял, что ты облажался, приятель.

Я на секунду замираю, чувствуя, как пальцы сами собой сжимаются на упругой рукояти лука.

— Ты ведь не ждешь, что я начну расспрашивать, о чем именно был разговор?

— Конечно нет, — хмыкает Джимми. — Скоро сам все узнаешь, как только у тебя попросят выходной.

Он отходит к толпе друзей, насвистывая какой-то дурацкий мотивчик и оставляя меня один на один с бешеным желанием разломать этот несчастный лук. Слова Джимми жалят сильнее лесных ос, пробирая до самых костей: я с силой заставляю себя вспомнить, что я вообще-то здесь вроде как профессиональный инструктор, а не ревнивый сопливый подросток, но получается у меня паршиво.

— Давайте-ка по местам, ребятки, — звонко отзываюсь я, повышая голос, чтобы вся толпа десятилеток наконец услышала меня среди своего шума.

Первые пятнадцать минут нудной теории, которую я на автомате рассказываю каждый божий год, проходят быстро. Параллельно этому я внимательно анализирую лица детей, прикидывая, кому можно спокойно доверить лук и стрелы на резиновых присосках, а кому даже это давать в руки слишком опасно для окружающих. Я методично учу детей, намеренно игнорируя присутствие Чарли у меня за спиной, пока на стойке не остается самый последний лук.

Я уже протягиваю руку, чтобы забрать его себе и наглядно показать ребятам пару важных позиций, как его тут же нагло уводят прямо у меня из-под носа.

— Хэй, — хмуро тяну я, оборачиваясь.

— Что? Ты торчишь тут весь день, Брендан. Еще не наигрался?

— А тебе-то он накой? Ты никогда не умела стрелять из лука, сколько бы тебя ни учили.

Она заметно злится от моих слов, и это выглядит почти мило, если бы не эти опасные огоньки ярости, вспыхивающие в ее потемневших глазах.

— Это не твое дело, но, чтобы ты знал — я тренировалась, — явно врет она на ходу, упрямо дернув аккуратным носом.

— Неужели? Где? В своих снах?

— Оставь меня в покое, ОРейли. У тебя тут двенадцать десятилеток, и каждый из них жаждет твоего внимания.

Она демонстративно отходит к своему стрелковому месту, и я уже порываюсь подойти к ней, понятия не имея, для чего именно, когда кто-то из детей громко окрикивает меня, и мне приходится снова вернуться к своим прямым обязанностям. Я внимательно слежу за безопасностью на линии, направляю каждого из ребят, кому действительно нужна моя помощь, и пару раз чисто на рефлексах уворачиваюсь от присоски, летящей в мой зад со стороны ухмыляющегося Джимми, но мой взгляд все равно снова и снова возвращается к Чарли и к тому, как она из раза в раз едва ли не выкалывает себе глаза, неуклюже отпуская тетиву.

— Сейчас в моде пиратские повязки или ты просто так хочешь остаться без глаза? — я подхожу ближе, когда она в порыве раздражения буквально переводит на меня свою заряженную стрелу, вынуждая меня пригнуться. — Ты еще и технику безопасности прослушала?!

Чарли с тяжелым, искренне разочарованным выдохом наконец опускает прицел к земле.

— Ты сам лезешь под открытый огонь, и этот чертов ветер все портит!

Я прекрасно понимаю, что должен держать дистанцию между нами — если не ради себя, то хотя бы ради детей, смотрящих на нас — но видеть ее такой искренне расстроенной мне почему-то становится неприятно. Поэтому, все еще пытаясь соблюдать видимую дистанцию, я все же ступаю на шаг ближе к ней.

— Ты заваливаешь горизонт, Чарли, — начинаю я, сокращая дистанцию до того самого предела, когда она явно начинает слышать мое неровное дыхание над своим ухом. — Слишком сильно выгибаешь запястье, прежде чем выпустить тетиву. Она буквально вязнет в твоих пальцах, поэтому и летит как дохлая птица.

Я не дожидаюсь ее очередного едкого ответа: шагаю вплотную и бесцеремонно хватаю ее своими большими ладонями за бедра, жестко разворачивая ее хрупкий корпус в правильную стойку, пока ее тело под моими пальцами мгновенно каменеет.

— Убери руки, ОРейли, — шипит она, но лук не опускает. — Я справлюсь и без тебя.

— Пока что ты справляешься только с тем, чтобы вспахивать мой газон стрелами, Торн. Стой смирно.

Я подаюсь ближе, практически полностью лишая ее пространства для маневра и плотно прижимаясь широкой грудью к ее напряженным лопаткам. Свободной ладонью я накрываю ее пальцы, судорожно сжимающие деревянную рукоять лука, а подушечками другой — неторопливо провожу по внутренней стороне ее предплечья, заставляя Чарли наконец опустить задравшийся локоть.

— Дыши, адвокат, — шепчу я ей прямо в ухо. — Или ты боишься, что если расслабишься, то случайно получишь удовольствие?

— Единственное удовольствие, которое я получу — это когда ты наконец от меня отвалишь.

Она резко спускает тетиву, но стрела со свистом улетает мимо, едва задев мишень и пропадая куда-то в стог сена за ней. Чарли едва не рычит от досады, сжимая кулаки, но я нарочно не двигаюсь с места, продолжая подпирать ее прямую спину своей грудью.