Наше очередное лето

Дарси Финн

Наше очередное лето

Глава 1. Шарлотта

Пятнадцатое мая

Я распахиваю дверь своего Порше и шагаю прямиком в плотное, удушающее облако пыли, которое тут же оседает на коже липкой пленкой. Воздух вокруг кажется настолько густым, что его можно резать ножом — солнце нещадно печет, а влажность подбирается к сумасшедшей отметке. Шелковая блузка от Эквипмент мгновенно подстраивается под эту парилку, начиная неприятно липнуть к телу, а мои любимые Маноло Бланик на тонкой шпильке утопают в дорожной грязи. Эти туфли созданы для идеального паркета бостонских залов суда, для прочных тротуаров и легкого светского флирта, но точно не для прогулок по этому филиалу ада на земле.

Кедровая бухта встречает меня молчаливым, душным пренебрежением, прячась в далеком пригороде Бостона: дождь здесь идет от силы раз в месяц, а все остальное время столетние папоротники и густые кроны деревьев консервируют внутри себя эту невыносимую, влажную духоту. Воздух пахнет прелой хвоей, нагретой корой и застоявшейся озерной водой, создавая ощущение, будто весь лагерь накрыли огромным стеклянным куполом, внутри которого медленно закипает жизнь.

Я с трудом пробираюсь по разбитой парковке, стараясь выбирать участки потверже, и мой взгляд натыкается на старый, но явно недавно отреставрированный деревянный знак с резными буквами: «Кедровая бухта – детский лагерь». Каждая строчка на нем выглядит слишком аккуратной для этого забытого богом места, словно кто-то намеренно пытался вдохнуть жизнь в то, что давно пора похоронить. Я осторожно спускаюсь по мокрой, пропитанной влагой земле, продираясь сквозь цепкие зеленые лапы гигантских папоротников в сторону жилых домиков. С каждым шагом напряжение внутри меня нарастает, благодаря напоминанию о том, что где-то здесь, среди этой дикой природы, прячется самый ненавистный мне человек во всей вселенной.

Административное здание лагеря вырастает передо мной внезапно — это старая бревенчатая постройка с отреставрированным фасадом, свежей темной пропиткой на бревнах и новой крышей, которая резко контрастирует с общим диким пейзажем. Вокруг стоит звенящая, почти осязаемая тишина, и эта пустота бьет по ушам сильнее любого крика. Мое детство здесь проходило совсем иначе: все вокруг было окутано оглушительным детским смехом, криками вожатых и грохотом старых дверей. Тогда все выглядело куда хуже, старее и беднее, но в этом месте была жизнь. Я не появлялась здесь долгих двенадцать лет, и, глядя на ровные ряды свежих досок, с горечью понимаю — дедушка почти успел отремонтировать это место до того, как его не стало.

Пытаясь сохранить остатки своей безупречной деловой уверенности, я поднимаюсь на веранду, чтобы пройти к главному офису. Мои пальцы крепче сжимают ручки дизайнерской сумки, я делаю последний шаг на лестнице, и в этот момент мир рушится со звуком раскалывающегося дерева. Тонкий каблук правой туфли с сухим, отчетливым хрустом намертво проваливается в щель между старыми досками: равновесие мгновенно покидает меня, земля уходит из-под ног, и я едва не влетаю лицом в вековую грязь, чудом успевая выставить руки вперед.

Тело тут же прошивает неприятная, резкая ломота от неуклюжего падения, а из горла вырывается тихий, досадный стон. Моя идеальная черная юбка-карандаш в одно мгновение покрывается слоем пыли, а на шелковой молочной рубашке появляются заметные зацепки.

Я неприятно морщусь, превозмогая ломоту в суставах, и пытаюсь привстать на дрожащих руках, чтобы оценить масштаб катастрофы, но замираю, потому что прямо надо мной материализуется настоящий дьявол во плоти.

Брендан ОРейли всегда появляется в тот момент, когда жизнь окончательно хочет меня добить: он выглядит чертовски крупным, широкоплечим, с той самой резкой, порочной линией челюсти, темными взъерошенными волосами и, разумеется, этот козел даже не думает бросаться мне на помощь. Он просто стоит, небрежно прислонившись мощным плечом к дверному косяку, лениво скрестив руки на широкой груди. На нем поношенные, местами потертые джинсы, которые сидят преступно низко на его крепких бедрах, старая бейсболка козырьком назад, а из-под нее на меня направлен тяжелый, насмешливый взгляд, буквально кричащий: «Убирайся отсюда».

— Вместо того чтобы пялиться на мои ноги – мог бы предложить руку.

— Меня вполне устраивает этот вид, принцесса. — Он хмыкает, медленно скрещивая огромные руки на груди, отчего его бицепсы становятся еще массивнее. — Гадюка в своей естественной среде обитания. Зачем приперлась?

— Обсудить условия сделки, — фыркаю я, наконец поднимаясь с земли и пытаясь резкими движениями смахнуть пыль с бедер, — я внесла кое-какие коррективы и...

— Мне не интересно.

Он молча проходит мимо, намеренно соблюдая дистанцию в пару дюймов, чтобы даже случайно не коснуться меня, и спускается по тем же деревянным ступенькам, на которых я только что разложилась. Воздух вокруг меня на секунду теплеет, донося до меня его запах — смесь дорогого парфюма, чистого пота и мятной жвачки. Я хватаю сломанный каблук и нанизываю туфлю обратно на пятку — лучше хромать, чем подцепить здесь столбняк или грибок.

— Ты даже не выслушал меня! Я повысила цену на десять процентов, выбила тебе три недели на сборы и...

— А как же прощальная вечеринка? — хмыкает он, даже не оборачиваясь.

— Что?

— Хочу прощальную вечеринку, Торн. Чтобы ты и твои городские планктоны закатили мне что-то вроде проводов.

— Может, стриптизершу еще заказать?

— Зачем тратиться? Можешь раздеться сама.

— Это не смешно, ОРейли.

— Ты права, — он резко оборачивается на меня всем телом и окидывает медленным, оценивающим, почти брезгливым взглядом. — Не люблю тощих. Чем ты там питаешься в своем городе? Сидишь на лимонной воде и диете из самолюбования?

— Зато я не выгляжу, как дровосек, чей лучший друг – местный гризли.

— И это, по-твоему, должно меня задеть, принцесса?

— Я не

— Ты зря приехала.

— Это мое чертово наследство, Брендан!

— Да неужели? — Он делает еще один ленивый, едва заметный шаг вперед, окончательно сокращая расстояние между нами так, что мне приходится задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. — Из «твоего» здесь только твое тело, — он кривит губы в усмешке, и его голос опускается до низкого, вибрирующего рокота. — И то... не слишком ли ты быстро встала передо мной на колени? Сколько мы знакомы? Пять минут?

— На похоронах деда ты не был таким козлом.

— Тебя вообще там не было.

Я уже открываю рот, чтобы назвать ему причину моего опоздания на прощание с единственным близким мне человеком, но сбоку от нас раздается тяжелый, натужный шум автомобильного двигателя и мы оба мгновенно замолкаем. На пыльную парковку медленно въезжает старенький седан, и нотариус дедушки, тяжело отдуваясь от местной духоты, выходит из салона.

— Накой ты его позвала? — сквозь зубы выплевывает Брендан и на его челюсти ходят желваки.

— Ты трижды отказал мне в подписи

— И теперь ты хочешь заполучить четвертый уже при свидетелях?

— Но ты не можешь

— Ты знаешь, что я не сделаю этого.

— На этот раз — тебе придется. Ты ведь уже отказался от лицензии на детский лагерь, верно?

Я понятия не имею, сделал ли он это на самом деле, но намеренно бью наотмашь, по самому больному и дорогому, что у него осталось. Не дожидаясь очередной порции его оскорблений и грубых перебиваний, я разворачиваюсь на одной целой шпильке и хромаю по направлению к нотариусу. Я стараюсь идти со всей деловитостью и профессионализмом, которые у меня еще остались, несмотря на сломанный каблук, содранную коленку и это дурацкое, липкое смущение, которое всегда оседает в груди после каждой подобной беседы с человеком, который когда-то был моим лучшим другом детства.

— Мистер Хендерсон! Как я рада вас видеть, — мой голос звучит неестественно звонко и фальшиво в этой глухой, давящей лесной тишине. — Пойдемте скорее внутрь. Здесь ужасно душно, и нам не терпится закончить со всеми формальностями.

Я широким жестом приглашаю пожилого мужчину пройти в здание администрации, стараясь не смотреть на Брендана, который прожигает мою спину тяжелым взглядом. Мы переступаем порог, и нас тут же окутывает густая, застоявшаяся атмосфера старого деревянного помещения. Внутри пахнет вековой сосновой смолой, старой бумагой и потертой кожей: посреди просторного холла высится массивная дубовая стойка администрации, покрытая мелкими царапинами, а у стен теснятся огромные, продавленные кожаные диванчики шоколадного цвета, на которых мы когда-то прятались от дождя. Не дожидаясь, пока Брендан соизволит войти и пригласить нас, я уверенно беру инициативу в свои руки и веду нотариуса по знакомому коридору прямо в бывший кабинет моего дедушки.

Оказавшись внутри, я с глухим стуком роняю на массивный деревянный стол свою сумку, расстегиваю молнию и тут же достаю плотную папку с договором, чтобы не терять ни одной драгоценной секунды.

— Артур, — я тепло улыбаюсь нотариусу, жестом приглашая его присесть на единственный приличный стул, который выглядит достаточно прочным, чтобы не развалиться под весом пожилого мужчины. — Полагаю, мы с мистером ОРейли вот-вот придем к мирному соглашению и...

— Этого не будет, — Брендан наваливается своим плечом на дверной проем, скрестив руки на груди и перекрывая собой единственный выход из кабинета.

— Мы предлагаем ему сумму в три раза больше рыночной и

— По-твоему все дело в деньгах?

— А почему же еще, ОРейли?

— Точно, я и забыл, что «это место дорого мне» исчисляется в чеках, — закатывает глаза он, не скрывая в голосе свое призрение.

— Ты ведь не ждешь, что я поверю в это?

— Мне все равно во что ты веришь, Чарли. Здания мои и

— И что ты собираешься с ними делать без моей земли? Будешь любоваться ими из-за забора? Ты не можешь сделать здесь ни шага без моего согласия и

— Подождите, — мистер Хендерсон растерянно переводит взгляд с меня на Брендана. — Когда вы говорили про «формальности», Шарлотта, я думал, речь идет про договор о проживании и трудоустройстве.

— О проживании и трудоустройстве? — хмурюсь я, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие. — О чем вы, Артур? Я приехала подписать отказную от зданий и закрыть вопрос с землей.

Мистер Хендерсон тяжело вздыхает и неторопливо достает из папки плотный документ с тяжелой восковой печатью деда.

— Шарлотта, вы оба еще ничем не владеете в полной мере. Ваше право собственности — призрачно. — Старик поправляет очки и неуверенно поджимает губы. — Боюсь, у вас есть только два пути, Шарлотта. Первый: кто-то из вас двоих может забрать себе три миллиона долларов со счетов Эдварда и тогда второй получит и землю, и здания

Внутри меня все замирает, а пальцы, сжимающие край стола, мгновенно белеют. Три миллиона долларов. Это огромные, невероятные деньги, которые могут изменить все. Перед глазами тут же вспыхивают лица моих клиенток — испуганных, отчаявшихся женщин, которым я смогу помочь, защищая их в суде. Эти миллионы — не просто цифра, это полная независимость моей юридической практики, масштабное расширение дел и десятки новых спасенных жизней, которые я смогу вытащить из ада.

— но это возможно лишь при вашем трудоустройстве и проживании в «Кедровой бухте» весь следующий сезон, Шарлотта.

Эти слова звучат как удар под дых, от которого у меня перехватывает дыхание. В груди разливается горькая обида, и в эту секунду мне искренне кажется, что мой самый любимый человек в жизни — мой дедушка — просто тайно ненавидел меня, раз решил заставить меня пройти через подобное.

— Вы должны работать здесь сообща следующие сто двадцать два дня, — тяжело выдыхает Артур, и по его осторожному тону кажется, будто он начинает всерьез бояться за собственную безопасность в этом кабинете. — Ведь это и есть ваш второй путь: если вы не сможете договориться или кто-то из вас сорвется и уедет раньше срока хотя бы на день — наследство аннулируется. Деньги уйдут на благотворительность, а лагерь вместе с землей перейдет штату под заповедник.

Я застываю на месте, не в силах поверить в услышанный бред: земля уходит из-под ног, сердце бешено стучит о ребра, и я рефлекторно бросаю быстрый, панический взгляд на Брендана, чтобы увидеть его реакцию, и замечаю, как его челюсть судорожно сжимается.

— Продать это место кому-то другому, Шарлотта, вы не сможете: ни сейчас, ни через год, ни через десять. Эдвард юридически заблокировал эту возможность. Либо вы делите это между собой по окончанию сезона, либо вы оба остаетесь ни с чем.

Кабинет дедушки мгновенно накрывает удушающая, звенящая тишина. Это место было таким же невыносимым и давящим лишь однажды — полгода назад, в день его похорон, когда я пряталась здесь от всего мира, задыхаясь от слез и

— Вы должно быть шутите?! — первый срывается Брендан, и его резкий, громоподобный голос заставляет меня тут же подпрыгнуть от неожиданности. — Я не собираюсь нянчиться с этой девицей четыре месяца! Мой лагерь

— Твой лагерь?! Ты пробыл здесь пару лет, подмазываясь к старику, чтобы он упомянул тебя в своем завещании и

— Тебе лучше заткнуться, Чарли, — угрожающе низко звучит он.

— Это не мое имя, Брендан! Прекрати меня так называть!

— Я с огромной радостью сделаю это, как только ты уберешься отсюда, — выплевывает он.

— Но вы не можете

— Я не останусь в этом клоповнике ни на минуту! — перебиваю я Артура. — Мистер Хендерсон, вы же понимаете, что это незаконно. Я могу оспорить эту часть завещания за три минуты и

Я замолкаю, воздух застревает в груди, и мне буквально не хватает слов от бушующей внутри меня ярости, которая затапливает сознание горячей волной.

— Ваш дедушка, мисс Торн, был в полном здравии, когда формировал эту часть завещания. Он просто хотел, чтобы вы двое либо спасли это место, либо сожгли его дотла. — Мужчина оставляет на столике рядом злополучный конверт. — Я дам вам время все обсудить и, если вы оба будете готовы — мы сможем подписать соглашение уже сегодня.

Он уже собирается подняться с места, когда я резко выставляю руку вперед, останавливая его.

— Нет, мы мне нужно подышать.

Я резко разворачиваюсь и, хромая на сломанном каблуке, проскакиваю мимо застывшего Брендана, и пулей несусь вон из кабинета. Я настежь распахиваю деревянную дверь, выскакиваю на раскаленный воздух и судорожно пытаюсь сделать глубокий вдох, но легкие словно забиты лагерной пылью. Я до боли в пальцах хватаюсь за отреставрированные перила, пялюсь в одну точку и заставляю себя мыслить трезво, но с каждым ударом сердца эмоции берут верх.

Я прекрасно понимаю, что Артур Хендерсон чертовски прав — дедушка составил завещание безупречно, с юридической точки зрения к нему не подкопаться, и никто в штате не оспорит эти пункты, пока условия не угрожают нашим жизням напрямую, но провести четыре месяца здесь, с ним в этом чертовом месте сосредоточено абсолютно все, от чего я так отчаянно бежала долгие годы — все мое прошлое, оборванное детство, болезненные воспоминания и призраки, которые я похоронила под ворохом адвокатских папок. Я ни физически, ни морально не могу вернуть себя в эти декорации.

И все же я не могу упустить эту возможность. Эти три миллиона они изменят сотни жизней, дадут долгожданную свободу не только моим будущим клиенткам, но и мне самой. Я наконец-то смогу открыть собственную независимую практику, работать исключительно на себя, без вечной привязки к деспотичному отцу, его громкой фамилии или условиям его фирмы.

Мои руки начинают мелко дрожать от ярости и четкого осознания безвыходности: если я развернусь и уеду, отец узнает об этом и в тот же вечер сотрет меня в порошок за потерю земли, построек и таких колоссальных денег, но позади раздаются тяжелые, уверенные шаги, и Брендан хмуро оказывается рядом со мной у перил. Он молча всматривается куда-то вдаль, на наши общиеугодья, пока наконец не переводит на меня свой уничтожающий, тяжелый взгляд.

— Не смотри на меня так, — я не оборачиваюсь, но чувствую его взгляд. — Я ненавижу это не меньше твоего.

— Я не хочу тебя здесь видеть, — даже не задумываясь бросает он. — Кого угодно, но только не тебя, Чарли.

— Как гостеприимно с твоей стороны, Брендан. Неудивительно, что у лагеря проблемы с финансами, если ты ко всем так относишься.

— Ты знаешь, что дело не в деньгах, Чарли. Дело в этом месте. И я не позволю тебе его снова разрушить. Поэтому если ты решишь остаться ради своего чека — ты будешь жить по моим правилам, и

— Оо, так теперь выбор за мной? Как мило с твоей стороны, ОРейли.

— Это не курорт для отдыхающих, Торн. Тебе больше не десять лет, чтобы ты бегала здесь и резвилась.

— Значит подобное разрешено только тебе?

Брендан резко оборачивается ко мне всем телом, сокращая и без того крошечное расстояние между нами, и его огромная, массивная тень полностью накрывает меня от солнца, заставляя закинуть голову вверх и поднять на него глаза. Мы не виделись долгих двенадцать лет, и прямо сейчас, под этим суровым угрюмым взглядом, я почти узнаю того шестнадцатилетнего долговязого мальчика, каким видела его в наш последний день в лагере, но все же этот взрослый мужчина передо мной изменился до неузнаваемости. Черты его лица стали жестче, плечи шире, но сильнее всего изменился его внутренний стержень — теперь в нем не осталось абсолютно ничего от моего прежнего лучшего друга.

— Здесь придется работать, Чарли. Много и тяжело.

— Чтоб ты знал — я окончила Гарвард, и

— Речь идет не только о мозгах, принцесса. Здесь придется вкалывать физически — с мозолями, под солнцепеком, со сломанными ногтями и грязью под ними.

— То, что я ухаживаю за собой, не значит, что я неженка, Брендан.

— Но то, что ты собираешься вести себя как принцесса в изгнании — да.

Между нами мгновенно повисает тяжелая, осязаемая тишина, которую можно потрогать руками: слышно только мерный, вековой шум сосен и кедра над головой, мое сбившееся, неровное дыхание и его пристальный, хмурый взгляд, который буквально сканирует мое лицо. Брендан кажется мне одновременно безумно знакомым, до каждой черточки на лице, и в то же время абсолютно чужим, опасным мужчиной, и это противоречие внутри меня медленно сводит меня с ума.

— Я делаю это не для тебя, Чарли. Ты ведь знаешь это?

Его слова звучат неожиданно глухо и бьют наотмашь, заставляя сердце болезненно сжаться. Они ранят меня сильнее, чем я готова признаться даже самой себе — чертовски непривычно и горько слышать этот холодный тон от того самого мальчика, которого я когда-то так хорошо знала и который когда-то защищал меня от всего мира.

— Это хорошо, — я на секунду задерживаю дыхание и упрямо расправляю плечи, глядя прямо в его темные, совершенно непроницаемые глаза. — Потому что я не хочу, чтобы в конце все закончилось как в прошлый раз.

Глава 2. Брендан

Шестнадцатое мая

Сухой, непривычно горячий для этого времени года ветер обдувает мое лицо, пока я сижу на деревянных ступенях административного здания, небрежно скрестив руки на груди, и молча наблюдаю, как Чарли с трудом выгружает тяжелые чемоданы из багажника своего блестящего Порше. Она дергает каждую ручку с таким яростным, недовольным видом, будто нахождение в «Кедровой бухте» — ее персональный, детально продуманный ад.

Если честно, я до последнего надеялся, что она сломается и передумает еще на полпути сюда: развернет свой глянцевый автомобиль и укатит обратно в цивилизацию. Вид ее безупречного городского костюма на фоне моих серых, потрепанных досок вызывает у меня почти физическую тошноту и злость. Двенадцать лет глухой, звенящей тишины между нами, двенадцать лет полной изоляции — и теперь она стоит здесь, на моей территории, дышит этим воздухом и заставляет меня вспоминать все то, что я так усердно в себе хоронил.

С тех пор как эта бронзоволосая девушка сбежала, здесь изменилось слишком многое. Ветхие постройки лагеря за эти годы успели окончательно прогнить, разрушиться и снова засиять — я в одиночку провозился с этими бревнами больше года, сбивая руки в кровь и задыхаясь от пыли, только ради того, чтобы придать им их прежний, первозданный вид из нашего общего детства, но даже на фоне обновленных домиков Чарли все еще выглядит здесь абсолютно чужой, искусственной и слишком правильной, словно ее вырезали из дорогого журнала и по ошибке вклеили в этот дикий лесной пейзаж.

— Ты не хочешь помочь? — бросает мне она, доставая очередной чемодан на колесах из салона своего Порше.

— Я похож на швейцара?

— Явно не на джентльмена.

— Я предупреждал, что это не пятизвездочный курорт, принцесса.

— Тогда чего сам сидишь здесь и прохлаждаешься?

— Встречаю первых наемных сотрудников, — хмыкаю я, не двигаясь с места.

— Ну хоть кто-то получил здесь должность не через постель.

— Не ревнуй, Чарли. Так глядишь и до тебя очередь дойдет.

— Ты слишком многое о себе думаешь, ОРейли, — морщится она, и это мимолетное выражение ее лица задевает меня.

— Оо, прости. Я забыл, что монополия на самолюбование здесь только у тебя.

— Когда приедут остальные сотрудники?! Мне нужно алиби, чтобы меня не обвинили в твоем убийстве.

— Вряд ли местный женский коллектив будет сильно радушен с тобой, Чарли. Бостонские стервы здесь не в почете и

— Ты не нанял ни одного мужчину?!

Она с громким, оглушительным ударом захлопывает тяжелый багажник своего Порше и, в полном шоке от услышанного, буквально наваливается на него ладонями.

— А я здесь по-твоему для того, чтобы устроить тебе «Любовь на острове»?

— Не знала, что тебе нравится подобное.

— Ты в целом ничего обо мне не знаешь, Торн, — хмурюсь я, нехотя поднимаясь со ступенек, отчего в травмированной пояснице тут же начинает неприятно, тягуче ныть. — Идем. У нас сегодня еще полно дел.

Я оказываюсь возле нее всего в четыре своих шага и не дожидаясь ее согласия, беру сразу три чемодана: иначе эта упрямица провозится здесь до заката — ей придется возвращаться за ними и тратить наше общее время, которого и так в обрез. Я резко разворачиваюсь и тяну их за собой, тяжело ступая по влажной тропе в самую дальнюю часть лагеря, где ровным рядком стоят хижины сотрудников.

Мы медленно идем сквозь густые заросли деревьев и цепкие лапы папоротников, которые то и дело задевают мои бедра. Майская духота давит на плечи даже в густой тени сосновых крон, заставляя кожу мгновенно покрываться испариной. Я шагаю вперед, упрямо игнорируя любые воспоминания, связанные с этой девушкой и этим местом, хотя ее тихие шаги за спиной и глухой стук колес о корни деревьев нещадно бьют по моим натянутым нервам.

Но мы наконец подходим к ее уединенному домику. Большая часть персонала живет парами, но ее чертова должность и статус совладелицы подразумевают приватность, так что я чисто физически не могу подселить ее к какой-нибудь несносной женщине средних лет, чтобы скрасить себе жизнь. Я просто вынужден поселить ее в отдельную, изолированную хижину, но этот домик по-своему особенный — никто не жил в нем последние два года, и именно поэтому у этой хижины новый, весьма наглый владелец — большой и жирный лесной енот.

— Только не говори мне, что здесь появились медведи, — хмуро звучит девушка, догоняя меня и кивком указывая на свежие следы когтей на деревянной лестнице, ведущей в ее хижину.

— С каких пор медведи меньше полуметра? Так и не скажешь, что ты окончила Гарвард, Торн.

— Раньше с енотами не было проблем. Они хотя бы не кусаются?

— Здесь кусаюсь лишь я, принцесса, но только если меня хорошо об этом попросят.

— В следующей жизни, ОРейли.

Ее голос звучит слишком тихо, почти интимно, так что я на секунду не до конца понимаю, действительно ли она сказала это вслух или мне просто почудилось, но тем не менее, я ломаю это замешательство и первый вхожу в ее хижину. Я рывком вношу чемоданы внутрь домика, мгновенно заполняя маленькое, замкнутое пространство приторным запахом ее парфюма, от которого у меня внутри все переворачивается. Я тут же на автомате проверяю свет, щелкая выключателем, коротко тестирую напор воды в крохотной ванной комнате, осматриваю старую вытяжку и плотность оконных рам. Чарли же времени не теряет — она сразу брезгливо оглядывается по сторонам, явно прикидывая, куда пристроить свои тряпки, и начинает распаковывать один из своих чемоданов.

— Сильно не увлекайся этим, — бросаю я, небрежно кивнув на ее раскрытый багаж. — С крыши временами капает, и

— А ее никак нельзя починить?

— Конечно. Сейчас сбегаю за настилом и инструментами, чтобы ты смогла заняться этим, как только сегодня освободишься.

— Не обязательно быть таким придурком, Брендан.

— Верно, — легко соглашаюсь я, направляясь к выходу, — но так гораздо веселее превращать твою жизнь в ад.