Наше очередное лето

— Попробуй еще раз, — я вкладываю новую стрелу прямо в ее подрагивающие пальцы, намеренно задерживая свои касания гораздо дольше необходимого. — И перестань сражаться со мной. Сражайся с мишенью.

— Я не могу сосредоточиться, когда ты дышишь мне в затылок!

Она снова упрямо вскидывает лук, но ее лопатки, вопреки ее же словам, невольно прижимаются ко мне еще плотнее.

— Значит, тебе просто не хватает мотивации.

Я медленно и тягуче провожу ладонью вдоль изгиба ее талии, наблюдая, как по ее открытой шее мгновенно бегут крупные мурашки.

— Давай упростим. У тебя один выстрел: попадешь в желтый — и будешь свободна.

— Свободна от чего?

— От поцелуя, Чарли. Ты ведь предпочтешь провалиться сквозь землю или съесть какую-нибудь лягушку, чем добровольно подпустить меня к своим губам, верно?

Я внимательно слежу за ней и вижу, как она судорожно сглатывает. Ярость в ее потемневших глазах вспыхивает с новой, сокрушительной силой, опасно смешиваясь с чем-то темным и тягучим. Она резко разворачивается обратно к стрелковому полю, натягивает тугую тетиву до самого предела, и на секунду мне действительно кажется, что она способна разорвать этот чертов желтый круг в клочья одним лишь своим упрямым взглядом, но

Стрела с глухим стуком вонзается в красное поле, буквально в паре несчастных сантиметров от заветной золотой середины.

— Промах, — выдыхаю я ей в самую макушку, не скрывая торжества в голосе и намеренно касаясь губами ее мягких волос. — Опять.

Она со злостью отпрыгивает от меня, тяжело дыша, и этот резкий жест задевает меня так же сильно, как и веселит, мгновенно превращая мое внутреннее торжество в какую-то безумную, глухую злость.

— Знаешь, Торн... если ты так сильно хотела, чтобы я тебя поцеловал, могла бы просто попросить. Ты ведь уже делала это на ярмарке, верно?

Она возмущенно открывает рот, явно собираясь выдать очередную колкость, но я вижу, как ее растерянный взгляд задерживается на моих губах. И все же я не собираюсь целовать ее прямо сейчас — только не так и не при детях — но сам неоспоримый факт того, что эта близость выбивает ее из привычной колеи, доставляет мне нереальное удовольствие. Я уже сам собираюсь ответить ей что-то еще, делая широкий шаг вперед наступая на нее, чтобы добавить нашей беседе должной эффектности, как в этот момент оглушительно бьет колокол, созывающий всех на ужин и заставляющий Чарли тут же облегченно выдохнуть.

Дети со звонким криком тут же несутся толпой прямо мимо нас, на ходу откладывая свои луки и стрелы в нужное место на стойке, и она мгновенно растворяется в этой шумной толпе вместе с ними, лишая меня возможности продолжить. Я трачу пару минут на то, чтобы в полном одиночестве убрать весь оставленный хаос на стрельбище — мне сейчас жизненно необходимо отвлечься от того, что из-за этой девчонки творится у меня в штанах, но как только на поляне не остается никаких визуальных подсказок прошедшего урока, я разворачиваюсь и медленно иду за всеми в сторону столовой.

Все отряды лагеря, от шести до шестнадцати лет, шумно ужинают в одном огромном бревенчатом зале. Здесь вовсю пахнет сытной домашней едой, запеченным мясом и свежим хлебом, вокруг стоит невообразимый гул, но при этом здесь чертовски тепло и уютно. Дети взахлеб делятся своими яркими впечатлениями о прошедшем дне, кто-то весело обменивает бургер на хот-дог, и я наконец позволяю себе сделать глубокий выдох, устраиваясь за столом в плотной толпе других вожатых.

На сегодня больше не запланировано никаких общих мероприятий, поэтому я особо никуда не тороплюсь — молча наслаждаюсь своим ужином и попутно планирую в голове оставшуюся на вечер рутину: нужно разобрать бумажные дела в конторе, проверить заказ свежих фруктов на следующую неделю и уже, пожалуй, стоит начать закупаться ко Дню независимости, чтобы устроить детям нормальный праздник.

Я не знаю точно, сколько проходит времени за этими мыслями, но, когда моя тарелка полностью пустеет, я с удивлением замечаю, что остался в столовой практически один. Посуда со столов уже убрана дежурными, дети давно разошлись по своим корпусам, поэтому я быстро прибираюсь за собой, оглядываю зал, убеждаясь, что везде идеальный порядок, и только тогда покидаю просторную столовую.

Я возвращаюсь к себе, собираясь привычно пройти через ворота в заборе, отделяющем мою земли от лагеря у хижин персонала: я уже практически приближаюсь к домику Чарли, мысленно обещая самому себе, что пройду мимо него как можно скорее и даже не взгляну в сторону ее окон, но внезапно изнутри ее хижины доносится отчетливый приглушенный визг, а затем следует громкий, глухой грохот, будто что-то перевернули и опрокинули.

Я без раздумий срываюсь с места, с разбегу открываю дверь и буквально влетаю внутрь, готовый к самому худшему, но застываю как вкопанный прямо на пороге. Чарли в панике стоит во весь рост прямо на своей заправленной кровати, крепко вооружившись тяжелым томом «Гражданского кодекса», а на ее письменном столе по-хозяйски расположился енот, потрошащий ее личные запасы печенья.

— Какого черта?! — срываюсь я, шумно выдыхая скопившийся в легких воздух. — Зачем так орать?

— Он вломился в мой дом, вообще-то! А это дикий зверь, если ты не заметил!

— Поэтому ты решила применить к местной фауне высшую меру наказания или так теперь выглядят консультации у юристов?

— Вышвырни его отсюда, ОРейли! Он он шипел на меня! И сожрал весь мой шоколад!

Я быстро тянусь за ее мягким пледом — судя по качеству, явно брендовым, привезенным ею из Бостона — это самое ближайшее, что попадается мне под руку в этом беспорядке. Накинув ткань на пушистого воришку, я ловким отработанным движением выпроваживаю незваного гостя на крыльцо и с силой захлопываю за ним тяжелую дверь, чтобы тот не успел опомниться и вернуться назад.

Чарли осторожно, держась за стену, слезает с кровати: она выглядит до смешного взъерошенной, с растрепанными волосами, и тут же испуганно выглядывает у меня из-за спины, чтобы лично убедиться, что енот действительно выставлен за дверь.

Но, судя по всему, беда действительно не приходит одна — из ее маленькой ванной комнаты внезапно доносится подозрительное, угрожающее шипение. Старая водопроводная труба окончательно сдается, и, судя по нарастающим звукам брызг, пол начинает стремительно заливать водой.

— Черт, — я оборачиваюсь к застывшей Чарли, мгновенно переходя в режим экстренного реагирования. — Собери воду полотенцами. Быстро! Мне нужно в ангар за инструментами и

— Полотенцами? У меня их здесь, по-твоему, целый склад?

— Значит, используй свои шмотки, Чарли! Или ты хочешь, чтобы эти чертовы доски окончательно прогнили и в следующий раз уже ты навестила енота, упав ему на голову после душа?

Я не жду ее ответа: разворачиваюсь на месте и пулей вылетаю в ночную прохладу, быстро направляясь через темную территорию лагеря прямо к ангару. В голове пульсирует странная, взрывоопасная смесь из глухого раздражения на эти разваливающиеся декорации моего прошлого и какого-то дикого, абсолютно неправильного азарта от осознания того, что мы снова заперты в этом тесном пространстве.

Я на ходу хватаю тяжелый ящик с инструментами, едва не снося металлическую дверь ангара с петель, и бегу обратно к хижине, чувствуя, как крупные холодные капли начавшегося дождя, смешиваются с горячим потом на моем лице. Когда я тяжело вваливаюсь обратно в ее хижину и распахиваю дверь ванной, передо мной предстает настоящая картина маслом: лучший, высокооплачиваемый адвокат Бостона в своем дорогущем сарафане безвольно стоит на коленях в луже, отчаянно пытаясь сдержать хлынувший поток грязной воды какой-то своей явно брендовой белой футболкой.

— Отойди, — хрипло бросаю я, практически падая на мокрый пол рядом с ней, и с размаху ныряя на спину под раковину.

Но она лишь сдвигается в сторону, будто отказывается уйти и оставить меня одного: вместо этого она достает свой телефон, включает фонарик и оказывается буквально между моих раздвинутых ног, чтобы хоть как-то светить мне.

Спустя уже три секунды мы оказываемся намертво зажаты в крошечном, удушливом пространстве ванной комнаты — я торчу под трубой по локоть в ледяной воде, злой и взвинченный до предела. Пока она сидит так близко, что я отчетливо чувствую сладковатый запах ее мыла и кожей ощущаю волны ее недовольства, даже не видя выражения ее лица.

— Ты светишь мне прямо в глаза, Чарли, — сквозь зубы рычу я, вслепую пытаясь нащупать под раковиной сорванную гайку.

— Куда бы я ни светила — повсюду твои чертовы глаза и вонь старой сантехники.

— Одно твое слово, принцесса, и я уберусь отсюда быстрее, чем ты произнесешь слово «суд». Что-то не нравится — чини сама.

— Было бы что чинить! Это место проще сжечь и...

— сбежать, верно? — перебиваю я, зло хмыкнув. — Это твой самый любимый способ решать проблемы.

— Извини?

— Оо, уже слишком поздно для извинений, Торн.

— Ты не знаешь, что, ОРейли?! Мне абсолютно все равно, что ты думаешь обо мне или о моей жизни.

— Неужели?

— Ага. Мне плевать на твое мнение, на твой чертов лагерь, — выплевывает она со всей злости, — и на все твои жалкие попытки вывести меня из себя. Я здесь временно. Наше очередное летооднажды закончится, и я вернусь в город, где

— снова станешь неженкой? Мне почти грустно видеть тебя такой, Чарли. Раньше ты

— Никакого «раньше», ОРейли. Ты знал меня всего десять лет, но открою тебе секрет — большинство людей взрослеют и меняются в течение жизни.

— Так теперь называется приобретение характера городской стервы?

Она начинает злиться так сильно, что ее дыхание становится прерывистым, а пальцы, сжимающие фонарик, мелко дрожат.

— Я не видела тебя двенадцать лет своей жизни и не видела бы еще столько же!

— Неужели?

Я резко выбираюсь из-под раковины, оказываясь пугающе близко к ее лицу. Вся ее напускная злость на секунду испаряется, но я лишь сильнее придвигаюсь к ней, вынуждая испуганно упереться спиной в стену.

— Тогда какого черта ты здесь, Чарли? — мой голос опускается до опасного шепота. — Ты можешь прямо сейчас уйти из этой чертовой ванны, могла оттолкнуть меня сегодня на стрельбище или засветить своим задом перед малознакомой девушкой, но ты ты, черт возьми, каждый раз остаешься рядом.

— Я не могу

— Не смей прикрываться наследством, Чарли, — жестко перебиваю я, упираясь ладонями в мокрую плитку по обе стороны от ее головы и полностью отрезая ей путь к отступлению. — Мы оба знаем, что сейчас речь идет не о нем.

В крошечной ванной комнате становится просто невыносимо, удушающе тесно. Воздух между нашими лицами становится настолько плотным и горячим, что кажется, его можно потрогать руками, но я устал врать самому себе, устал держать эту дистанцию, которая с каждым днем превращается в пытку. Я наклоняюсь еще ниже, ловя ее прерывистое дыхание своими губами, но не касаясь их, хотя отчаянно хочу.

— Тебе ни разу не плевать, принцесса. Признай это. — Я намеренно давлю на нее, потому что ее упрямство и эта глупая стена между нами уже злят меня до безумия. — Признай, что я все еще имею на тебя влияние. Что тебе нравится, когда я рядом, когда касаюсь тебя, и ты хочешь этого так же сильно, как и я. Ты ведь устала, Чарли. Устала круглосуточно держать все под контролем, и

Она тяжело, шумно дышит и на долю секунды опускает взгляд на мои губы. Мой пульс тут же пробивает сознание, и я едва сдерживаюсь, чтобы не наплевать на все ее дурацкие правила. Я подаюсь вперед, наваливаясь всем своим телом, чувствуя, как она мягко прогибается под моим весом, хватаясь за ворот моей футболки.

Мой потяжелевший, твердый член сквозь плотную ткань джинсов упирается прямо в ее бедро, но я не сдвигаюсь ни на миллиметр. Чарли резко вздрагивает от этого явного, бесстыдного контакта, ее бедра на мгновение замирают, а затем она неосознанно, едва заметно подается навстречу, принимая это давление. Мой пах плавится от ее близости, между нами не остается свободного пространства, и то, как жадно она вжимается в меня в ответ, с головой выдает ее собственное желание.

— Отдай его мне, Чарли. – Шепотом умоляю я. — Позволь забрать твой чертов контроль, нарушить каждое твое правило и запрет, я нам ведь это обоим нужно, принцесса.

Ее пальцы судорожно сжимают ткань моей футболки на груди, а по ее шее проходит волна мелкой дрожи. Чарли буквально задыхается: ее дыхание становится рваным и горячим, а легкое платье натягивается на ее груди от каждого судорожного вдоха, который она делает прямо у моих губ.

— Признай это, — выдыхаю я ей в ее приоткрытые губы, — и я освобожу тебя от поцелуя.

Она тихо, беспомощно всхлипывает, ловя ртом воздух, и этот короткий звук сносит мне крышу, выдавая с потрохами, насколько сильно она хочет мне уступить.

— Скажи это, и ты полностью свободна, Чарли.

Глава 9. Шарлотта

Восемнадцатое июня

«Я хочу, чтобы ты ушел, Брендан»

Собственные слова снова и снова всплывают в моей голове, упрямо возвращая меня в ту тесную, душную ванную к ОРейли, пока я так отчаянно и безуспешно пытаюсь об этом не думать. Но я думаю. Думаю, об этом каждую гребаную секунду, прокручивая в памяти его хриплый голос, и искренне ненавижу себя за то, что мне вообще нужно было говорить это, защищая свой дурацкий фасад.

В лавине его слов была доля правды — слишком многое из того, что касалось Брендана, я панически не хотела «решать» самой. Я не хотела, чтобы у меня вообще был чертов выбор: делать что-то или нет, говорить колкости в ответ или промолчать, целовать его или сбежать, я просто хотела, чтобы он сам принял это решение за нас двоих, точно так же, как хотела, чтобы он как можно скорее убрался от меня подальше, пока я окончательно не растаяла в его руках.

И все же я попросила его уйти.

Маленькая городская кофейня в «Кедровой бухте» наполнена мягким, золотистым светом, пробивающимся сквозь панорамные окна. Мой круглый столик, оформленный в уютном стиле бохо с плетеным декором, кажется островком спокойствия, пока вокруг аппетитно пахнет выпечкой и свежемолотыми кофейными зернами, но прямо передо мной на деревянной столешнице лежит раскрытая папка с тяжелым, изматывающим делом о домашнем насилии.

Сегодня мой законный, честно заработанный выходной. Я изо всех сил пытаюсь зацепиться взглядом за знакомый, предсказуемый мир документов, чтобы хоть как-то выкинуть из головы те события в ванной и этот проклятый, низкий голос Брендана. Мне нужно вернуться в свой мир — мир, где справедливость измеряется не только сухими доказательствами, но и вовремя, правильно подобранным шантажом. Я лихорадочно ищу то, что гарантированно прижмет этого ублюдка-агрессора к стене и навсегда заставит его исчезнуть из жизни моей клиентки: я внимательно смотрю на фотографии страшных побоев, детальные выписки со скрытых счетов, и... внутри закипает привычный, холодный и расчетливый гнев.

Грейс — милая, улыбчивая владелица кофейни, с которой я познакомилась еще утром, как только засела здесь за работу — любезно подливает мне горячий кофе и неловко хмыкает, нарушая тишину:

— Впечатляющий рекламный ход, — произносит она, кивая на макроснимок, который я пристально изучаю последний час.

Я замираю с теплой чашкой в руке, медленно переводя уставший взгляд с документов на нее.

— Извини?

Грейс наклоняется чуть ближе к столу, аккуратным пальцем указывая на увеличенное изображение багрово-синего пятна на скуле Марии — моей подзащитной, которая до последнего клялась врачам, что просто крайне неудачно пересчитала ступеньки в собственном доме.

— Ну, этот логотип. Выглядит немного жутко, конечно, но для какого-нибудь Хэллоуина сойдет.

Я присматриваюсь ближе, практически вжимаясь лицом в снимок. Мой мозг, заточенный под сухие юридические факты, видел здесь только гематому от удара тупым предметом, но Грейс со своим свежим взглядом видит картинку целиком. В самом углу синяка, там, где удар был нанесен с самой большой силой, действительно отчетливо проступают контуры литой эмблемы. Муж Марии владеет крупной сетью кондитерских по всему штату, и его массивная фамильная печатка — это не просто семейное украшение, это его личный, узнаваемый бренд. Если эта фотография с логотипом попадет в прессу, его бизнес превратится в пепел быстрее, чем он успеет нанять лучших адвокатов города.

— Что бы ты могла прочесть на этой печатке?

— Сладкое королевство Кайла, я полагаю, — легко пожимает она плечами. — Но дело даже не в имени. Сама эмблема достаточно запоминающаяся, так что выложи кто-то это в сеть или, не знаю, увидь я подобную рекламу я бы точно их запомнила.

— Ты гений, Грейс, — я резко отодвигаю чашку в сторону, чувствуя, как мощный выброс адреналина мгновенно вытесняет всю мою сонливость. — Ты только что спасла чью-то жизнь.

— Чью-то что? — Грейс замирает на месте, непонимающе и растерянно хлопая длинными ресницами. — Разве ты не работаешь в летнем лагере?

Я смотрю на ее растерянное лицо и понимаю, что для нее это просто удачный, хоть и странный дизайн, а для меня — идеальный, сокрушительный рычаг давления. Шантаж, который гарантированно удержит этого монстра на прочной привязи до конца его дней.

— Вообще-то нет. В смысле, сейчас да, но это не моя основная работа. Я адвокат по семейным делам.

— Правда? — что-то в ее карих глазах мгновенно загорается, будто это не простое вежливое любопытство, а что-то личное и глубокое. — Это здорово.

— Да, это что-то вроде нашей семейной традиции, ну, — я слегка пожимаю плечами, аккуратно убирая снимок обратно в плотную папку. — До того, как мой дедушка решил бросить городскую жизнь и купить детский лагерь.

— И тебе это нравится?

— Мне нравится справедливость, — уточняю я. — Наверное, стоило тогда пойти по стопам предков и заняться корпоративными исками — там все куда проще и прибыльнее.

— Но ты выбрала разводы?

— Если бы только их В фирме моего отца я могла заниматься делами о домашнем насилии только благодаря инвесторам, которые подобным образом очищали свою карму, но денег все равно было недостаточно, чтобы помочь всем.

— И как ты справляешься сейчас?

— Хуже, чем прежде, — признаюсь я, глядя в окно. — Мне пришлось передать своих клиенток знакомым, которых сейчас консультирую, но это не то же самое, что помогать самой. В городе еще полно подобных дел, и

— Их здесь тоже достаточно, — бурчит Грейс себе под нос так тихо, что я едва разбираю слова за шумом кофейни.

Я уже открываю рот, чтобы переспросить, что именно она имеет в виду, но звонкий металлический колокольчик над входной дверью резко обрывает наш разговор на полуслове.

В кофейню медленно входит высокий мужчина, и пространство вокруг него будто сжимается от его присутствия: Грейс мгновенно меняется в лице при его появлении — вся ее прежняя расслабленность испаряется в секунду, сменяясь какой-то натянутой деловой сосредоточенностью, смешанной с чем-то глубоким, что я не могу точно считать по ее мимике.

— Мне пора возвращаться к работе, — с натянутой теплой улыбкой, слегка поджимая губы, она кивает мне и быстро возвращается за стойку к кассе.

Я стараюсь унять в себе это странное ощущение из-за непонимания ситуации: привычно сканирую замершую у кассы Грейс своим профессиональным взглядом, придирчиво пытаюсь понять, может ли она сама быть скрытой жертвой домашнего насилия, но на первый взгляд, на ней нет никаких достаточно видимых факторов вроде свежих синяков, царапин или нервной реакции на громкие звуки: судя по всему, владелица кафе в полной физическом норме. Но проблема лишь в том, что насилие — это далеко не всегда про физические увечья. Это может быть тонкое запугивание, постоянное унижение и другое моральное давление, которое определить вот так, с ходу, по внешнему виду — к глубокому сожалению, чертовски сложно.

Поэтому я молча оставляю визитку с номером мобильного телефона под своей пустой кружкой — чисто на всякий случай, и быстро собрав все свои вещи, я решительно выхожу на прохладную улицу, потому что мне уже пора возвращаться в лагерь.

Последние багровые лучи заката медленно догорают над пригородом Бостона, окрашивая невысокие кирпичные здания в глубокие, тревожные тона. Я нехотя открываю дверцу своего Порше и буквально заставляю себя залезть во внутрь: мне до тошноты не хочется возвращаться в лагерь. Я чувствую себя там абсолютно бесполезной! Всю мою текущую работу может без проблем выполнять кто угодно, даже какой-нибудь сообразительный четырнадцатилетний подросток с чуть более взрослым голосом для обзвона подрядчиков и с достаточно большими руками, чтобы в случае чего приколотить доску или починить забор. Я просто впустую трачу тут драгоценные месяцы своей жизни, пока могла спасать чьи-то реальные там, в городе.

Я добираюсь до лагеря уже в полной, глухой темноте. Официальный отбой для детей случилсяя буквально полчаса назад, лагерные фонари вдоль главных тропинок уже вовсю горят, бросая длинные резкие тени на землю, когда я наконец выхожу из машины и тяжело выдыхаю. Все, о чем я искренне мечтаю, медленно идя по узкой тропе до своей уединенной хижины, так это о том, чтобы поскорее принять горячий душ и смыть с себя липкую грязь от тяжелых адвокатских дел. При этом я изо всех сил стараюсь не думать о том, что, как только я окажусь в стенах своей тесной ванной, мысли о Брендане неизбежно проползут в мою голову, лишая меня остатков покоя.

Главное для меня сейчас — просто не встретить его на этой тропинке. Он, очевидно, слишком хорошо уловил контекст моего резкого «я хочу, чтобы ты ушел, Брендан», потому что последние дни старается вообще не пересекаться со мной точно так же, как и я упрямо избегаю его. Но впереди еще больше половины лета, и где-то в глубине души я прекрасно понимаю, что однаждынам все-таки придется встретиться лицом к лицу, но...

Это проклятое «однажды» случается гораздо раньше, чем мне бы того хотелось. Сворачивая от пустующей столовой к линии хижин для сотрудников, я практически нос к носу сталкиваюсь с Бренданом, который как раз выходит из одного из дальних домиков — кажется, именно там живет Эрл, наш местный повар. Мое глупое сердце мгновенно делает предательский кувырок где-то в груди: я все еще слишком отчетливо помню обжигающий жар его больших рук на своей талии, то самое возбуждение, что упиралось мне в бедро и тот его самоуверенный, опасный ультиматум. Я уже на автомате готовлюсь выдать ему очередную саркастичную колкость, чтобы привычно защитить