Наше очередное лето

Я замираю в дверном проеме, намеренно загораживая собой весь солнечный свет и заставляя комнату погрузиться в полумрак.

— Смена начнется двадцать пятого мая, остальные сотрудники будут здесь к двадцатому — к этому времени нам нужно подготовить весь лагерь, так что переодевайся. Через десять минут жду тебя у ангара.

— И что мы будем делать все это время?

— Будем учить тебя работать руками, Торн.

Я не дожидаюсь ответа: выхожу из ее душной хижины и быстрым шагом направляюсь к нужной мне постройке на краю лагеря. Электричество на центральных объектах вроде бы в норме, но перед заездом нужно подготовить дополнительные генераторы, тщательно проверить старую систему вентиляции и протестировать водопровод. Я тут же с головой берусь за привычное дело, упрямо игнорируя ноющую боль чуть ниже поясницы, и первым делом подхожу к массивным генераторам. Я забираюсь под металлический навес, беру в руки инструменты и начинаю чистить забившиеся за зиму фильтры, параллельно перебирая проводку и чиня старый пусковой клапан, который заклинило от сырости.

Так проходит около получаса — точного времени я не знаю, потому что в процессе работы почти умудряюсь забыть о том, что Торн теперь физически находится здесь и дышит со мной одним воздухом. Но тихий шорох чьих-то шагов по бетонному полу заставляет меня прерваться, и девушка наконец-то входит в ангар.

— Ты, мать твою, издеваешься? — сквозь зубы цежу я, вытирая грязные руки куском рваной тряпки. — Я сказал переодеться, а не сменить наряд на парадно-выходной.

Потому что на ней надета тонкая белая рубашка в стиле хиппи с пышными рюшами и деликатным кружевом, чересчур короткие джинсовые шорты, полностью открывающие ее длинные ноги и белые плотные гольфы, демонстративно торчащие из высоких резиновых сапог. Судя по их глянцевому виду — куплены они явно не в ближайшем супермаркете.

— И что, по-твоему, не так? — искренне недоумевает она, поправляя поля своей ковбойской шляпы.

— Это не показ мод, Чарли.

— Это резиновые сапоги двухлетней давности! Я бы ни за что не надела их в городе, и...

— Нет, — грубо перебиваю ее я, — не хочу это слушать. Делай что хочешь, мне плевать.

Я тяжело, шумно выдыхаю через нос, всеми силами стараясь унять подступившую злость и вернуть себе хотя бы крупицы контроля над ситуацией. Смотреть на ее идеально гладкие ноги в этих чертовски коротких шортах — слишком плохая, разрушительная идея для моей и без того расшатанной психики.

— Разнести дрова по хижинам персонала, — начинаю я вслух перечислять все то, что не успел сделать вчера сам из-за возни с нотариусом и наследством, — затем закончи обработку террас от термитов с седьмого домика и до самого конца, и нужно перетащить спасательные жилеты

— Да брось, Брендан. Ты не можешь быть так предвзят.

— О чем ты? — я хмурюсь, складывая руки на груди.

— Я в состоянии выполнить работу и посложнее, чем просто таскать дерево или мазать доски вонючей жижей.

— Работу «посложнее» нужно не просто выполнить, а выполнить ее хорошо, Чарли. У меня нет времени объяснять тебе, как работать гаечным ключом и почему важно не попасть себе молотком по голове.

— Тебе этого прежде не объясняли, верно?

Я замираю и все внутри скручивается в тугой узел.

— Хочешь тяжелой работы? Ладно, — я выпрямляюсь и указываю в сторону берега. — На поляне у озера заклинило автополив: струя бьет в никуда, а механизм забит песком. Развлекайся. Я уже понял, что реальной помощи от тебя не дождаться.

Торн победно вскидывает подбородок и резко разворачивается, направляясь к выходу из ангара. Я молча смотрю ей вслед, лениво гадая, через сколько минут ее белая кружевная блузка покроется грязными брызгами и станет абсолютно прозрачной от воды и песка. Внутри меня разливается злое, упрямое удовлетворение, и я мысленно даю себе обещание, что умываю руки от любой помощи этой упрямице. В чем бы она ни нуждалась — пусть сама расхлебывает то, на что напросилась.

Я же спокойно возвращаюсь к собственной работе, стараясь выкинуть из головы ее образ в этих шортах. Я методично доделываю зажигание на генераторах, вытирая пот со лба, а затем поочередно развожу их на тележке именно по тем точкам, которые не должны пострадать в первую очередь, если из-за внезапной летней грозы, сильного шторма на озере или вечных неполадок в самом городке нас снова наглухо отключат от центрального электричества. Я вожусь с этими тяжелыми железками больше часа, проверяя каждый контакт и доводя до идеала работу, которая однажды спасет весь лагерь от непогоды, и при этом я понятия не имею, справляется ли Торн.

В какой-то момент внутренний голос побеждает мое упрямство, и я останавливаюсь у края леса. Я бросаю короткий, якобы случайный взгляд в сторону поля сквозь густые ветки деревьев, просто чтобы убедиться, что она не захлебнуться в какой-нибудь луже, но

Я ловлю себя на том, что наваливаюсь плечом на ствол ближайшего дерева, скрещиваю руки на груди и просто стою в тени, наблюдая за ней. Я почти чувствую себя гребаным сталкером, но оторвать взгляд почему-то не получается. Чарли выглядит комично: она едва ли касается грязных металлических вентилей, делая это буквально двумя пальцами, будто панически боится ржавчины или микробов. Она то и дело раздраженно отмахивается от назойливых лесных насекомых и даже тратит пару секунд на то, чтобы в панике убежать от пролетающей мимо пчелы... а когда наконец возвращается обратно к трубе — с очень недовольным, перекошенным лицом пытается выгрести мокрый песок из лунки огромным листом лопуха вместо того, чтобы взять нормальную лопатку.

Раньше она не была такой неженкой. Я знал ее с пяти лет, и ее дикий, неукротимый характер был одной из главных причин, почему мы вообще сдружились в детстве. Чарли была сорванцом побольше меня самого, и, если где-то на территории лагеря случалась очередная пакость — весь руководящий состав и ее дедушка заранее знали, что за этим стоим мы двое. А что еще нужно детям на каникулах? Покидаться камнями на спор и вдребезги разбить старое окно на складе — сделано в первый же день; пробраться ночью в пустую кухню и устроить там взрыв из муки и жидкого теста — сделано дважды за смену; измазать сурового, вечно ворчащего охранника жидкими блестками, пока он крепко спит в своей будке — этот гениальный план вообще превратился в нашу ежегодную традицию, которую мы с особым азартом проворачивали следующие десять лет подряд, но мне следовало бы давно привыкнуть к тому, что если дело касается Чарли Торн — то все вокруг меняется в разы быстрее, чем мне этого хочется.

Сейчас Шарлотта— совершенно другой человек, которого я не знаю, да и она не знает меня. Мне хватило всего одной миллисекунды, чтобы распознать ее в той душной городской часовне на похоронах ее дедушки, и в той холеной молодой девушке у гроба не осталось совершенно ничего от прежней проблемной девчонки. Она стояла в дорогущем черном платье идеального кроя, с тяжелыми бриллиантами в ушах, с уложенными волосами, лежащими на плечах крупной бронзовой волной, и ее взгляд был полностью лишен какой-либо жизни. Это было вполне очевидно и понятно — мы все-таки хоронили Эдварда, но когда вчера она приехала сюда, спустя полгода после случившегося, ровным счетом ничего не изменилось. В ней все так же не было жизни.

Звонкий, оглушительный удар по чему-то металлическому резко выдергивает меня из вязких мыслей, заставляя вздрогнуть. Я уже собираюсь развернуться и пойти обратно в ангар, но взгляд невольно возвращается к Чарли и застывает. Эта упрямая девушка явно решила действовать активнее и теперь вовсю возится с ржавым, заклинившим краном — ее идеальное лицо уже перепачкано чем-то темным и маслянистым, она упорно не сдается, но окончательно теряет самообладание и со всей дури бьет тяжелым разводным ключом прямо по металлическому основанию, но внезапно раздается громкий, сухой треск — старый резиновый шланг под сильным давлением лопается, и мощная струя ледяной воды бьет ей прямо в лицо. Девушка тут же пронзительно визжит, в панике пытается прикрыться руками и отбежать в сторону, но вода бьет на все триста шестнадцать градусов высоким, ревущим фонтаном, словно прорвавшийся пожарный гидрант. Я вижу, как она в слепую пытается перекрыть дикий напор, мгновенно промокая до нитки, а ее визг не прекращается, ведь еще чуть-чуть в этой ледяной ключевой воде — и она заработает себе переохлаждение.

Я чертыхаюсь сквозь зубы и тут же бросаюсь со склона прямо к ней, чтобы вручную вырубить главный кран, но размокшая от фонтана почва под ногами уже превратилась в сплошную скользкую кашу, и я на полной скорости теряю равновесие, ноги разъезжаются, и я тяжело падаю на спину, увлекая Чарли за собой в эту грязь. Она с глухим вскриком падает сверху, оказавшись намертво прижатой к моей груди. Мы оба в секунду становимся насквозь мокрыми, измазанными в коричневой жиже и тяжело ловим ртом воздух под непрекращающимися брызгами.

Я хрипло стону от резкой боли в спине и этого чертовски неприятного, глухого удара о землю, но все, на чем успевает сосредоточиться мой мозг — это то, что она замирает на мне, переставая дышать. Ее маленькие, ледяные ладони упираются в мою грудь — как раз там, где под тонкой тканью футболки скрыт длинный, рельефный шрам от старой операции, оставшийся после нашего последнего совместного лета в этом лагере. Ее лицо оказывается слишком близко к моему, я чувствую ее прерывистое дыхание, пока она быстро бегает своими потемневшими глазами по моим чертам, пытаясь что-то судорожно анализировать, в то время как я сам слишком сильно прижимаю ее к себе, не в силах отпустить.

— Ты ты в порядке? Твоя спина, я — с неподдельной тревогой хмурится она, вглядываясь в мое лицо.

— Тебе не заплатят за фальшивую заботу, Торн. Расслабься.

Чарли тут же предсказуемо злится и начинает яростно вырываться, но мокрая от фонтана трава под нами превратилась в самый настоящий каток. Ее ноги скользят по грязи, а руками она себе не помогает — видимо, до смерти боится лишний раз испачкать свои идеальные пальчики в этой жиже, поэтому просто беспомощно и хаотично ерзает на мне, втираясь бедрами в мой чл мои мокрые джинсы.

— Ты просто невыносимый, самовлюбленный

— Прекрати ерзать, Чарли, — шиплю я сквозь зубы, чувствуя, как кровь мгновенно отливает от головы совсем не туда, куда нужно в этой ситуации. — Ты и так испортила все, что только могла.

— Это я испортила?! Я была в полном порядке, пока не заявился ты!

— Если под «в порядке» ты подразумеваешь свои жалкие попытки вычистить песок листом лопуха, то у нас с тобой явно разные словари, принцесса.

— Ты что следил за мной?!

— Проходил мимо. Наслаждался бесплатным шоу.

— Да ты извращенец, ОРейли!

— Поэтому ты продолжаешь так усердно тереться об меня?

Она вспыхивает так ярко и стремительно, что мне кажется, она сейчас действительно взорвется. Гнев в ее глазах моментально перевешивает весь ее стыд: она резко, со всей силы упирается ладонями мне в грудь, заставляя меня снова хрипло и болезненно простонать от этого резкого рывка в позвоночнике, и больше вообще не заботясь о чистоте своей одежды и маникюре, она втыкается голыми коленями в жидкую грязь прямо между моих разведенных ног и мощным рывком поднимается на ноги, попутно обдавая меня веером грязных брызг.

— Пошел ты, ОРейли!

Она круто разворачивается на месте и уходит в сторону жилых корпусов, ладонями размазывая грязь по шортам на своей заднице. Я же так и остаюсь неподвижно лежать в этой гребаной луже: насквозь мокрая футболка липнет к старому шраму на груди, травмированная спина нещадно ноет, а чертов не вовремя проснувшийся стояк все еще бешено тянет в паху от ее недавней близости, и

Это лето официально превращается в сокрушительную катастрофу — мы чудом выжили в тот жуткий шторм двенадцать лет назад, но именно это лето, кажется, действительно нас доконает.

Глава 3. Шарлотта

Восемнадцатое мая

Я стою под струями горячей воды в своей тесной, пропахшей сыростью душевой кабине, но всякий раз, когда капли стекают по моей коже, в памяти настойчиво всплывают его прикосновения. Я отчетливо помню тяжелые, мозолистые ладони Брендана на моей пояснице, его обжигающее, прерывистое дыхание на моем лице и то странное, пугающее чувство, насколько хорошо и правильно это было почти как в нашем далеком детстве, когда мы часами валялись на траве, только вот нынешние ощущения внизу живота оказываются совсем не детскими, и от этой мысли мне становится по-настоящему жарко.

Внезапно крутой напор горячей воды без предупреждения сменяется на ледяной, обжигающий холод, и я со вскриком мгновенно выворачиваю вентиль до упора. Это уже далеко не первый случай за последние дни, когда местная допотопная сантехника изощренно пытается меня убить, и прошло долгих двенадцать лет, но эта чертова лагерная вода вообще не изменилась. Она все так же покушается на мою жизнь, снова и снова сталкивает меня с Бренданом, и я изо всех сил трясу головой, откидывая мокрые волосы назад, чтобы перестать думать, как о нем самом, так и о бесконечных местных проблемах.

Потому что вся моя нынешняя жизнь — одна сплошная и неразрешимая проблема, главным пунктом в которой значится ОРейли. Этот несносный, упрямый мужчина явно искренне ненавидит меня и всеми силами собирается превратить мое пребывание в лагере в ад. За эти несколько дней я без единой жалобы выполнила абсолютно все его указания: я в одиночку перетаскала тяжелые, пачкающие смолой бревна в домики вожатых, покрыла едким лаком хижины, до синяков на руках снабдила пирс спасательными жилетами и даже до блеска прибралась в местных конюшнях. Я не ныла, не просила у него пощады, упрямо игнорировала дикую усталость в теле и сломанные под корень ногти, но Брендан ОРейли решил, что ему этого мало, и продолжил вести себя как напыщенный, самовлюбленный придурок. Он оставался подчеркнуто отстраненным, закрытым, всем своим видом выказывал недовольство моим существованием и ежеминутно вкидывал в мой адрес грубости, будто я оказалась в этой глуши по собственному желанию, но я не смогу прожить в такой удушающей обстановке три с половиной месяца, поэтому твердо решила: раз он в упор не принимает мое дружелюбие и базовую вежливость, раз он не хочет нормально общаться мы не будем общаться вообще.

Ради этого я просидела больше половины ночи за ноутбуком, практически не смыкая глаз в тусклом свете экрана: я детально расписала графики наших дежурств и создала систему «почтовых ящиков» на стене администрации для нашего бесконтактного общения, чтобы нам вообще не приходилось контактировать лично хотя бы до приезда остальных сотрудников.

Я выхожу из душа, плотно кутаясь в махровое полотенце, и расчесываю влажные бронзовые волосы, прежде чем привычными движениями уложить их в легкую, аккуратную волну и выбрать наряд на сегодня. В этой лесной глуши я переодеваюсь на дню гораздо чаще, чем в Бостоне, когда у меня на день запланировано по пять важных судебных встреч, но чистой одежды, которую не жалко испачкать в мазуте или лаке, становится все меньше. Я буквально натягиваю на себя свой последний чистый трикотажный комбинезон: он слегка маловат мне в груди, из-за чего приходится сделать глубокий вдох, чтобы с трудом застегнуть все пуговицы, подправить короткие шорты и, стараясь лишний раз не сгибаться в талии, обуться в высокие резиновые сапоги, только бы ткань не треснула по швам.

Я почти с искренним энтузиазмом толкаю дверь из своего домика, выходя наружу, но тут же натыкаюсь на Брендана и замираю на пороге от неожиданности. Он стоит небрежно навалившись своими широкими бедрами к перилам моей веранды, скрестив массивные руки на груди, и просто ждет, но вид у него такой, будто он караулил меня здесь с самого рассвета, подпирая своим задом мои деревянные балки.

— Чтоб ты знал — я не фанатка темной романтики.

— Чего?..

— Это твое преследование Мы же не собираемся играть в ролевые игры, верно?

— И кого по-твоему я играю? — как ни в чем не бывало уточняет он.

— Маньяка-преследователя?

— Оо, можешь просто звать меня своим боссом, принцесса.

— Что-то как мой босс, ты не особо торопишься чинить мне водонагреватель.

Брендан игнорирует мой выпад, лениво отрывается от моей веранды и размашистым шагом спускается вниз по ступеням так быстро, что теперь уже маньяком-преследователем становлюсь я, вынужденная буквально бежать за ним по сырой траве, чтобы успеть договорить.

— А мы не можем, ну не знаю, перенести дела на полчаса? Я еще не завтракала и

— Это не займет больше десяти минут, Чарли.

— Тем более. Разве это не может подождать?

— Если ты в состоянии починить рухнувшую вовнутрь хижины крышу за пару дней, то конечно. Позавтракай и встретимся позже, как только ты освободишься.

— Где-то прогнила крыша?

— Еще нет. Но если сегодня будет обещанный ливень — завтра третий домик останется без нее.

— И ты не мог никого нанять для этого?

— Я нанял, — грубо отзывается он, резко разворачиваясь ко мне всем своим массивным телом, отчего я едва не врезаюсь в его грудь. — Тебя. Так что будь добра — выполни свои чертовы обязанности. И, если будешь паинькой, я, так и быть, загляну к тебе вечером, починить водонагреватель. Не хотелось бы, чтобы ты выскочила из хижины голой и распугала мне всех енотов.

Брендан тут же направляется в сторону жилых секторов к нужной нам хижине, пока во мне с новой силой закипает бешеная злость вперемешку с глухим раздражением: я еще не выпила свой обязательный утренний кофе, ужасно плохо спала ночью, потому что мне казалось, будто по моему телу ползают мерзкие пауки, к тому же эта пасмурная и влажная погода заставляет огромные зеленые папоротники цепляться за мои открытые ноги, и в довершение всего — эта чертова постоянная грубость ОРейли, которая выводит меня из себя.

Я тут же срываюсь с места, обгоняя его на повороте и буквально преграждая ему путь, так что ему приходится сделать резкий шаг назад, чтобы в последний момент затормозить и не сбить меня с ног.

— Кстати о работе, Брендан, — я едва заметно сужаю глаза, упираясь кулаками в бока. — Я кое-что приготовила для того, чтобы наше общение стало более продуктивным.

— Неужели?

— Ага. — Я запускаю руку в задний карман шорт и достаю оттуда свои ночные распечатки, демонстративно разворачивая их перед его лицом. — Здесь подробные графики, зонирование ответственности и четкая система бесконтактной передачи отчетов. Нам вовсе не обязательно пересекаться чаще, чем на пять минут в день и

Брендан делает стремительный шаг ко мне, оказываясь непозволительно близко. Он резко вырывает бумагу из моих пальцев, быстро пробегает своими темными глазами по ровным строчкам и усмехается так тихо и хищно, что у меня по коже бегут крупные мурашки.

— Ты серьезно? Может, еще почтовых голубей заведем? Или будем подавать сигналы дымом, чтобы ты, не дай бог, лишний раз не увидела мою физиономию?

— Это называется профессионализм, Брендан.

— Профессионализм? — Он делает еще один тяжелый шаг вперед, буквально нависая надо мной всей своей огромной фигурой и вынуждая меня позорно отступить на шаг назад. — Ты думаешь, мне нравится нянчиться с тобой? Ты занимаешь эту должность, Чарли. Это твои прямые обязанности — быть там, где я скажу, и делать то, что я тебе прикажу.

Он демонстративно, с глухим хрустом сминает мои аккуратные листы в один плотный бумажный комок прямо у меня перед носом и делает шаг в сторону, обходя меня по траве, чтобы продолжить свой путь к нужному домику. Мне требуется пара секунд, чтобы сделать глубокий вдох, перевести дух и заставить себя не сорваться на него, стараясь изо всех сил сосредоточиться на чем угодно, кроме этого прекрасно-безобразного мужчины.

Но в лесу в эти ранние семь утра стоит глухая, пасмурная тишина. Вокруг пахнет сыростью, тяжелая влажность буквально висит в воздухе, смешиваясь с моим и без того паршивым настроением, а огромные зеленые папоротники под ногами кажутся еще более мокрыми и липкими. На этом фоне резкий, сухой треск какой-то крупной ветки в кустах заставляет меня вскрикнуть и буквально побежать по пятам за Бренданом, потому что мое испуганное воображение тут же рисует в голове все самое худшее — от гремучей змеи в траве до дурацкого лагерного призрака, о котором нам рассказывали у костра.

Я влетаю в нужный мне домик и на секунду замираю, оглядываясь по сторонам. В лагере всего двенадцать жилых домиков для детей, рассчитанных на размещение по десять-двенадцать человек в каждом, поэтому здесь до сих пор используют двухъярусные кровати, но внутри хижины планировка осталась абсолютно той же, что и двенадцать лет назад — все те же шесть двухъярусных кроватей, несколько вместительных комодов для вещей и массивное зеркало в полный рост у двери. Только теперь все выглядит в разы лучше и дороже, будто это качественная ручная работа, а не прогнившее, серое дерево тридцатилетней постройки, каким оно было раньше, и

— Хватит глазеть по сторонам, Торн, — Брендан коротко кивает подбородком в сторону высокой стремянки у стены, лениво перезаряжая тяжелый шуруповерт. — Вставай на лестницу.

— Собираешься доверить мне свой инструмент?

— Ты здесь третий день, Чарли, а уже хочешь залезть ко мне в штаны?

— Мерзавец, — я демонстративно закатываю глаза, стараясь скрыть вспыхнувшие щеки.

— Я подам тебе край балки, и ты поможешь его зафиксировать. Потом я привинчу свой край и вернусь к твоему.

— По-твоему я похожа на дровосека?..

— На его лучшего друга медведя-гризли.

— Я не подниму такую тяжесть!

— Тебе не нужно ее поднимать, принцесса, — едва сдерживая глухую злость, Брендан делает шаг вперед и аккуратно подталкивает меня к лестнице, ведя ладонью по моей пояснице, — тебе нужно лишь держать ее над своей головой, чтобы твое красивое личико не пострадало.

— Ты слишком беспокоишься о моем лице, ОРейли. Боишься, что некому будет портить тебе жизни?

— Я боюсь, что мне придется отскребать тебя от новеньких досок, а у меня нет на это времени. На лестницу. Живо. И только попробуй разжать свои руки, принцесса.

Я физически чувствую, как по всему позвоночнику пробегает мощный электрический разряд от его властного, низкого тона. Не говоря больше ни единого слова, я направляюсь к лестнице, ощущая на своей спине его тяжелый, обжигающий взгляд.

Я аккуратно поднимаюсь по узким ступенькам стремянки под самый потолок. Брендан легко подтягивает ко мне тяжелую балку, точным движением помогает затащить ее на самый верх и упереть в нужную ему точку. Затем он проделывает то же самое со своей стороной, уверенно взгромождая массивное бревно прямо над своей головой, и начинает быстро ввинчивать балку шуруповертом так, чтобы обновленная крыша держалась намертво.

Мне чертовски тяжело удерживать такой вес над своей головой, чтобы бревно случайно не соскользнуло вниз. Я сама по себе высокая, но местные потолки в хижинах просто огромные, поэтому мне приходится практически полностью подниматься на носки, напрягая все силы в попытках удержать балку. К счастью, Брендан не медлит ни секунды. Как только он заканчивает возиться со своей стороной — тут же стремительно несется через всю комнату ко мне. Он быстро поднимается на мою узкую стремянку, и здесь мгновенно становится безумно, удушающе тесно, когда он поднимает свои рельефные, мускулистые руки прямо перед моим лицом, чтобы окончательно привинтить дерево. Я судорожно задерживаю дыхание, когда его широкая, обжигающая грудь снова и снова касается моей при каждом его движении.

— Стой ровно, Чарли, — сквозь зубы выплевывает он.

Его голос вибрирует где-то у моего виска, заставляя волоски на шее встать дыбом.

— Ты издеваешься?! Это бревно весит полтонны!

— Всего сорок фунтов, Торн, и

— Это должно мне как-то помочь? Мои руки сейчас отвалятся!

Он на секунду опускает свой тяжелый взгляд прямо на меня, и я проклинаю тот момент, когда решила, что кашемировый комбинезон с глубоким квадратным вырезом — хорошая идея. С такого близкого расстояния я буквально дарю ему панорамный вид на свою грудь, которая лихорадочно вздымается от дикого напряжения и нехватки воздуха. Его кадык на шее медленно дергается, а взгляд на мгновение становится опасно темным, густым и тягучим, как сосновая смола.

— Если ты уронишь ее, Чарли, — его голос опускается до глухого, опасного рокота прямо у моих губ, — я найду способ заставить твои руки дрожать по другой причине.

— Теперь ты угрожаешь мне, ОРейли? Лучше крути свои винты быстрее, пока я

Он делает резкий, мощный рывок корпусом вверх, вжимаясь в меня своим горячим телом, чтобы окончательно зафиксировать неподатливый край. Я чувствую, как тонкая ткань моего комбинезона натягивается до своего предела, и резкий, отчетливый звук лопнувшей нитки в звенящей тишине хижины звучит как настоящий выстрел: верхняя пуговица отлетает в сторону, со звоном ударившись о зеркало в углу комнаты.