Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

Эйнар перевёл взгляд на свои руки. Правую — здоровую, не перевязанную. Левую — перевязанную, слабую, почти бесполезную. Они были бледными, почти белыми, и под кожей, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали не жилки — пустота. Та самая, которую он носил с рождения. Та самая, которую он принял, как судьбу. Та самая, которая теперь была не только его — которая принадлежала Наблюдателю, который ждал.

Он закрыл глаза. Не для того, чтобы уснуть — для того, чтобы не видеть. Но темнота под веками была такой же пустой, как и звёзды за окном. И в этой темноте, в этой тишине, в этом ожидании, он снова услышал песню пыли. Она была тихой, далёкой, почти не слышной, но она была. Она всегда была. Пыль пела о тех, кто ушёл. О тех, кто остался. О тех, кто помнил. О тех, кто забыл. О тех, кто ждал. О тех, кто не дождался.

— Ты не спишь, — сказала Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

Эйнар открыл глаза. Она сидела на кровати, свесив ноги, и смотрела на него. Её волосы — чёрные, спутанные, с седыми прядями, которых раньше не было, — падали на лицо, закрывая половину щеки. В глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было сна. Она не спала. Или спала, но сны были хуже, чем бодрствование.

— Не сплю, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится.

— Ты думаешь о завтрашнем дне? — спросила она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— Я думаю о Дрейке, — ответил он. — О том, что он скажет. О том, что он сделает. О том, что он потребует. Я думаю о том, сколько у него осталось. Месяц? Два? Или меньше? Я думаю о том, что он уже знает. Знает, что умрёт. Знает, что не успеет. Знает, что всё, что он строил сорок лет, рассыплется в пыль, когда он закроет глаза.

— Ты боишься за него? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду.

— Я боюсь за себя, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — За то, что он попросит. За то, что я не смогу отказать. За то, что я должен буду заплатить. Снова. Своей памятью. Своим временем. Своим именем.

Она встала, подошла к нему, села на подоконник рядом. Её плечо коснулось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят.

— Ты не должен платить один, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии была уверенность, которой она сама не чувствовала, но которая была нужна ему больше, чем правда. — Ты не должен тащить это бремя в одиночку. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Они сидели так, глядя на звёзды, которые были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, Эйнару показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

II

Сон пришёл неожиданно, как всегда приходит то, чего боишься больше всего. Эйнар не заметил, когда закрыл глаза — просто вдруг понял, что темнота за окном стала другой. Не звёздной — пустой. Абсолютно, всепоглощающе пустой. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел дверь.

Она была старой, дубовой, обитой чёрным железом, с тяжёлой, бронзовой ручкой в виде волчьей головы. Эйнар узнал её — это была дверь в личные покои Маршала Дрейка. Та самая, которую он видел вчера, когда капитан Ворн провёл его в зал Совета. Но теперь дверь была приоткрыта, и из щели сочился свет — тусклый, жёлтый, как от масляной лампы, которая догорает, и фитиль уже начинает чадить.

Эйнар подошёл к двери. Не хотел — не мог не подойти. Что-то влекло его туда, за эту дверь, в эту комнату, где пахло ладаном и смертью. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее инстинкта самосохранения. Сильнее всего, что он когда-либо чувствовал.

Он толкнул дверь. Она открылась без скрипа — медленно, плавно, как открываются двери в склепах, когда за ними нет ничего, кроме пустоты.

Комната внутри была маленькой, почти такой же, как его собственная. Каменные стены, каменный пол, каменный потолок. В углу — железная кровать с балдахином, на которой лежал человек. Старый, высохший, почти прозрачный, с лицом, покрытым сеткой глубоких морщин, и глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, которые смотрели в потолок и не видели ничего. Только пустоту.

Маршал Дрейк не выглядел великим воином. Он выглядел как труп, который забыл умереть.

На стене висела карта — старая, потрёпанная, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все битвы, которые Дрейк выиграл и проиграл за сорок лет войны. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой. И она умирала вместе с ним.

На столе — грубо сколоченном, из неструганых досок — стояла масляная лампа. Она горела тускло, желтоватым, почти свечным светом, и её пламя дрожало, как будто боялось погаснуть. Рядом с лампой — меч. Длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью и клинком, который помнил кровь его врагов. Меч был наточен — лезвие блестело в свете лампы, как зеркало, как лёд, как пустота.

— Входи, Пустой, — сказал Дрейк, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Я ждал тебя.

Эйнар вошёл. Остановился в трёх шагах от кровати. Посмотрел на Дрейка. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было удивления. Не было боли. Было что-то другое. Понимание. Он понимал, что это сон. Но сон, который был реальнее любой яви.

— Ты знаешь, — сказал он, и это был не вопрос — утверждение.

— Знаю, — ответил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Я всегда знал. С тех пор как ты вошёл в мой зал. С тех пор как назвал час смерти того пленника. С тех пор как посмотрел на меня своими пустыми глазами. Ты видел мою смерть, Пустой. Ты видел, когда и как я умру. Не лги. Я чувствую. У меня тоже есть дар — чуять ложь. Он слабее твоего, но он есть.

Эйнар молчал. Не подтверждал. Не отрицал. Просто стоял и смотрел.

— Я не прошу называть час, — продолжал Дрейк, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как признание, как исповедь, как прощание. — Я прошу другого. Сядь, Пустой. У меня нет сил смотреть на тебя снизу вверх.

Эйнар сел. На табурет, стоявший у кровати. Дерево было холодным, почти ледяным, как камень, как вода, как пустота.

III

— Мои сыновья мертвы, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Оба. В один год. В одной битве. Старший — Йорун — держал знамя, когда стрела вошла ему в глаз. Упал, даже не вскрикнув. Младший — Хакон — бросился поднимать знамя, и копьё пробило ему грудь. Он умер на руках у лекаря. Через три часа. В бреду. Звал мать. Мать уже была мертва. Она сошла с ума от горя и бросилась со стены. Я похоронил их всех в один день. Жену, сыновей, надежду. Сорок лет войны. Сорок лет, Пустой. И ради чего? Ради того, чтобы умереть в этой каменной клетке, окружённый запахом собственной гниющей плоти?

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пламя лампы дрожало, бросая тени на стены, на потолок, на лицо Дрейка, которое было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

— Враги, — продолжал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на горькую, холодную правду. — Ущелье Чёрного Ворона. Они убили моих сыновей. Они сожгли мои деревни. Они отравили мои колодцы. Я поклялся стереть их с лица земли. Я поклялся, что на их месте вырастет трава, и только трава. Я поклялся, что никто не вспомнит их имён. Я поклялся, и я не сдержал клятвы. Потому что они сильнее. Или я слабее. Или то и другое вместе. Я не знаю. Я только знаю, что мне не хватило времени. Или сил. Или удачи. Или всего сразу.

Он повернул голову, посмотрел на Эйнара. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было ненависти. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у Эйнара.

— Ты говорил о мести, Пустой, — сказал он. — Ты говорил, что дашь мне умереть на стенах врага. С мечом в руке. С именем на устах. Ты говорил, что я успею. Ты лгал. Я знаю. Я не успею. Я умру здесь, в этой постели. От разрыва сердца. Или от гангрены. Или от того, что просто перестану дышать. Неважно. Я умру здесь. И никто не вспомнит моего имени. Никто не споёт о моей мести. Никто не придёт на мою могилу.

Эйнар хотел ответить. Возразить. Сказать: «Это не так! Вы успеете! Я сделаю так, чтобы вы успели!». Но слова застряли в горле, как кость, как комок пыли, как память, которая не хотела исчезать, но и не могла остаться. Потому что Дрейк был прав. Он не успеет. Он умрёт здесь. И никто не вспомнит его имени. Никто не споёт о его мести. Никто не придёт на его могилу.

— Я не прошу мести, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я прошу другого. Я прошу, чтобы вы не повторили моих ошибок. Чтобы вы не тратили силы на войну, которую нельзя выиграть. Чтобы вы не убивали своих сыновей ради земли, которая не кормит. Чтобы вы не хоронили своих жён, потому что не смогли их уберечь. Я прошу, чтобы вы нашли этот проклятый Распад и уничтожили его. Чтобы вы сделали то, что не смог я. Чтобы вы дали моим людям цель, которой я не смог дать.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только пламя лампы дрожало, бросая тени на стены, на потолок, на лицо Дрейка, который улыбался — той особенной, грустной, почти прощальной улыбкой, которая бывает только у людей, которые приняли свою смерть и не боятся её.

— Я отдаю тебе «Серых Волков», — сказал Дрейк, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где говорили о смерти, о мести, о войне, но никогда — о передаче. — Триста человек. Элита. Ветераны, которые не знают страха. Они не будут слушать тебя, Пустой. Они будут смотреть на тебя. Оценивать. Испытывать. И если ты пройдёшь их испытание — они пойдут за тобой в самую пустоту. Если нет — они убьют тебя. Или бросят. Или забудут. Я не знаю. Но я даю тебе шанс. Единственный. Пользуйся им.

Эйнар смотрел на него, и в его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Дрейк не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Принятие. Он принял этот дар. Не как награду — как бремя. Не как победу — как начало.

— Я приму их, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я поведу их. Я сделаю то, что вы не смогли. Я найду Распад. Я уничтожу его. Или не уничтожу — но попытаюсь.

— Хорошо, Пустой, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Тогда иди. И не возвращайся. Сюда нельзя возвращаться. Это — комната прощания. Здесь прощаются с теми, кого любят. Здесь прощаются с теми, кого ненавидят. Здесь прощаются с собой. Я простился. Ты — нет. Иди, Пустой. И помни: ты — не спаситель. Ты — пустота. А пустота не спасает. Пустота только заполняет. Заполни их. Или не заполни — но попытайся.

Эйнар встал. Посмотрел на Дрейка в последний раз. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Было спокойствие. Спокойствие человека, который принял свою судьбу и не боится её.

Он повернулся и пошёл к выходу. Дверь открылась без скрипа. За ней была пустота. Абсолютная, всепоглощающая, без границ, без оттенков, без дна. И в этой пустоте, в этой глубине, в этом ожидании, он увидел тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла у порога, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

— Просыпайся, Пустой, — сказала тень, и голос её был голосом Наблюдателя — беззвучным, всепроникающим, древним, как сама пустота. — Тебя ждут. Твоё время ещё не пришло.

Эйнар открыл глаза.

---

Часть вторая. Утро в крепости

IV

Рассвет был серым, холодным, почти зимним. Небо над горами затянуло низкими, тяжёлыми облаками, которые не пропускали солнце, и свет был бледным, болезненно-жёлтым, как у масляной лампы, которая догорает, и фитиль уже начинает чадить. Эйнар сидел на подоконнике, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, и смотрел в окно. Его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в бледном, утреннем свете, множась, распадаясь, собираясь заново.

Ирис стояла рядом, промывая его лицо холодной водой из фляги. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — дрожали. Не от холода — от того, что она видела. От того, что она понимала. От того, что не могла не понять.

— Ты снова платил, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты видел его. Дрейка. Во сне. Ты назвал ему дату? Ты сказал, когда он умрёт?

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Я не назвал. Он не просил. Он просил другого.

— Чего? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду.

— Он отдал мне «Серых Волков», — сказал Эйнар, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где говорили о смерти, о войне, о потерях, но никогда — о передаче. — Триста человек. Элита. Ветераны, которые не знают страха. Он сказал, что если я пройду их испытание — они пойдут за мной. Если нет — они убьют меня. Или бросят. Или забудут.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — не было страха. Не было надежды. Не было усталости. Был гнев. Не на него — на себя. На свою беспомощность. На то, что она не может взять это бремя на себя. Что она — всего лишь целительница. А целительницы лечат раны, но не лечат судьбу.

— Ты не военачальник, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась ярость — глухая, тяжёлая, как удар топора. — Ты — Пустой. Ты — тот, кто видит смерти. Ты — тот, кто несёт Стекло. Ты не командовал и ротой. А теперь ты должен вести за собой триста человек? Триста ветеранов, которые старше тебя, опытнее тебя, злее тебя? Это безумие, Эйнар. Это...

— Это единственный шанс, — перебил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — У нас нет другого Домена, который согласился бы нас принять. Нет другого Маршала, который согласился бы нас слушать. Нет другой надежды. Триста человек — это армия, Ирис. Это не кучка измученных беженцев. Это солдаты, которые умеют сражаться. Которые умеют убивать. Которые умеют умирать. Они — наше спасение. Или наша могила. Но без них мы — пыль. Песня. Пустота.

Альрик проснулся от их голосов. Старик открыл глаза, сел на своём мешке, опираясь на посох. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Была усталость. Такая же глубокая, такая же тяжёлая, такая же безнадёжная, как у Эйнара.

— Ты принял их? — спросил он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья.

— Принял, — ответил Эйнар.

— Тогда готовься, — сказал Альрик, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Испытание начнётся сегодня. «Серые Волки» не любят ждать. Они не любят приказы. Они не любят чужаков. Они проверят тебя. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждый шаг. И если ты ошибёшься — они сожрут тебя. Не как врага — как слабого. А слабых они не уважают. Слабых они убивают.

Эйнар поднялся. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он стоял. Он стоял. Это было главным. Он посмотрел на Ирис, на Альрика, на контейнер со Стеклом, который стоял у двери, на стены, которые помнили войны, которых он не видел, на небо, которое было серым, холодным, почти мёртвым.

— Я готов, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

V

Капитан Ворн ждал у входа в казарму. Он стоял, опираясь на длинный, двуручный меч, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было презрения. Было что-то другое. Ожидание. Он ждал, когда Эйнар ошибётся. Когда упадёт. Когда покажет слабость.

— Маршал ждёт тебя, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Он приказал привести тебя в зал Совета. Сразу после завтрака. Иди. Не заставляй его ждать. Время уходит.

— Время всегда уходит, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я приду. Когда буду готов. Не раньше — не позже.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Жди. Я передам Маршалу, что ты будешь в полдень.

Он повернулся и ушёл. Эйнар остался один. С Ирис. С Альриком. Со Стеклом. С пустотой, которая росла внутри него с каждым днём, с каждым шагом, с каждым ударом сердца.

Они позавтракали в молчании. Сухари, вяленое мясо, вода из фляги. Еда не лезла в горло, но Эйнар заставил себя есть. Силы нужны были. Он не знал, сколько их потребуется сегодня, но знал, что они понадобятся. Или не понадобятся — но быть готовым нужно.

Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо. Она не говорила. Не спрашивала. Не упрекала. Она просто держала его. Потому что если она отпустит — он исчезнет. Рассыплется в пыль. Станет пылью. И будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не ел. Не пил. Не спал. Он только слушал — пульсацию артефакта, которая становилась всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Трещина росла. Он знал это. Чувствовал. Но не говорил никому. Не потому, что боялся — потому, что знал: правда не спасёт. Правда только убьёт надежду. А без надежды они не выживут.

---

Часть третья. Зал Совета

VI

В полдень Эйнар вошёл в зал Совета.

Он был один. Ирис осталась у казармы. Альрик остался со Стеклом. Лис и Сигни — в лагере. Только он, только посох, только седые, почти белые волосы, которые Ирис замазала золой, но зола осыпалась уже к полудню, и все видели правду.

Зал был пуст. Только Дрейк сидел на троне — высоком, железном, с волком, раздирающим пасть дракона. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было спокойствие. Спокойствие человека, который принял свою судьбу и не боится её.

— Ты пришёл, Пустой, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, но в этом хрипе не было слабости — была усталость. Усталость человека, который слишком долго сражался и наконец увидел конец.

— Я пришёл, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Ты видел мой сон, — сказал Дрейк, и это был не вопрос — утверждение. — Ты видел мою комнату. Мою кровать. Мою карту. Мой меч. Ты слышал, что я сказал. Ты знаешь, что я отдаю тебе «Серых Волков». Ты знаешь, что они будут испытывать тебя. Ты знаешь, что они могут убить тебя. Ты знаешь всё. Зачем ты пришёл?

— Чтобы сказать «да», — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Я принимаю их. Я поведу их. Я сделаю то, что вы не смогли. Я найду Распад. Я уничтожу его. Или не уничтожу — но попытаюсь.

Дрейк смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Тогда иди. Они ждут тебя во дворе. Я приказал построить их к полудню. Они знают, что ты придёшь. Они знают, что я передаю их тебе. Они ждут. Иди, Пустой. И помни: ты — не спаситель. Ты — пустота. А пустота не спасает. Пустота только заполняет. Заполни их. Или не заполни — но попытайся.

Эйнар повернулся и пошёл к выходу. Дверь открылась без скрипа. За ней был двор. И триста пар глаз, которые смотрели на него с холодным, оценивающим спокойствием.

---

Часть четвёртая. Испытание «Серых Волков»

VII

Двор был вымощен чёрным, маслянистым камнем, который блестел в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. Вокруг — казармы, склады, конюшни, кузницы. В центре — пустое пространство, где обычно строились солдаты для смотров и казней. Сегодня здесь стояли они — «Серые Волки».

Триста человек. Не больше, не меньше. В чёрных, потёртых доспехах, с волчьими головами на нашивках. В шлемах, которые скрывали лица, но не скрывали глаза. Глаза были разными — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, и тёмными, глубокими, с красными прожилками на белках. Но в них было одно — холод. Холод людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться. Которые потеряли слишком много товарищей, чтобы бояться. Которые перестали верить, потому что вера была роскошью, которую они не могли себе позволить.

Эйнар вышел в центр двора. Остановился. Положил посох на землю. Снял плащ — старый, потрескавшийся, который Ирис зашивала уже трижды. Остался в одной рубахе — серой, выцветшей, с пятнами пота и крови. Он стоял перед ними, бледный, седой, почти прозрачный, и смотрел в их глаза.

Они смотрели на него. Оценивали. Взвешивали. Считали.

— Я — Эйнар, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Пустой. Без отражения. Без тени. Без рода. Маршал Дрейк передал вас мне. Я принимаю вас. Я поведу вас. Я сделаю то, что не смог он. Я найду Распад. Я уничтожу его. Или не уничтожу — но попытаюсь.

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад. Ветераны переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в зубцах стен, и где-то далеко скрежетала точильная машина — готовили оружие к новой битве.

Потом из строя вышел один. Высокий, широкоплечий, с лицом, покрытым сеткой глубоких шрамов, и глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками. Его доспех был старше, чем у других, потёрт до блеска, но за ним чувствовалась сила — не физическая, внутренняя. Сила человека, который выжил там, где другие умирали.

— Я — Рагнар, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Капитан «Серых Волков». Маршал сказал, что ты видел Распад. Маршал сказал, что ты спустился в пустоту и вернулся. Маршал сказал, что ты — наша надежда. Я не верю в надежду. Я верю в то, что вижу. А я вижу старика с белыми волосами и трясущимися руками. Почему я должен идти за тобой, Пустой?