Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

IV

Альрик молчал. Сидел у входа в шатёр, сжимая контейнер со Стеклом, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не смотрел на Эйнара. Не смотрел на Ирис. Не смотрел на Лис. Он смотрел на контейнер, на свинцовую крышку, на бронзовые застёжки, и слушал. Слушал пульсацию артефакта, которая становилась всё громче, всё настойчивее, всё отчаяннее. Трещина росла. Он знал это. Чувствовал. Но не говорил никому. Не потому, что боялся — потому, что знал: правда не спасёт. Правда только убьёт надежду. А без надежды они не выживут.

— Альрик, — сказала Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Что ты думаешь? Стекло выдержит? Если нас атакуют? Если придётся использовать его в бою?

Альрик поднял голову. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на неё с той пугающей пустотой, которая бывает только у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить.

— Не знаю, — ответил он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Трещина растёт. С каждым часом. С каждым шагом. С каждым ударом сердца. Если мы будем использовать Стекло в бою — оно рассыплется через два-три сражения. Если не будем — рассыплется через неделю. Или через месяц. Я не знаю. Я только хранитель. Не пророк. Я не вижу будущего. Я вижу только трещины. И они растут.

Он замолчал. Ирис молчала. Эйнар молчал. Только ветер шумел в брезенте, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто нёс Стекло. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

---

Часть третья. Призрак без лица

V

Ворн рассказывал о Корвусе нехотя, как рассказывают о болезни, которую не могут вылечить, но о которой не могут молчать. Его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на страх. Не перед Корвусом — перед тем, что он знал. Перед тем, что видел. Перед тем, что не мог объяснить.

— Я видел его один раз, — сказал Ворн, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжали край стола так, что костяшки побелели. — Десять лет назад. В «Чёрном Пике». Я был капитаном стражи, меня вызвали на совет. Я вошёл в зал, а он сидел на троне. Лица я не видел — капюшон, тени, магия или просто игра света. Но глаза я запомнил. Они были пустыми. Не серыми, не голубыми, не чёрными — пустыми. Как у тебя, Пустой. Такие же. Без отражения. Без страха. Без надежды. Я смотрел в них и чувствовал, что смотрю в могилу. В свою могилу.

— Ты хочешь сказать, что он тоже Пустой? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихий, почти молитвенный вопрос.

— Я хочу сказать, что он — не человек, — ответил Ворн, и его голос стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Или перестал им быть. Легенды говорят, что он заключил сделку с чем-то древним. С чем-то, что живёт в пустоте. С чем-то, что дало ему власть над Доменами. Но власть — это не дар. Это плата. И он платит. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Как ты, Пустой. Только он не знает, зачем платит. Или знает, но не может остановиться.

Эйнар слушал, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола. Он знал этого Корвуса. Знал, не видя. Знал, как знают врага, с которым ещё не встретились, но который уже стоит у тебя за спиной. Знал, потому что Корвус был его отражением. Тем, кем он мог бы стать, если бы выбрал власть вместо памяти. Если бы продал пустоту вместо того, чтобы нести её.

— Он боится, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Он боится не меня — себя. Своего отражения. Своей пустоты. Он знает, что Распад идёт. Знает, что стены не спасут. Знает, что власть — это иллюзия. Но он не может остановиться. Потому что если он остановится — он умрёт. Исчезнет. Станет пылью. Он предпочитает убивать. Предавать. Разжигать войны. Лишь бы не смотреть в глаза правде. А правда проста: он — не Хранитель. Он — жертва. Как я. Как мы. Только он не знает этого. Или знает, но не хочет признавать.

VI

Сигни слушала, и её лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Она не верила ни в Корвуса, ни в Эйнара, ни в Распад. Она верила только в то, что видела своими глазами. А видела она, как Эйнар смотрел в пустоту и возвращался. Как Стекло пульсировало в руках Альрика. Как трещина росла с каждым днём. Как люди умирали, потому что верили. И как они продолжали идти, потому что не верили ни во что другое.

— Ты говоришь о Корвусе, — сказала она, и голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась усталость — глухая, беспросветная, как у человека, который слишком долго сражался и не знал, когда это кончится. — Но ты не сказал главного. Как с ним бороться? Как остановить его? Он не выйдет на поле боя. Не подставит голову под меч. Он будет прятаться за стенами, за наёмниками, за магией. Он будет посылать убийц, пока мы не устанем. Пока не сдадимся. Пока не умрём. Как ты собираешься победить того, кто не воюет?

— Я не собираюсь его побеждать, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Я собираюсь дойти до «Чёрного Пика». Я собираюсь встать перед его воротами. Я собираюсь сказать ему правду. Ту правду, которую он боится услышать. И тогда он сам выйдет. Или не выйдет — но его люди увидят. Увидят, что он — не бог. Не Хранитель. Не наместник. А трус, который боится правды. И они отвернутся от него. Как отворачиваются от всех, кто врёт. Потому что правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

VII

Ночью, когда шатёр опустел, а люди разошлись по своим местам — кто в дозор, кто в палатки, кто к кострам, — Эйнар остался один. Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Но она не спала. Не могла. Слишком много мыслей, слишком много страха, слишком много вопросов, на которые не было ответов.

— Эйнар, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Ты знаешь, кто такой Корвус? Не из рассказов Ворна — из пустоты. Ты видел его там? В центре бури? Среди корней Распада?

Эйнар молчал. Долго. Так долго, что Ирис начала считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Я видел его тень, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не его — тень. Она стояла за спиной Наблюдателя. Длинная, тонкая, с неестественными пропорциями. Она не двигалась — она ждала. Ждала, когда я подойду ближе. Когда коснусь Стекла. Когда стану таким же, как он. Пустым, который продал пустоту. Я не стал. Я ушёл. Но тень запомнила меня. И теперь она здесь. В указе Корвуса. В награде за мою голову. В каждом шаге, который мы делаем на северо-запад.

— Тень? — переспросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Ты хочешь сказать, что Корвус — не человек? Что он — тень Наблюдателя?

— Я хочу сказать, что он — призрак, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую пустоту. — Призрак, который не знает, что он мёртв. Он думает, что он правит. А на самом деле — им правят. Наблюдатель. Пустота. Распад. Он — не причина. Он — следствие. Как я. Как трещина в Стекле. Как песня пыли. Только он не знает этого. Или знает, но не может изменить. Потому что если он изменится — он исчезнет. А он не хочет исчезать. Он хочет жить. Даже если жить — значит убивать. Предавать. Разжигать войны. Он выбрал жизнь. Я выбрал память. Каждый выбирает своё.

---

Часть четвёртая. Приговорённые

VIII

Утром отряд двинулся в путь. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй. Люди молчали. Даже Лис не перебрасывалась короткими фразами с разведчиками. Даже Альрик не бормотал свои древние молитвы. Только шаги, скрип колёс, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным. Ирис шла рядом, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят.

«Серые Волки» шли в арьергарде, выставив двойные дозоры. Рагнар, их капитан, ехал верхом на чёрном жеребце, и его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели вдаль, туда, где за грядой холмов начиналась территория следующего Домена. Он не знал, что там ждёт. Не знал, будут ли их встречать с миром или с камнями. Знал только, что они идут. Потому что если не идти — не зачем жить. Если не идти — лучше упасть. Если не идти — лучше исчезнуть.

Альрик нёс контейнер со Стеклом, и его руки — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли, — дрожали. Не от холода — от усталости. От той глухой, беспросветной усталости, которая бывает у людей, которые слишком долго несли слишком тяжёлое бремя. Он не знал, сколько ещё протянет. Не знал, сколько протянет Стекло. Знал только, что они — одно. И если одно упадёт — упадёт другое. А если упадут оба — не останется ничего. Только пыль. Только песня. Только пустота.

Лис шла в авангарде, её единственный глаз сверкал. Она не оборачивалась — не хотела видеть, как отряд тащится за ней, как люди смотрят в землю и не поднимают глаз, как Эйнар идёт, опираясь на посох, и его лицо — бледное, измождённое, с красными прожилками на белках — становится старше с каждым днём. Она считала. Патрули, смены караулов, количество всадников на горизонте, направление ветра. Всё это было её работой. Её жизнью. Её смертью.

Сигни шла в середине колонны, сжимая нож, и её глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на каждого, кто проходил мимо, с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, которые привыкли выживать, а не верить. Она не верила в успех. Не верила в Эйнара. Не верила в надежду. Она верила только в свою руку, свой нож и свою способность исчезнуть, когда всё пойдёт не так. И она ждала. Ждала, когда Эйнар ошибётся. Когда устанет. Когда упадёт. И тогда она будет рядом. Не чтобы помочь — чтобы добить.

IX

На привале, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, Эйнар собрал командиров. Ворн, Рагнар, Лис, Ирис. Альрик остался у контейнера — он не отходил от Стекла ни на шаг. Сигни не пригласили — она не обиделась. Она была тенью. А тени не приглашают на советы.

— Мы ускоряемся, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — У нас нет времени на долгие переходы. У нас нет времени на отдых. У нас нет времени на страх. Мы должны дойти до следующего Домена раньше, чем весть о награде разлетится по всем землям. Если Корвус опередит нас — нас встретят стрелами, камнями, ядом. Если мы опередим его — мы сможем объяснить. Рассказать. Убедить. Или не убедим — но попытаемся.

— Ускориться? — переспросил Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Мы и так идём на пределе. Люди падают от усталости. Лошади хромают. Припасы тают. Если мы ускоримся — мы потеряем треть отряда за неделю. Не в бою — в переходе. Не от врага — от собственной глупости.

— Тогда мы потеряем треть, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Но остальные дойдут. А если мы не ускоримся — нас перехватят. Убьют. Разграбят. Продадут. Я выбираю потери в пути. Это честнее, чем смерть от рук наёмников.

Рагнар смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— «Серые Волки» выдержат, — сказал он, и голос его был низким, рокочущим, но в нём была сталь. — Мы не спали и дольше. Не ели и меньше. Не боялись и страшнее. Мы идём за тобой, Пустой. Не потому, что верим — потому, что у нас нет выбора. Ты — наша надежда. Или наша смерть. Какая разница? Мы идём.

Он замолчал. Эйнар молчал. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю неба, сгущались тучи — серые, тяжёлые, почти чёрные. Они обещали снег. Или дождь. Или то и другое вместе. Неважно. Они шли. Потому что если не идти — не зачем жить. Если не идти — лучше упасть. Если не идти — лучше исчезнуть. А они не хотели исчезать. Они хотели идти. До конца. Что бы ни случилось.

X

Ночью Эйнар снова не спал. Сидел у костра, глядя на угли, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, спокойным, почти механическим. Она спала — или притворялась, что спит. Альрик дремал у контейнера. Лис стояла на страже. «Серые Волки» отдыхали — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла.

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я взял их, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я взял триста человек. Я взял их судьбы. Я взял их смерти. Я обещал им цель. Я обещал им надежду. Я обещал им то, чего не могу дать. Я лгал. И они знают это. И всё равно идут. Потому что у них нет выбора. Как у меня. Как у всех. И Корвус знает это. И он боится. Не меня — себя. Своего отражения. Своей пустоты. Он знает, что мы — одно. И если я дойду — он исчезнет. Рассыплется в пыль. Станет пылью. И будет петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

---

XI

А в «Чёрном Пике», за толстыми стенами, которые не брала ни вода, ни время, ни скверна, Лорд Корвус сидел в своём кресле и смотрел на карту. Она была старой, потрёпанной, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все Домены, которые он завоевал и потерял за сорок лет власти. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой. И она умирала вместе с ним.

Он провёл пальцем по линии, которая вела к Домену Гранитных Клыков. Провёл и остановился. Палец дрожал. Не от старости — от того, что он чувствовал. Страх. Ту самую, которую похоронил вместе с сыновьями, вместе с женой, вместе со своей молодостью. Она вернулась. Слабая, хрупкая, почти невидимая. Но она была.

— Пустой, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Пустой идёт. Я чувствую. Он знает. Он видел. Он вернётся. Или не вернётся — но попытается. Я должен остановить его. Или не остановить — но попытаться. Потому что если он дойдёт — я исчезну. Рассыплюсь в пыль. Стану пылью. И буду петь вместе с ней. Вечно. Без надежды на возвращение.

Он подозвал писца. Приказал написать ещё один указ. Увеличить награду. Отправить гонцов во все Домены. Найти охотников. Купить убийц. Подкупить союзников. Уничтожить врага. Любой ценой. Или умереть, пытаясь.

Писец записывал, и его рука дрожала. Он знал, что подписывает смертные приговоры. Не только Пустому — себе. Потому что Лорд Корвус не прощал ошибок. Даже тем, кто их не совершал.

Корвус смотрел на карту, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был холод. Холод человека, который выбрал власть вместо памяти. Который продал пустоту. Который стал призраком. И теперь боялся, что другой призрак придёт и займёт его место.

— Я не сдамся, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я не сдамся, Пустой. Я не дам тебе пройти. Я не дам тебе сказать правду. Я не дам тебе спасти их. Я убью тебя. Или умру сам. Третьего не дано.

Он сжал подлокотник кресла, и пальцы его — длинные, тонкие, с идеально чистыми ногтями — впились в дерево так, что щепки полетели в стороны.

Он ждал. Как всегда ждал. У него было время. Вечность.

Но он знал: Пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью. Или не станет им. Или не станет собой. Или не станет никем.

Какая разница?

Он ждал. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Пыль пела о том, кто объявил охоту. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

А в горах, на северо-западе, отряд Эйнара шёл в темноту. Впереди было ущелье. Засада. Смерть.

Но это будет в следующей главе.

А сейчас — они шли.

И пыль пела.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 84

ГЛАВА 85. ЗАСАДА В УЩЕЛЬЕ

---

Часть первая. Горло каменного зверя

I

Ущелье открылось перед ними на исходе третьего дня после того, как весть о награде Лорда Корвуса разлетелась по лагерю, как чума. Эйнар не считал переходы — сбился со счёта после того, как память начала путать дни с ночами, а рассветы — с закатами. Он просто шёл, опираясь на посох, и чувствовал, как пустота внутри него — та самая, которая росла с каждым шагом, с каждым ударом сердца, — становилась всё более нетерпеливой. Она не болела — она ждала. Как зверь, который затаился в норе, зная, что добыча сама придёт к нему. Как память, которая знает, что её забудут, но продолжает цепляться за последние образы. Как имя, которое стирается с могильной плиты, но всё ещё различимо, если смотреть под определённым углом.

Местные проводники из «Серых Волков» называли это место «Горло Каменного Зверя». Старое название, доставшееся от тех времён, когда Домены ещё не знали Распада, а война была войной людей с людьми, а не с пустотой. Говорили, что здесь, в этих тесных, сходящихся стенах, когда-то заживо съели целый отряд кочевников — то ли камни сомкнулись, то ли земля разверзлась, то ли сам Зверь проснулся и почувствовал запах крови. Эйнар не верил в легенды. Он верил в то, что видел своими глазами. А видел он стены — чёрные, маслянистые, уходящие вверх на сотни футов, сходящиеся так близко, что в самом узком месте небо превращалось в тонкую, дрожащую щель, похожую на шрам на старой, зажившей ране.

Ирис шла рядом, её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят. Даже когда сил не оставалось. Даже когда надежда умирала. Даже когда пыль пела громче обычного, и в её песне слышались голоса тех, кто уже не мог говорить.

— Ты чувствуешь? — спросила она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Здесь что-то не так. Воздух… он слишком спокойный. Слишком мёртвый. Как перед грозой, когда даже ветер замирает, потому что знает — скоро придёт буря.

— Чувствую, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. Но в этой ровности, в этом спокойствии, была тяжесть. Тяжесть предчувствия. Тяжесть знания. Тяжесть пустоты. — Здесь недавно стреляли. Я чую запах селитры и жжёного железа. Они знали, что мы придём. Они ждали. И они готовились.

Лис, шедшая в авангарде, подняла руку — сигнал опасности. Её единственный глаз, живой, острый, почти хищный, сверкнул. Она остановилась на полшага, прислушалась, вглядываясь в серую, каменную даль. Её ноздри раздувались — она чуяла то, что не могли учуять другие. Запах страха. Запах недавней крови. Запах засады.

— Там, впереди, — сказала она, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Четыреста шагов. Поворот. Стены сходятся так, что можно проехать только по одному. Идеальное место для засады. Если они там — мы не пройдём. Или пройдём, но потеряем половину отряда.

— Тогда мы не будем проходить, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Мы выманим их. Или обойдём. Или заставим их выйти на открытое место.

— Нет, — сказал Рагнар, капитан «Серых Волков». Он подъехал на своём чёрном жеребце, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — было бледным, почти белым. В его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было спокойствие. Спокойствие человека, который видел слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. — Обхода нет. Проводники проверяли. Стены уходят вверх на сотни футов, и никто не знает, что там, наверху. Снег. Лёд. Пустота. Мы не сможем подняться. Единственный путь — через ущелье. Или назад. А назад — это смерть. Корвус отправил ещё три отряда в другие проходы. Мы отрезаны.

II

Эйнар смотрел на ущелье. На чёрные, маслянистые стены, которые блестели в свете тусклого, полуденного солнца, как зеркало, как лёд, как пустота. На узкую, дрожащую щель неба, которая напоминала ему трещину в Стекле — тонкую, почти незаметную, но смертельную. На камни, которые лежали на земле, как кости, как память, как предупреждение.

Он закрыл глаза. Провалился в пустоту. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал нити — те самые, которые видел у призмы, когда сдвигал балку, когда платил годами, когда старел на глазах. Те, которые показывают вероятности. Те, которые могут указать путь. Те, которые могут предсказать смерть.

Видение было размытым. Как треснутая линза. Как память, которая умирает. Как отражение в мутной воде. Он видел не будущее — он видел трещины. Не нити — разрывы. Не пути — пропасти. И в этих пропастях, в этой чёрной, маслянистой глубине, он снова увидел тени. Огромные, расплывающиеся, движущиеся. Они не были похожи на Сторожевых Псов. Не были похожи на Хранителя. Они были больше. Намного. Они двигались медленно, тяжело, как двигаются горы, когда время берёт своё. Как двигаются материки, когда никто не смотрит. Как двигаются боги, когда они ещё не проснулись, но уже начинают ворочаться во сне.

Но среди этих теней, в этой тьме, в этом ожидании, он увидел и другое. Людей. Много людей. С арбалетами, с камнями, с бочками, полными смолы. Они стояли на стенах — не наверху, на выступах, которые не были видны с земли. Они ждали. Они знали, что он придёт. Они знали, куда ударить. Они знали, как убить.