Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

— Наблюдатель, — прошептал он, и имя это прозвучало не как вопрос — как утверждение. — Ты здесь. Ты всегда здесь. Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

— Я использовал Стекло, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я использовал его как оружие. Я убивал им. Не людей — тени. Не тела — суть. Не память — пустоту. Я заплатил. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Но я спас их. Я спас тех, кто идёт за мной. Я спас тех, кто верит в меня. Я спас тех, кто не сдаётся. Это дорогого стоит. Или ничего не стоит. Какая разница? Я сделал это. Я не сдался. Этого достаточно.

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

---

Часть пятая. Новое знание

XIII

Утром, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, Эйнар созвал командиров. Ворн, Рагнар, Лис, Ирис. Альрик остался у контейнера — он не отходил от Стекла ни на шаг. Сигни не пригласили — она не обиделась. Она была тенью. А тени не приглашают на советы.

— Мы выиграли битву, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но мы проиграли информацию. Корвус знает, что у нас есть Стекло. Знает, что мы можем использовать его в бою. Знает, что мы опасны. Он удвоит награду. Утроит. Пришлёт больше убийц. Больше теней. Больше пустоты.

— Он боится, — сказал Рагнар, и его голос был низким, рокочущим, но в нём появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Он боится не тебя — Стекла. Не Стекла — правды. Не правды — пустоты. Он знает, что ты — его отражение. Его тень. Его смерть. И он будет пытаться убить тебя, пока не умрёт сам. Или пока не умрёшь ты.

— Тогда мы должны дойти до него раньше, чем он убьёт нас, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Мы ускоряемся. Не останавливаемся. Не спим. Не едим. Только идём. Пока есть силы. Пока есть память. Пока есть имя.

— Ты убьёшь нас, — сказал Ворн, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Люди падают от усталости. Лошади хромают. Припасы тают. Если мы ускоримся — мы потеряем половину отряда за неделю. Не в бою — в переходе. Не от врага — от собственной глупости.

— Тогда мы потеряем половину, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Но остальные дойдут. А если мы не ускоримся — нас перехватят. Убьют. Разграбят. Продадут. Я выбираю потери в пути. Это честнее, чем смерть от рук наёмников.

Он замолчал. Тишина стала плотной, как смола. Командиры переглядывались, но никто не говорил. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на краю лагеря, перекликались часовые. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто использовал Стекло. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

XIV

Отряд двинулся в путь через час. Небо было серым, низким, с рваными облаками, которые плыли медленно и важно, словно у них было много времени. Ветер дул с севера, холодный, колючий, пахнущий снегом и мёрзлой землёй. Люди молчали. Даже Лис не перебрасывалась короткими фразами с разведчиками. Даже Альрик не бормотал свои древние молитвы. Только шаги, скрип колёс, редкий кашель. И тишина. Та самая, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня.

Эйнар шёл первым. Его ноги дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле. Но он шёл. Он шёл. Это было главным. Ирис шла рядом, и её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании, было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память. Память о том, что он не один. Что его держат. Что его помнят. Что его любят.

— Ты знаешь, что Корвус не остановится? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Ты знаешь, что он пришлёт ещё убийц? Ещё теней? Ещё пустоты?

— Знаю.

— И ты всё равно идёшь?

— Иду, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Потому что если я не пойду — они победят. Не Корвус — пустота. Не пустота — забвение. А я не хочу быть забытым. Я хочу, чтобы меня помнили. Не как героя — как человека, который не сдался. Это всё, что я могу оставить после себя. Не имя — память. Не жизнь — пример. Не победу — попытку.

Она сжала его руку — холодную, дрожащую, но живую — и не отпускала. Пальцы её — тонкие, бледные, с обломанными ногтями, с тёмными пятнами на коже — переплелись с его пальцами, и в этом переплетении, в этой тесноте, в этой боли, было что-то, от чего Эйнару стало тепло. Не телом — тем местом, где раньше было сердце. Где теперь была пустота. Но даже пустота может чувствовать тепло. Если это тепло — чужое. Если это тепло — память. Если это тепло — любовь.

XV

А в «Чёрном Пике», за толстыми стенами, которые не брала ни вода, ни время, ни скверна, Лорд Корвус сидел в своём кресле и смотрел на карту. Она была старой, потрёпанной, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все Домены, которые он завоевал и потерял за сорок лет власти. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой. И она умирала вместе с ним.

Гонец стоял на коленях, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Он не поднимал глаз. Боялся. Знал, что Корвус не прощает неудач. Даже тем, кто не виноват.

— Они прошли, — сказал гонец, и голос его дрожал — от страха, от усталости, от того, что он не мог остановиться. — Пустой… он использовал Стекло. Он обрушил стену. Наши люди… они исчезли. Не умерли — исчезли. Стали пылью. Песней. Пустотой. Мы не смогли остановить его.

Корвус молчал. Долго. Так долго, что гонец начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом Корвус медленно поднялся, опираясь на трость — чёрную, маслянистую, с набалдашником в виде ворона. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был холод. Холод человека, который выбрал власть вместо памяти. Который продал пустоту. Который стал призраком. И теперь боялся, что другой призрак придёт и займёт его место.

— Пустой использовал Стекло, — повторил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Значит, он умеет не только смотреть. Он умеет и убивать. Это… это меняет всё.

Он подошёл к окну. Посмотрел на запад, туда, где за горами, за лесами, за пустошами, шёл его враг. Его отражение. Его тень. Его смерть.

— Я не сдамся, Пустой, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я не дам тебе пройти. Я не дам тебе сказать правду. Я не дам тебе спасти их. Я убью тебя. Или умру сам. Третьего не дано.

Он сжал подлокотник кресла, и пальцы его — длинные, тонкие, с идеально чистыми ногтями — впились в дерево так, что щепки полетели в стороны.

Он ждал. Как всегда ждал. У него было время. Вечность.

Но он знал: Пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью. Или не станет им. Или не станет собой. Или не станет никем.

Какая разница?

Он ждал. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

Пыль пела о том, кто объявил охоту. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

А в горах, на северо-западе, отряд Эйнара шёл в темноту. Впереди был следующий Домен. Следующий Маршал. Следующая надежда.

Или смерть.

Какая разница?

Они шли.

И пыль пела.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 85

ГЛАВА 86. ОБРАТНАЯ СТОРОНА СИЛЫ

Часть первая. Падение

I

Мир рухнул не сразу. Сначала была тишина — та особенная, звенящая тишина, которая наступает после того, как стихает грохот обвала, и ты понимаешь, что оглох не от грохота, а от того, что внутри, в самой глубине, что-то оборвалось. Эйнар стоял на коленях посреди моста, и его правая рука, только что касавшаяся Стекла, всё ещё была вытянута вперёд, туда, где только что была стена. Пальцы дрожали — мелко, нервно, в такт сердцу, которое колотилось где-то в горле, но с каждым ударом всё слабее, всё реже, всё беспомощнее.

Он не чувствовал боли. Не чувствовал холода. Не чувствовал ничего, кроме пустоты, которая росла внутри него с каждым днём, с каждым шагом, с каждым ударом сердца. Но теперь эта пустота была не просто отсутствием — она была присутствием. Присутствием того, что он сделал. Той платы, которую он заплатил. Того Стекла, которое на мгновение стало его частью, а теперь уходило, оставляя после себя не пустоту — прозрачность.

Он посмотрел на свои пальцы — правой руки, той самой, которая касалась артефакта. Кожа была бледной, почти белой, но не такой, как обычно — не больной, не усталой, а странно гладкой, как полированный камень, как стекло, как поверхность зеркала, в котором никто никогда не отражался. Он пошевелил пальцами. Они слушались, но движение было чужим, как будто не он управлял ими, а кто-то другой, кто-то, кто знал его тело лучше, чем он сам.

— Эйнар? — голос Ирис прозвучал где-то далеко, как будто она говорила из другой комнаты, из другой реальности, из другого времени. — Эйнар, ты... ты жив?

Он хотел ответить, но не смог. Не потому, что не было сил — потому, что слова потеряли смысл. В этой прозрачности, в этом холоде, в этом новом, чужом ощущении собственного тела, слова были лишними. Они были пылью, которую сдувает ветер, прежде чем она успеет осесть.

Он попытался встать. Опираясь на правую руку — ту самую, стеклянную, — он упёрся ладонью в камень. Ладонь была холодной, и он чувствовал не просто холод — он чувствовал структуру камня. Каждую трещину, каждый излом, каждый микроскопический выступ, который касался его кожи. Это было неправильно. Слишком правильно. Слишком подробно. Слишком... реально.

А потом он упал.

Не как падают усталые или раненые — как падает мешок с песком, как падает камень, как падает надежда, когда понимаешь, что она была ложью. Просто в какой-то момент его ноги перестали держать, и он рухнул на колени, потом на бок, потом на спину, глядя в серое, низкое небо, которое кружилось над ним, как хищная птица, выбирающая момент, чтобы клюнуть.

— Эйнар! — крикнула Ирис, и этот крик прорвал тишину, как меч прорывает кожу. Она бросилась к нему, упала на колени рядом, схватила за плечи, приподняла. Его голова безвольно запрокинулась назад, и она увидела его лицо — бледное, почти прозрачное, с тёмными кругами под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и смешивалась с потом, стекая на камни, впитываясь в трещины, исчезая, как исчезает память, когда некому её помнить.

— Не смей, — прошептала она, и голос её дрожал — от страха, от усталости, от любви, от отчаяния. — Не смей, слышишь? Не смей умирать. Не здесь. Не сейчас. Не так.

Она прижала ухо к его груди.

Тишина.

Не та тишина, которая бывает, когда человек дышит редко и глубоко, и сердце бьётся тихо, но бьётся. Абсолютная. Пустая. Такая же, как в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами, и он умирал вместе с ними. Такая же, как в зале Хранителя, когда иллюзия счастья разбилась о правду, и правда оказалась тяжелее лжи. Такая же, как в центре бури, когда Наблюдатель смотрел на него и выбирал — коснуться или отпустить.