Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

— Чего ты хочешь, Пустой? — спросил он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он боялся услышать ответ. — Зачем ты пришёл? Не говори о Распаде. Не говори о спасении мира. Говори о себе. Чего ты хочешь?

— Я хочу вашу армию, — сказал Эйнар, и слова эти прозвучали странно, чужеродно в этом месте, где говорили о войне, о смерти, о мести, но никогда — о торговле. — Две тысячи копейщиков. Пять сотен конных лучников. Проводников через перевалы. Капитана Ворна в распоряжение. И право беспрепятственного прохода через ваши земли.

— Армию? — переспросил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на холодную, презрительную усмешку. — Ты хочешь мою армию, Пустой? Армию, которую я собирал сорок лет? Армию, которая стоит мне половины казны и всех моих бессонных ночей? Армию, которая — единственное, что осталось у меня после смерти сыновей? Ты хочешь забрать у меня единственное, что у меня есть?

— Я хочу не забрать — одолжить, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Я верну их. Или не верну — но они умрут не зря. Они умрут, сражаясь с Распадом. А не в вашей домашней войне, которая длится уже сорок лет и не принесла ни одной победы, достойной этого имени.

— Ты смеешь судить мою войну? — Дрейк приподнялся на локтях, и в его глазах загорелся огонь — не тот, который согревает, другой, который сжигает. — Ты, который не знаешь, что такое потерять сына? Ты, который не хоронил жену? Ты, который не видел, как твои земли жгут, а людей уводят в рабство? Ты смеешь говорить, что моя война — домашняя? Это война за выживание, Пустой. За право дышать. За право называться людьми. И я выиграю её. Или умру, пытаясь.

— Вы умрёте, пытаясь, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Это я и предлагаю. Сделать так, чтобы вы умерли, пытаясь. Не в этой клетке — на стенах ваших врагов. С оружием в руках. С именем на устах. С местью, которая наконец свершится.

---

Часть вторая. Испытание

IV

Дрейк смотрел на Эйнара долго, изучающе. Его глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — скользили по седым волосам, по бледному, измождённому лицу, по старой, потрескавшейся одежде, по посоху, на который опирался Эйнар. В этом взгляде не было ненависти — было что-то другое. Жадность. Не к власти — к надежде. К надежде, которую он похоронил вместе с сыновьями, вместе с женой, вместе со своей молодостью.

— Ты говоришь о мести, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную осторожность. — Ты говоришь о том, чтобы я умер на стенах врага. Но ты не сказал главного. Как я узнаю, что успею? Как я узнаю, что не умру завтра, не сделав ни шага к своей цели? Как я узнаю, что ты не врёшь?

— Я — Пустой, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я вижу смерти в отражениях. Я могу назвать час вашей смерти. Вы узнаете, сколько у вас осталось ночей. И вы успеете. Я сделаю так, чтобы вы успели. Это моя часть сделки. Я называю дату. Вы даёте армию.

Дрейк молчал. Его пальцы — скрюченные, с пожелтевшими ногтями — барабанили по подлокотнику. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы. Эйнар ждал. Не торопил. Не дышал.

— Докажи, — сказал наконец Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую решимость. — Не словами — делом. У меня есть человек. Пленник из Ущелья. Он умирает. Лекари говорят, что он не доживёт до утра. Назови час его смерти. Если ошибёшься — ты умрёшь. Я лично перережу тебе горло. Если назовёшь верно — я подумаю над твоим предложением.

— Приведите его, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

V

Пленника ввели через четверть часа.

Это был молодой мужчина, лет двадцати пяти, с чёрными, слипшимися от крови волосами и лицом, покрытым синяками и ссадинами. Его живот был вспорот — лекари зашили рану наспех, грубыми стежками, но даже сквозь повязку сочилась сукровица, смешанная с гноем. Запах был таким же, как от ноги Дрейка — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Гангрена. Она уже началась. И остановить её было нельзя.

Пленник не стоял — его держали двое стражников, поддерживая под руки. Его глаза — тёмные, глубокие, с красными прожилками на белках — смотрели на Эйнара с той пугающей пустотой, когда человек перестал бояться, потому что страха больше не осталось. Он не просил пощады. Не молил о смерти. Просто ждал. Ждал, когда всё кончится.

— Смотри, Пустой, — сказал Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на холодную, оценивающую усмешку. — Смотри и называй час. Если ошибёшься — ты мой.

Эйнар подошёл к пленнику. Остановился в шаге. Посмотрел в его глаза — тёмные, глубокие, почти чёрные. В них не было надежды. Не было страха. Была только усталость. Та самая, которую Эйнар видел в своих глазах каждое утро, когда смотрел в мутное зеркало у костра. Усталость человека, который прошёл слишком далеко, чтобы повернуть назад, и слишком много потерял, чтобы сожалеть.

— Как тебя зовут? — спросил Эйнар, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как вопрос, на который он не знал ответа.

— Кай, — ответил пленник, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Сын Торвальда из Ущелья. Разведчик. Меня поймали три дня назад. Я не скажу вам ничего. Даже под пытками. Так что не пытайся, старик.

— Я не пытаю, — сказал Эйнар, и он протянул руку — правую, здоровую, не перевязанную — и коснулся лба Кая. Пальцы были холодными, почти ледяными, и кожа под ними была горячей — лихорадка уже началась, тело боролось с заражением, но борьба была проиграна заранее.

Он закрыл глаза. Провалился в пустоту.

---

Часть третья. Прикосновение к смерти

VI

Пустота была здесь, всегда здесь, ждала его, как ждала Наблюдателя, как ждала конца. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

Эйнар не уходил глубоко — только коснулся поверхности, только заглянул за край, только позволил пустоте внутри себя отозваться на пустоту снаружи. Он искал нить — ту самую, тонкую, серебристую, пульсирующую, которая вела от этого человека к его смерти. Не к будущему — к неизбежности. Не к выбору — к концу.

Нить была чёрной. Не серебристой, как у живых. Чёрной, как обсидиан, как вода в колодце мёртвой деревни, как пустота, которая ждала его в конце. Она пульсировала слабо, едва заметно, как пульсирует умирающий уголь, когда ветер стихает, и пламя не знает, гореть дальше или уступить тьме.

Эйнар коснулся нити — не пальцами, той частью себя, которая была пустотой. Она отозвалась болью. Не физической — метафизической. Болью человека, который умирал. Болью его матери, которая не знала, что сын уже не вернётся. Болью его отца, который проклинал войну, но не мог остановиться.

Видение пришло не сразу. Сначала — образы. Размытые, рваные, похожие на сны, которые забываешь, когда просыпаешься. Лицо женщины — старой, с морщинами, глубокими, как трещины в камне, и глазами, которые плакали так долго, что слёзы кончились. Дом — маленький, деревянный, с покосившейся крышей, у края ущелья. Ребёнок — девочка, лет пяти, с чёрными, как смоль, волосами и серьёзными, взрослыми глазами.

Потом — холод. Стена. Каменная, чёрная, маслянистая. Он стоял перед ней, и его руки были пусты — не было оружия, не было надежды, не было имени. Он ждал. Ждал, когда стрела войдёт в грудь. Когда клинок перерубит шею. Когда смерть придёт и заберёт его.

И она пришла.

Не стрела. Не клинок. Тишина. Тишина, которая была плотнее любой ночи, тяжелее любого камня. Она вошла в него, как нож входит в тело, как правда входит в душу, как пустота входит в имя. И он упал. И не встал.

Эйнар открыл глаза.

Его лицо было мокрым от пота, несмотря на холод. Из носа текла кровь — тёмная, густая, почти чёрная — и капала на каменный пол, отражаясь в свете масляных ламп, множась, распадаясь, собираясь заново. Пальцы дрожали. В затылке пульсировало — не видение, память о видении. Тяжёлая, липкая, как смола.

— Четыре часа, — сказал он, и голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Он умрёт через четыре часа. На рассвете. Сердце остановится. Не от раны — от заражения. Кровь отравилась три дня назад, когда ему вспороли живот. Ни один лекарь не спасёт его. Ни один маг не вылечит. Он умрёт в час, когда петухи пропоют первый раз. И перед смертью он увидит лицо своей матери. И дочери. Он увидит дом у края ущелья. И он улыбнётся.

Кай смотрел на него, и в его глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — был страх. Не перед смертью — перед тем, что этот старик, этот седой, измождённый незнакомец, знал о нём то, чего не мог знать никто. Знало только его сердце. Только его память. Только его пустота.

— Откуда... — прошептал он, и голос его сорвался, превратился в хрип, в кашель, в проклятие, которое не могло вырваться наружу. — Откуда ты знаешь про дочь? Я никому не говорил. Никогда. Ни одной живой душе.

— Я — Пустой, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я вижу смерти. И то, что за ними. Я вижу вашу мать, Кай, сын Торвальда. Она умерла три года назад. Она ждёт вас. И дочь ваша — она жива. Она вырастет. Она никогда не узнает, как вы умерли. Только то, что вы не вернулись. Это всё, что я могу вам сказать. Простите.

Он отвернулся и пошёл к выходу. Стражники не останавливали его. Дрейк смотрел ему вслед, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Уважение.

---

Часть четвёртая. Сделка

VII

Дрейк ждал его у трона. Он не смотрел на часы — в зале не было часов. Он смотрел на дверь, в которую ушёл Эйнар, и считал удары своего сердца.

Четыре часа прошли. Рассвет наступил. Петухи пропели.

Стражник вошёл в зал, его лицо было бледным, почти белым. Он поклонился Дрейку, и голос его дрожал — от страха, от удивления, от того, что он видел то, чего не должно было случиться.

— Маршал, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Пленный... Кай... он умер. Час назад. Сердце остановилось. Лекари говорят — заражение. Ничего не могли сделать.

Дрейк молчал. Долго. Так долго, что стражник начал нервничать, переминаться с ноги на ногу.

— Позовите Пустого, — сказал наконец Дрейк, и голос его был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает у зверя, когда он чует добычу, но не знает, нападать или ждать.

Эйнар вошёл в зал через несколько минут. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — была усталость. Глубокая, тяжёлая, почти бездонная усталость человека, который победил, но не знает, стоила ли победа тех усилий.

— Ты назвал час, — сказал Дрейк, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Ты не ошибся. Ты доказал свой дар. Теперь скажи: сколько осталось мне?

— Не сейчас, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Сначала сделка. Вы даёте мне армию. Я называю дату. Если я ошибусь — вы ничего не теряете, кроме горстки солдат, которые всё равно умрут в вашей войне. Если я прав — вы успеете отомстить. Это честно.

— Честно? — переспросил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Ты просишь у меня армию, Пустой. Армию, которую я собирал сорок лет. Армию, которая стоит мне жизни. И ты называешь это честным?

— Я называю это сделкой, — ответил Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Вы даёте мне то, что у вас есть. Я даю вам то, что у меня есть. Не жизнь — смерть. Своевременную. Осмысленную. Такую, о которой будут слагать песни. Вы умрёте на стенах ваших врагов, Маршал. С мечом в руке. С именем на устах. Вы умрёте так, как мечтали умереть, когда были молоды. Я даю вам эту смерть. А вы даёте мне шанс спасти тех, кто ещё может жить.

Тишина стала плотной, как смола. Дрейк смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Решение. Он принял его. Не смирился — принял. Как принимают неизбежное, когда понимают, что бороться бесполезно, но и сдаваться — нельзя.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я дам тебе армию. Не всю — пятую часть. Пять сотен копейщиков. Две сотни конных лучников. Проводников. Капитана Ворна — он будет подчиняться тебе. Если моё время ещё не пришло — я дам остальных, когда ты назовёшь дату. Если пришло — ты получишь всё. Потому что мёртвому армия не нужна. Она нужна живым. А ты — жив, Пустой. Пока да.

Он подозвал писца — старика в чёрной, поношенной мантии, с лицом, покрытым пигментными пятнами, и пальцами, скрюченными от артрита. Диктовал указ — медленно, чётко, с расстановкой, как диктуют завещание, когда чувствуют, что время истекает.

— Я, Маршал Дрейк, правитель Домена Гранитных Клыков, повелеваю: передать под командование Пустого, именуемого Эйнаром, пять сотен копейщиков из гарнизона Восточных ворот, две сотни конных лучников из личной гвардии, а также проводников, знающих все тропы через перевалы. Капитану Ворну — подчиняться приказам Пустого до особого распоряжения Маршала. Указ вступает в силу немедленно.

Писец записал, протянул пергамент Дрейку. Маршал подписал — дрожащей рукой, но твёрдо. Поставил печать — тяжёлую, бронзовую, с изображением волка, раздирающего пасть дракона. Печать щёлкнула, и этот звук — сухой, металлический — прозвучал как выстрел, как приговор, как надежда.

Эйнар взял пергамент. Сложил. Спрятал за пазуху.

— Вы получите своё, Маршал, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я вернусь. До вашей смерти. Я назову вам час. И вы успеете. Клянусь пустотой.

— Не клянись тем, чего не понимаешь, Пустой, — ответил Дрейк, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Иди. Я буду ждать.

---

Часть пятая. Выход

VIII

Эйнар вышел из зала. Ноги не держали — он опирался на посох, и каждый шаг давался с трудом, как будто шёл не по каменному полу, а по жидкой грязи, которая засасывала, тянула вниз, не отпускала. Кровь из носа остановилась, но на губах остался металлический привкус — вкус пустоты, вкус смерти, вкус платы.

Ирис ждала у ворот. Увидела его — бледного, седого, с красными пятнами на лице от крови, которую она не успела вытереть, — и шагнула навстречу. Подхватила под руку. Повела к лагерю. Не спрашивала. Не говорила. Только сжимала его локоть — крепко, почти больно, как будто боялась, что если отпустит, он упадёт и не встанет.

— Ты назвал дату? — спросила она, когда они отошли достаточно далеко, чтобы стражники не слышали.

— Нет, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я назвал дату смерти пленника. Этого хватило, чтобы он поверил. Остальное — потом.

— Пленника? — переспросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Ты использовал свой дар на пленнике? Зачем? Чтобы доказать то, что он и так знал? Ты заплатил, Эйнар. Я вижу. Твои волосы... их стало больше. Белых. Седых. Мёртвых. Ты заплатил за человека, который всё равно должен был умереть.

— Я заплатил за армию, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — За пять сотен копейщиков. За две сотни лучников. За проводников. За Ворна. Это дёшево, Ирис. Очень дёшево. Я мог заплатить больше. Я заплатил мало.

— Ты заплатил собой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую правду. — Каждый раз, когда ты используешь дар, ты платишь собой. Своей памятью. Своим временем. Своим именем. Сколько у тебя осталось, Эйнар? Сколько ещё платёжек ты выдержишь? Одну? Две? Ни одной?

Он не ответил. Не мог. Не хотел. Правда была тяжелее любого клинка, тяжелее любой лжи, тяжелее любой пустоты. Но он не мог сказать её. Не потому, что боялся — потому, что знал: если он скажет, она не выдержит. А если она не выдержит — он останется один. А один в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе.

— Пойдём, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Нас ждут. Нам нужно готовиться к маршу. Завтра на рассвете мы выступаем.

IX

Ночью Эйнар не спал. Сидел у костра, глядя на угли, и слушал песню пыли, которую никто, кроме него, не мог слышать. Ирис спала в палатке — или притворялась, что спит. Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Лис стояла на страже, её единственный глаз сверкал в темноте. Сигни спала — или притворялась, что спит.

Эйнар смотрел на звёзды. Они были чужими, далёкими, почти мёртвыми. И в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Наблюдатель, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Ты смотришь. Ты ждёшь. Ты помнишь. Зачем? Почему ты не оставишь меня? Почему ты не дашь мне умереть? Почему ты не дашь мне исчезнуть?»

Тень не ответила. Только рука на плече стала тяжелее. Только пустота внутри стала глубже. Только песня пыли стала громче.

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я обманул Дрейка, — подумал он, и мысль эта была холодной, как лёд, как вода, как пустота. — Я сказал, что его отец ждёт его там, в пустоте. Я сказал, что он гордится. Но там никого нет. Только я. Только Наблюдатель. Только пустота. Но пусть он умрёт счастливым. Это единственное, что я могу дать ему за его солдат».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

---

X

В крепости, в Зале Совета, Маршал Дрейк сидел на троне и смотрел на карту.

Она была старой, потрёпанной, с выцветшими чернилами и потёртыми краями. На ней были отмечены все битвы, которые он выиграл и проиграл за сорок лет войны. Все крепости, которые он сжёг и которые сожгли у него. Все тропы, по которым ходили его разведчики и разведчики врага. Карта была его жизнью. Его памятью. Его надеждой.

Дрейк провёл пальцем по линии границы — там, где начиналась территория его врагов, Ущелья Черного Ворона. Провёл и остановился. Его палец дрожал. Не от старости — от того, что он чувствовал. Надежду. Ту самую, которую похоронил вместе с сыновьями, вместе с женой, вместе со своей молодостью. Она вернулась. Слабая, хрупкая, почти невидимая. Но она была.

— Я успею, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как клятва. — Я успею. Я увижу их пепел. Я умру на их стенах. Я сделаю это. Клянусь.

Он приказал слугам наточить меч.

Впервые за десять лет он попросил поставить его на ноги — протез, кожаный, с железными вставками, который лекари сделали для него ещё тогда, когда нога была цела. Протез был неудобным, тяжёлым, он натирал культю, и каждый шаг отзывался болью. Но Дрейк не жаловался. Он встал. Сделал шаг. Второй. Третий.

Меч был тяжёлым — длинный, двуручный, с чёрной, маслянистой рукоятью и клинком, который помнил кровь его врагов. Дрейк взял его в правую руку — левая не держала, пальцы не сгибались, — и взвесил. Меч был лёгким. Лёгким, как надежда. Как память. Как пустота.

— Я готов, — сказал он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

На рассвете, когда солнце поднялось над горами, разогнав утренний туман, Эйнар и его отряд вышли из лагеря. Пять сотен копейщиков и две сотни конных лучников ждали их у Восточных ворот, построившись в походные колонны. Капитан Ворн, верхом на чёрном жеребце, смотрел на Эйнара с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое бывает только у людей, привыкших командовать тысячами.

— Куда прикажешь вести, Пустой? — спросил он, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице.

— На северо-запад, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — К следующему Домену. К следующему Маршалу. К следующей надежде.

Они пошли.

А в крепости, на стене, стоял Маршал Дрейк, опираясь на меч, и смотрел им вслед. Его лицо было бледным, почти прозрачным, и в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего никто не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Спокойствие.

Он знал, что умрёт. Но он знал и то, что успеет. Успеет отомстить. Успеет увидеть пепел. Успеет умереть так, как мечтал умереть всю жизнь.

Этого было достаточно.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 82

ГЛАВА 83. КОМНАТА ПРОЩАНИЯ

---

Часть первая. Ночь перед прощанием

I

Эйнар не спал. Это уже перестало быть событием — его бессонница стала такой же привычной, как собственное дыхание, как пульсация Стекла за спиной, как шепот пыли, которую никто, кроме него, не слышал. Он сидел на каменном подоконнике в отведённой ему комнате, прислонившись спиной к холодной, шершавой стене, и смотрел в чёрное, звёздное небо через узкое, забранное решёткой окно. Звёзды были чужими, далёкими, почти мёртвыми — такими же, как в ту ночь, когда он стоял на краю плато и впервые увидел руку Наблюдателя на своём плече.

Комната была маленькой, тесной, как каменный мешок. Казарма для младших офицеров, которых никто не ждал обратно. Стены — грубо обтёсанный базальт, с пятнами сырости, похожими на карту неведомой страны. Пол — каменные плиты, стёртые до блеска тысячами сапог. В углу — железная кровать с тонким, колючим одеялом, на которой спала Ирис. Она свернулась калачиком, поджав колени к животу, и её лицо — бледное, усталое, с тенями под глазами, которые залегли так глубоко, что, казалось, никогда не исчезнут, — было спокойным. Не безмятежным — спокойным той особенной, военной тишиной, когда человек научился спать урывками, между тревогами, между ударами сердца.

Эйнар смотрел на неё, и в груди — там, где пустота пела свою тихую, тоскливую песню — что-то шевельнулось. Не боль — сожаление. Он сожалел о том, что втянул её в это. О том, что не смог уберечь. О том, что она шла за ним, потому что верила, а вера её, возможно, была ошибкой. Ирис была целительницей. Она должна была лечить раненых в тихих, безопасных лазаретах, а не тащиться через горы с армией, которая могла рассыпаться в любой момент, как песок сквозь пальцы.

Рядом с кроватью, на деревянном ящике, стоял контейнер со Стеклом. Альрик спал у двери, положив голову на мешок с сушёными травами, и его пальцы — тонкие, бледные, с суставами, которые выпирали, как камни из высохшей земли, — подрагивали во сне. Старик не отдыхал — он замерзал. Или истекал. Или просто ждал, когда всё кончится. Как все. Как он. Как они.