Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 6

— Хорошо, целительница, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Я открою ворота. Я впущу вас. Но с условием: Пустой, ты и старик войдёте первыми. Оружие оставите страже. Стекло понесёте с собой, но никто, кроме вас, не прикоснётся к нему. Остальные останутся здесь, под охраной. Если Маршал решит, что вы достойны разговора — вы войдёте. Если нет — вы уйдёте. Или не уйдёте — умрёте. Какая разница?

— Никакой, — согласился Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на усталую, горькую усмешку. — Мы согласны. Открывай ворота.

Часть третья. Город, который не живёт

V

Внутренний двор заставы оказался больше, чем казался снаружи. Вымощенный чёрным, маслянистым камнем, он блестел в свете факелов, как зеркало, как лёд, как пустота. Вокруг — казармы, склады, конюшни, кузницы. Ни одного дерева, ни одного куста, ни даже мха, который цепляется за камни в самых бесплодных местах. Только камень. Только железо. Только война.

Эйнар шёл медленно, опираясь на посох, и чувствовал, как на него смотрят. Десятки глаз — из окон, из-за углов, из щелей в стенах. Глаза солдат, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться чужакам. Глаза женщин, которые потеряли мужей, сыновей, отцов, и теперь смотрели на мир с той пугающей пустотой, когда человек перестал бояться, потому что страха больше не осталось. Глаза детей, которые никогда не видели ничего, кроме войны, и не знали, что такое мир.

Солдаты стояли вдоль стен, сжимая оружие, и их лица — молодые, старые, усталые, испуганные — смотрели на Эйнара с тем холодным, оценивающим любопытством, которое бывает только у людей, которые видели слишком много чужаков и слишком много смертей. Они не доверяли. Они боялись. И они ждали. Чего — не знали. Приказа? Выстрела? Чуда?

Капитан Ворн провёл их через двор к центральной башне — высокой, чёрной, с узкими окнами-бойницами, из которых торчали наконечники арбалетов. Внутри было темно, сыро, пахло старым деревом, маслом и ещё чем-то, от чего у Ирис сжалось горло. Смертью. Старой, терпеливой, голодной смертью, которая ждала в каждой тени, в каждой трещине, в каждом вздохе.

— Подождите здесь, — сказал капитан Ворн, указывая на каменную скамью у стены. — Я доложу Маршалу. Если он захочет вас видеть — он позовёт. Если нет — вы уйдёте. Или не уйдёте — умрёте. Какая разница?

— Никакой, — сказал Эйнар, и он сел на скамью, положив посох поперёк колен. Ирис села рядом. Альрик остался стоять, сжимая контейнер со Стеклом, и его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.

Время тянулось медленно, тяжело, как патока. Ирис считала удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом — десять, двадцать, пятьдесят. Она сбилась со счёта на втором десятке, перестала считать, просто ждала. Ждала, когда дверь откроется. Когда их позовут. Когда всё решится.

Эйнар закрыл глаза. Провалился в пустоту. Не глубоко — так, чтобы коснуться поверхности, не падая на дно. Он искал нити — те самые, которые видел у призмы, когда сдвигал балку, когда платил годами, когда старел на глазах. Те, которые показывают вероятности. Те, которые могут указать путь. Но видение было размытым. Как треснутая линза. Как память, которая умирает. Как отражение в мутной воде. Он видел не будущее — он видел трещины. Не нити — разрывы. Не пути — пропасти. И в этих пропастях, в этой чёрной, маслянистой глубине, он снова увидел тени. Огромные, расплывающиеся, движущиеся. Они не были похожи на Сторожевых Псов. Не были похожи на Хранителя. Они были больше. Намного. Они двигались медленно, тяжело, как двигаются горы, когда время берёт своё. Как двигаются материки, когда никто не смотрит. Как двигаются боги, когда они ещё не проснулись, но уже начинают ворочаться во сне.

Дверь открылась через час.

Из неё вышел слуга — старый, сгорбленный, в чёрной, поношенной ливрее, с лицом, которое видело слишком много, чтобы удивляться, и слишком мало, чтобы надеяться. Он поклонился — не низко, почтительно, но без подобострастия.

— Маршал Дрейк согласен принять вас, — сказал он, и голос его был сухим, шуршащим, как осенние листья. — Но только Пустого. Женщина и старик останутся здесь. Стекло останется здесь. Оружие останется здесь. Вы войдёте один.

— Это не обсуждается, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ирис идёт со мной. Альрик остаётся со Стеклом. Если Маршал боится двух безоружных людей — он не Маршал, а трус. А с трусами я не говорю.

Слуга смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Хорошо, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость. — Идите оба. Но помните: одно резкое движение — и вы умрёте. Не я — стража. Не стражники — арбалеты. Не арбалеты — стены. Это место не прощает ошибок.

Он повернулся и пошёл вверх по лестнице. Эйнар и Ирис — за ним.

VI

Лестница была узкой, крутой, вырубленной прямо в толще стены. Ступени стёрлись от тысяч ног, которые поднимались и спускались по ним много лет, много десятилетий, много веков. Воздух был спёртым, тяжёлым, пахло камнем, маслом и ещё чем-то — сладковатым, приторным, почти тошнотворным. Запахом лекарств. Запахом старости. Запахом смерти, которая задержалась, но не ушла.

Эйнар поднимался медленно, опираясь на посох. Каждая ступень давалась с трудом — ноги дрожали, колени подкашивались, затекшие мышцы горели огнём. Но он шёл. Не останавливался. Не оглядывался. Не боялся. Ирис шла рядом, её плечо касалось его плеча, и в этом прикосновении, в этом молчании, в этом ожидании было что-то, от чего Эйнару становилось тепло. Не телом — тем местом, где раньше была пустота. Где теперь была память.

Они поднялись на третий этаж, прошли по длинному, тёмному коридору, мимо запертых дверей, мимо стражников, которые стояли неподвижно, как статуи, как изваяния, как память. Слуга остановился перед последней дверью — тяжёлой, дубовой, обитой чёрным железом. Постучал. Три раза. Коротко. Резко. Как отдают честь.

— Войдите, — раздался голос из-за двери. Старый, хриплый, с металлическими нотками, как у человека, который слишком много кричал на полях сражений. Голос, который привык подчинять. Голос, который не знал поражений. Голос, который боялся только одного — времени.

Слуга открыл дверь, посторонился. Эйнар шагнул вперёд. Ирис — за ним.

Комната была большой, но почти пустой. Каменные стены, каменный пол, каменный потолок. В углу — железная кровать с балдахином, на которой лежал человек. Старый, высохший, почти прозрачный, с лицом, покрытым сеткой глубоких морщин, и глазами — светлыми, почти бесцветными, с точечными зрачками, которые смотрели на Эйнара с тем холодным, оценивающим спокойствием, которое бывает только у людей, которые видели всё и не боятся ничего.

Маршал Дрейк не встал, не протянул руки, не пригласил сесть. Он просто лежал, опираясь на подушки, и смотрел. В его взгляде было что-то, от чего даже Ирис, которая не боялась никого, почувствовала холод в спине. Не угроза — оценивание. Он оценивал их. Как оценивают врага перед битвой. Как оценивают союзника перед сделкой. Как оценивают мясо на рынке.

— Ты — Пустой, — сказал он, и голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком много кричал на полях сражений. — Тот, у кого нет отражения. Тот, кто нёс смерть в каждый Домен, где появлялся. Тот, кто спустился в бездну и вернулся оттуда с меткой на плече. Тот, кто пришёл просить у меня помощи. Ты не похож на героя. Ты похож на труп. Почему я должен верить трупу?

— Потому что я — не труп, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я — человек, который видел Распад изнутри. Который знает, как он дышит, как он двигается, как он думает. Который знает, как его остановить. У меня есть Стекло. У меня есть план. У меня есть люди, которые верят мне. Я пришёл не просить — я пришёл предлагать. Либо вы объединяетесь с нами, либо вы умираете. Выбирайте, Маршал. Время не ждёт.

Маршал Дрейк смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно приподнялся на локтях, и Эйнар увидел, что его тело было не просто старым — оно было сломанным. Левая нога отсутствовала ниже колена, правая рука висела плетью, на груди — глубокий, багровый рубец, который не зажил до конца. Он выглядел как человек, который должен был умереть много лет назад, но отказался. И теперь доживал, дожидался, доживал.

— Ты смел, Пустой, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на холодную, оценивающую усмешку. — Я не встречал таких смелых. Или таких глупых. Время покажет. Ты говоришь о Распаде, которого я не видел. Ты говоришь о Стекле, которое я не трогал. Ты говоришь о плане, который я не слышал. Зачем ты пришёл, Пустой? Чего ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы вы открыли ворота, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я хочу, чтобы вы дали мне армию. Я хочу, чтобы вы объединили Домены. Я хочу, чтобы мы остановили Распад. Вместе. Или не вместе — но попытались.

Маршал Дрейк молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом он медленно откинулся на подушку, закрыл глаза.

— Уходите, — сказал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как приговор. — Я подумаю. Приходите завтра. И без печати. Я хочу видеть вас, а не ваши знаки отличия. Я хочу слышать вас, а не голос ваших предков. Я хочу понять, кто вы, а не кем вас сделали. Приходите завтра. Утром. Один. И без оружия. Мы поговорим.

Эйнар смотрел на него долго, изучающе. В его глазах — серых, усталых, с красными прожилками на белках — было что-то, чего Маршал не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Принятие. Он принял этот разговор. Не как победу — как шаг. Не как результат — как начало.

— Хорошо, Маршал, — сказал он, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Я приду завтра. Один. Без оружия. Без печати. Без Стекла. Только я и вы. И мы поговорим. О жизни. О смерти. О том, что остаётся, когда всё остальное исчезает.

Он повернулся и пошёл к выходу. Ирис — за ним. Слуга закрыл дверь. Стражники застыли на постах. Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад.

Часть четвёртая. Ночь перед разговором

VII

Они вернулись в лагерь, когда луна поднялась над горами, бледная, холодная, почти мёртвая. Люди спали — кто в палатках, кто прямо на земле, подстелив под себя плащи и сёдла. Кто-то похрапывал, кто-то стонал во сне, кто-то просто лежал с открытыми глазами, глядя в чёрное, звёздное небо, и ждал рассвета.

Эйнар сел у костра, который разожгли в центре лагеря. Ирис села рядом, положила голову ему на плечо. Альрик сидел у контейнера со Стеклом, сжимая посох. Лис стояла на страже, её единственный глаз сверкал в темноте. Сигни спала — или притворялась, что спит.

— Ты пойдёшь завтра? — спросила Ирис, и голос её был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар.

— Да, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Он опасен, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду. — Он не верит нам. Он ищет выгоду. Он использует нас. И когда мы станем не нужны — он избавится от нас. Как от мусора. Как от пыли. Как от пепла.

— Знаю, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

— Тогда зачем ты идёшь? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на усталую, горькую обиду.

— Потому что это единственный шанс, — сказал Эйнар, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на ледяную, звенящую уверенность. — Не для нас — для них. Для тех, кто не может сражаться. Для тех, кто не может бежать. Для тех, кто не может надеяться. Я иду, потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не сдаются.

Он замолчал. Ирис молчала. Только ветер шумел в скалах, и где-то далеко, на стенах заставы, перекликались часовые. И пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно. Пыль пела о том, кто нёс Стекло. О том, кто не сдался. О том, кто помнил. Даже когда память хотела умереть. Даже когда пустота звала. Даже когда надежда была так близко — рукой подать.

Эйнар смотрел на звёзды, и в одной из них, в самой яркой, в самой холодной, ему показалось, что он увидел отражение. Не своё — чужое. Тень. Длинную, тонкую, с неестественными пропорциями. Она стояла за его спиной, и её рука лежала на его плече. Не давила — держала. Как хозяин держит своё.

«Завтра будет новый день, — подумал он. — Новая битва. Новая ложь. Новая надежда. А сегодня — сегодня я отдохну. Впервые за много дней. Впервые за много недель. Впервые за много жизней. Я отдохну, чтобы завтра идти дальше. Потому что если не отдохнуть — не хватит сил. А если не хватит сил — не дойти до конца. А если не дойти до конца — не зачем было начинать».

Он закрыл глаза. Увидел темноту — не ту, абсолютную, всепоглощающую, которая ждала его в конце, а ту, внутреннюю, которая была его личной, никем не тронутой пустотой. Она не пульсировала — она дышала. В такт его дыханию. В такт его сердцу. В такт той песне, которую пела пыль.

«Я не знаю, что будет завтра, — подумал он. — Но я знаю, что я буду там. Я буду дышать. Я буду сражаться. Я буду помнить. Потому что если не я — никто. Потому что если не сейчас — никогда. Потому что я — Пустой. А Пустые не сдаются».

Он уснул под утро — тяжело, беспокойно, с открытыми глазами, которые смотрели в пустоту и не видели ничего. Только тень. Только руку на плече. Только песню пыли. И тишину. Которая ждала. Которая всегда ждала. У которой было время. Вечность.

Но он знал: Пустой не остановится. Пустой будет идти. Пустой будет идти, пока не дойдёт до конца. Или не упадёт. Или не исчезнет. Или не станет пылью. Или не станет ею. Или не станет собой. Или не станет никем.

Какая разница?

Он шёл. Он сделал. Он не сдался.

Этого достаточно.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 81

ГЛАВА 82. ПОСЛЕДНЕЕ СРАЖЕНИЕ МАРШАЛА

---

Часть первая. Зверь в железной клетке

I

Эйнар стоял перед дверью в зал Совета и чувствовал запах смерти.

Она сочилась из-под тяжёлых, дубовых створок, смешиваясь с ароматами ладана, которым слуги тщетно пытались перебить гнилостное амбре, въевшееся в камень, в дерево, в саму память этого места. Запах был сладковатым, приторным, почти тошнотворным — запах гангрены, которую не могли остановить ни маги, ни лекари, ни молитвы. Эйнар знал этот запах. Он нюхал его в лагере Гарма, когда раненые умирали в палатках, и никто не успевал убрать тела до того, как они начинали разлагаться. Нюхал в Зеркальном Склепе, когда отражения умирали тысячами, и смерть их была не физической — метафизической, но пахла так же. Нюхал в зале Хранителя, когда иллюзия счастья разбилась о правду, и правда пахла именно так — сладковатой, приторной, тошнотворной гнилью человека, который уже не жив, но ещё не умер.

Стражники, стоявшие по обе стороны двери, смотрели на него с тем холодным, оценивающим презрением, которое бывает только у людей, привыкших судить о чужаках по их одежде, по их оружию, по их роду. А у Эйнара не было ничего. Старый, потрескавшийся плащ, который Ирис зашивала уже трижды. Посох из чёрного, маслянистого дерева — память о лагере Гарма, где он получил его из рук умирающего воина, который прошептал: «Возьми, Пустой. Ты дойдёшь дальше, чем я». Сапоги, подвязанные верёвками, потому что подошвы прохудились ещё на подступах к заставе. И седые, почти белые волосы, которые Ирис каждое утро замазывала золой, но зола осыпалась уже к полудню, и все видели правду.

Капитан Ворн вышел из-за двери, и его лицо — грубое, обветренное, с глубоким шрамом через левую щёку — было бледным, почти белым. Он смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Было презрение. Холодное, спокойное, почти вежливое презрение человека, который привык командовать тысячами и не привык подчиняться нищим оборванцам без рода и имени.

— Маршал согласился говорить с тобой, — сказал Ворн, и голос его был низким, рокочущим, как камни, которые перетирают друг друга в водяной мельнице. — Но если ты солгал о печати Ордена — если эта женщина, назвавшаяся целительницей, украла её или получила обманом — твоя голова будет на стене через час. Я сам отрублю её. Не палач. Не стражник. Я. Потому что я не люблю, когда мне лгут, Пустой. А ты выглядишь как тот, кто врёт каждое второе слово.

— Я не лгу, капитан, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я не умею лгать. Ложь требует сил, которых у меня нет. Я говорю только правду. Или молчу. Выбирайте, что вам неприятнее.

Ворн смотрел на него долго, изучающе. Потом медленно кивнул — так кивают, когда слышат правду, которую знали, но боялись признать.

— Иди, — сказал он, и посторонился, открывая дверь.

II

Зал Совета оказался больше, чем казался снаружи. Огромное, пустое помещение, вырубленное прямо в толще скалы. Стены — чёрный, маслянистый камень, блестящий в свете масляных ламп, как зеркало, как лёд, как пустота. Пол — каменные плиты, стёртые до блеска тысячами ног, которые ходили по ним много лет, много десятилетий, много веков. Потолок терялся в темноте, и Эйнару казалось, что он смотрит в бездонный колодец, у которого нет дна.

В центре зала, на возвышении из трёх ступеней, стоял трон.

Он был сделан из чёрного железа — кованого, грубого, без единого украшения. Ни золота, ни серебра, ни драгоценных камней. Только железо. Только сила. Только память о битвах, которые выиграл и проиграл тот, кто сидел на этом троне. Подлокотники были стёрты до блеска — ладони, которые сжимали их в минуты гнева, в минуты боли, в минуты отчаяния, оставили свой след. Спинка трона была высокой, прямой, и на ней, выбитое в металле, виднелось изображение — волк, раздирающий пасть дракона. Герб Домена Гранитных Клыков. Символ войны, которая длилась так долго, что никто уже не помнил, с чего она началась.

Маршал Дрейк сидел на троне, и он не выглядел великим воином.

Он выглядел как труп, который забыл умереть.

Лицо его было серым, почти пепельным, с сеткой глубоких морщин, которые прорезали кожу, как трещины прорезают старый, высохший лёд. Глаза — светлые, почти бесцветные, с точечными зрачками — смотрели на Эйнара с той холодной, оценивающей пустотой, которая бывает только у людей, которые видели слишком много смертей, чтобы удивляться, и слишком много лжи, чтобы верить. Левая рука лежала на подлокотнике неподвижно — пальцы были скрючены, ногти пожелтели, кожа висела мешками. Правая рука сжимала подлокотник с такой силой, что костяшки побелели, побелели, стали почти прозрачными.

Ноги его были скрыты тяжёлым, шерстяным пледом — тёмно-зелёным, с вышитым гербом Домена. Но Эйнар чувствовал запах. Тот самый. Сладковатый, приторный, почти тошнотворный. Гангрена. Она шла от ног, от левой ноги, которая, по слухам, была ампутирована трижды, но каждый раз гниль возвращалась, поднималась выше, к колену, к бедру, к тазу. Лекари говорили, что если отрезать снова — Дрейк умрёт на столе от потери крови. Маги говорили, что если прижечь скверну огнём — он умрёт от боли. Никто не говорил правду. А правда была проста: Маршал Дрейк умирал. Медленно. Болезненно. Неумолимо. И он знал это.

— Ты — Пустой, — сказал Дрейк, и голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком много кричал на полях сражений, который глотал пыль и кровь, который не умел говорить тихо, потому что всю жизнь его слушали только тогда, когда он кричал. — Тот, у кого нет отражения. Тот, кто нёс смерть в каждый Домен, где появлялся. Тот, кто спустился в бездну и вернулся оттуда с меткой на плече. Тот, кто пришёл просить у меня помощи. Ты не похож на героя. Ты похож на труп. Почему я должен верить трупу?

Он не пригласил сесть. Не предложил говорить. Не поздоровался. Просто смотрел, и в его взгляде было что-то, от чего Эйнар вдруг вспомнил Наблюдателя — те же пустые, светлые глаза, тот же холод, то же ожидание. Дрейк был человеком, но в нём было что-то нечеловеческое. Что-то, что смотрело на мир сквозь призму ненависти, которая длилась дольше, чем жизнь большинства людей в этом зале.

— Потому что я — не труп, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я — человек, который видел Распад изнутри. Который знает, как он дышит, как он двигается, как он думает. Который знает, как его остановить. У меня есть Стекло. У меня есть план. У меня есть люди, которые верят мне. Я пришёл не просить — я пришёл предлагать. Либо вы объединяетесь с нами, либо вы умираете. Выбирайте, Маршал. Время не ждёт.

— Время всегда ждёт, — усмехнулся Дрейк, и усмешка его была страшнее любого крика — кривой, асимметричный оскал, который обнажил жёлтые, сточенные зубы. — Время — единственное, что у меня есть, Пустой. Я сижу на этом троне сорок лет. Сорок лет я смотрю на карты, слушаю донесения, подписываю приказы. Сорок лет я воюю с соседями, которые хотят отгрызть кусок моей земли. Сорок лет я жду. Жду, когда они устанут. Жду, когда умрут. Жду, когда я умру. Время — мой союзник, Пустой. Или мой враг. Я ещё не решил.

— Ваше время кончилось, — сказал Эйнар, и голос его стал тише, почти шёпотом, но в этой тишине каждое слово звучало как удар. — Не потому, что Распад идёт. Не потому, что я пришёл. Потому, что ваша нога сгнила. Лекари отрезали её трижды, но гангрена поднялась выше колена. Вы не встаёте с трона не потому, что не хотите — потому, что не можете. Вы умрёте, Маршал. Через месяц. Через два. Какая разница? Вы умрёте здесь, в этой каменной клетке, не сделав того, ради чего жили сорок лет.

III

Тишина стала плотной, как смола, как та настойка немоты, которую влила в него Хельга у ворот Терновой Гривы много лет назад.

Дрейк смотрел на Эйнара, и в его глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было страха. Был гнев. Холодный, тяжёлый, почти невыносимый гнев человека, которому сказали правду, которую он знал, но которую никто никогда не произносил вслух. Его правая рука, сжимавшая подлокотник, дрожала. Пальцы впились в железо так, что костяшки побелели, побелели, стали почти прозрачными.

— Ты смеешь, — прошипел он, и голос его стал выше, острее, почти истеричным. — Ты, нищий оборванец без рода, без имени, без тени, смеешь говорить мне о моей смерти? Ты, который не командовал и взводом, не водил и роту в бой, не держал в руках ничего тяжелее посоха, смеешь судить меня? Я — Маршал Дрейк, Пустой. Мой род старше, чем три южных королевства вместе взятые. Мои предки строили эти стены, когда твои предки ещё в пещерах прятались. Я выиграл семнадцать сражений. Я потерял два. Я видел, как умирают мои сыновья — оба, в один год, в одной битве. Я видел, как моя жена сошла с ума от горя и бросилась со стены. Я видел всё, Пустой. А ты видел только свою пустоту. И ты смеешь говорить мне о смерти?

— Я видел не свою пустоту, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Я видел вашу. Она здесь, в этом зале. Она в запахе вашей гниющей ноги. В ваших глазах, которые смотрят на карты, но не видят ничего, кроме упущенных возможностей. В ваших руках, которые сжимают подлокотник, потому что не могут сжать меч. Вы боитесь не смерти, Маршал. Вы боитесь, что умрёте, не успев. Не успев отомстить тем, кто убил ваших сыновей. Не успев увидеть пепел на их стенах. Не успев сказать им: «Я победил». Вы боитесь, что ваша война закончится не вашей победой — вашей смертью. А смерть — это не победа. Смерть — это конец.

Дрейк молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять. Потом медленно откинулся на спинку трона, закрыл глаза. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду.